15. Диагноз

Монотонный гул вентиляции вернул её в сознание раньше, чем она успела понять, где находится. Потом где-то далеко щёлкнуло реле. Мира лежала на спине. Подушка была твёрдой, простыня неприятно кололась об кожу. Веки разлепились с трудом. Свет падал сбоку — жёлтая полоса сквозь жалюзи, прямо на подушку. В луче медленно кружилась пыль. Она потёрла лицо, коснулась пластыря на скуле. Повернула голову. Слева капельница, трубка уходит к локтю. Справа тумбочка: стакан воды и блистер от таблеток. Больше ничего. Мира поднесла кисть к лицу. Кожа вокруг катетера посинела — тёмное пятно, как капля чернил на бумаге. Потом перед глазами всплыл образ. Салон машины. Кожаное сиденье. Чужое тепло рядом – такое теплое, что она не хотела от него отстраняться. Итачи. Она сама к нему прижималась, или он держал её? Кадр оборвался, как старая киноплёнка. Она перевела взгляд на вторую руку. Костяшки сбиты, кожа содрана, под ногтями запеклась бурая корка. Будто руки принадлежали не ей. Пальцы потянулись к шее — там саднило, нащупала рубец. То ли от верёвки, то ли от плети. Что же на самом деле случилось? В голове всплыл голос – не тот бархатный, к который убаюкивал. Другой. Без интонации, будто приказ: «Подготовьте тело». Мира зажмурилась. Слова не уходили — застряли как осколок. Чьё тело? Её? Нет. Нет, это не так. Это не про неё! Итачи сам вытащил её из кошмара. Отогрел. Привёз сюда. Люди, которые хотят тебя уничтожить, не делают этого. Они не укрывают тебя. Не протягивают руку. Итачи не такой. Она повторяла это себе снова и снова, с каждым разом чуть убедительнее. Знала, что цепляется за эту веру. Но другого у неё не было. Только слепая надежда в этого человека. В палате стояла та тишина, в которой не спрячешься. Только монитор отсчитывал удары. Опираясь на локоть, она попыталась встать. Комната тут же поплыла, к горлу подкатила горькая слюна с привкусом препаратов. Она переждала, села, свесила ноги — пятки коснулись холодной плитки. Клиника. Медцентр Харуно? Взгляд остановился на металлической двери с матовым стеклом. Из коридора донеслись шаги. Потом два мужских голоса. Один громкий, ворчливый. Второй глуше, с хрипотцой. Слов было не разобрать, только напряженные интонации. Потом сквозь приглушённый гул отчётливо послышалось: «…ещё не очнулась». Тишина. Монитор у кровати запищал чаще – ритм сбился, стал неровным. Это о ней. Мира встала. Ноги были ватными, она вцепилась в край кровати, чтобы не осесть. На матовом стекле двери виднелись два неподвижных силуэта. Она сделала шаг. Нога подкосилась, но она успела упереться рукой об холодную стену. Подойдя к двери, она медленно опустилась на колени. Ледяная плитка пробрала сквозь тонкую ткань сорочки. Мира прижалась спиной к двери — осторожно, чтобы не задеть — и так же медленно сползла ниже, чтобы силуэты за стеклом не заметили её. Прижала ухо к металлу, к узкой щели между рамой и стеклом. Потянуло сквозняком, и голоса стали чуть отчётливее. — Какая залупа… Сидим тут полдня, и ни хера не делаем. А сам Итачи свалил в эту чёртову кремацию! Холод от плитки разлился по телу. Кремация. Значит кто-то умер. Онемевшей кистью она судорожно сжала край сорочки. Задержала дыхание. — Это приказ Итачи-сана. Не скули, Хидан. ( Второй голос был полной противоположностью первому – низкий и тягучий.) — Да не скулю я. Ты сам подумай, Кисаме. На кой ему всё это? Я знал, что Итачи гуманист с большой буквы , но чтобы так печься за эту… Эту? Мира выдохнула сквозь зубы. Итачи печётся. Зачем влиятельному человеку из Совета так стремительно следить за ней? И точно ли забота ли это? Кисаме ответил ровно, без интонации: — Итачи-сан знает, что делает. — Да ну, — Хидан сплюнул, послышался влажный звук. — Переборщил он с этой важностью. На его месте я бы просто взял и… Голос оборвался. Тишина затянулась. Паника накрыла внезапно — не от слов, а от того, как они оборвались. Она резко отстранилась от двери. Щека всё ещё горела от холодного металла. Услышали? Она дёрнулась назад. Нога скользнула по плитке, равновесие ушло — колено с глухим стуком ударилось об пол. Мира попятилась на четвереньках, не разбирая направления, лишь бы успеть добраться до дальнего угла. Вжалась спиной в кровать. Дышала ртом — тихо и часто. Не отводила взгляда от двери. За дверью раздалось короткое ворчание Хидана. Силуэты поднялись и ушли в глубину коридора. Она с облегчением выдохнула. Воздух вышел с болью, будто держала его слишком долго. Мира осталась сидеть на полу — спиной к кровати, на холодной плитке. Мысли возвращались к Итачи снова и снова. Он уехал на кремацию – значит, кто-то умер. Из-за неё? Неужели она виновата? Итачи сказал что она была не в себе и даже накинулась на него. Значит она опасна… Поэтому тот мужчина злился? Думать об этом было невыносимо, а не думать – ещё хуже. Дверь открылась без стука. Прервав её мысли. Мира вздрогнула и вжалась в кровать — но вошла женщина лет сорока. Волосы стянуты в тугой пучок, халат белый. Она окинула взглядом Миру, сидящую на полу, и не удивилась. Смотрела так, как смотрят на проблемного пациента. — Вставайте, — сказала она нейтрально. — Пол холодный. Простудитесь. Не спросила, почему она там сидит. Мира поднялась, села на кровать. Докторша пододвинула стул. — Хотите знать, что с вами? Мира кивнула. Этого сейчас ей хотелось больше всего. — Головные боли, тошнота, провалы в памяти. — она не стала ждать ответа. — Вас привезли в состоянии острого психотического эпизода. Кризис миновал, но последствия остались. Психотического. Мира открыла рот, но врач продолжила: — Провалы в памяти это диссоциативная амнезия. Защитный механизм. Психика блокирует то, что не может переработать. — Память вернётся? — голос у Миры вышел хриплым. Докторша помолчала секунду. — Обычно да. Не сразу. По частям. Иногда само со временем, иногда что-то провоцирует – запахи, звуки, места. Короткая пауза. — Но если будете насильно тянуть – навредите себе. Они молчали несколько минут. Докторша что-то вносила в планшет, Мира смотрела в стену. — Итачи-сан оплатил вам полный пансион, — произнесла она, не отрываясь от экрана. — Палата, обследование, лекарства, круглосуточное наблюдение. Мира ничего не сказала. Он привёз. Он оплатил. Надо быть благодарной — это очевидно. Но почему от этого не легче? Что-то тихо саднило изнутри, не давая успокоиться. Итачи был влиятельным человеком. Ранее она верила, но после слов тех двоих.. Вообще такие люди редко делают что-то просто так. Что ему нужно взамен? Или он просто следит, чтобы она не… — Почему он? — вырвалось само. Докторша вскинула бровь, эта была первая живая реакция за всё время. — Я врач, Мира-сан. Мне откуда знать? Она пролистала что-то в планшете. — Выпишу антидепрессанты и лёгкое снотворное. Сейчас в крови сильные успокоительные, отсюда слабость. —Завтра перейдём на поддерживающую терапию. Мира прижала пальцы к вискам, зажмурилась — и всплыла яркая картина: — Маки, — прошептала она. — Я помню маки. И парк. А дальше– темнота. — Не надо — голос стал строже. — Ваша психике и памяти сейчас нужен покой, а не усилие. Она как кость должна срастись сама. Докторша встала, убрав планшет. — Завтра утром повторный осмотр. Постарайтесь выспаться. Она уже была у двери, когда остановилась. Помедлила секунду, не больше. — Мира Танака. Мира подняла глаза. Докторша смотрела на неё. Что-то мелькнуло в лице и пропало. Она покачала головой и отвернулась. — Ничего. Отдыхайте. Дверь закрылась. Мира сидела на краю кровати и только сейчас заметила стул у окна – он был за ширмой. На нём, в тёмном пакете, лежала её сумка. Она ходила с ней в академию. Подошла, достала с пакета. Молния на сумке заела – потом поддалась. Первыми на простыню легли схемы парка. Она помнила, как чертила их–дотошно, с пометками. Теперь края помяты, по углам тёмные засохшие пятна. Грязь или кровь, ей не понять. Мира быстро отложила их в сторону. Следом фотографии. Качели, фонари, пустая аллея. Фотоаппарата в рюкзаке не было. Телефона тоже. Где же он? Она перерыла всё, проверила карманы. Пусто. Мира сжала сумку. Без телефона она без связи. Мама сейчас наверняка звонит. Внутри поднялась горечь и тоска. Что сказать? Как ей всё объяснить? Она не хотела её пугать – но как сильно хотелось просто услышать голос. Друзья. Наруто скорее всего не знает. Самуи и Каруи, наверное, решили, что она где-то задержалась. Перед глазами неожиданно возник Саске. Он предупреждал её. "Будь тенью, не высовывайся". Она не послушалась. И вот итог. Не хотелось себе в этом признаваться, но где-то глубоко, в том месте, куда она обычно старалась не заглядывать, жило желание – увидеть именно его. Пусть злится. Пусть скажет «я же говорил» тем своим тоном, от которого хочется провалиться сквозь землю. Пусть. Лишь бы был рядом.​​​​​​​​​​​​​​​​ Прогнав мысли Мира застегнула рюкзак и залезла на кровать. Подтянула колени к груди, уставилась в потолок.

***

Ночь. Лампа у кровати еле тлела, свечение на простыне. Комната тонула в темноте. Лишь из коридора сквозь щель в двери падала полоса света и лежала на полу, как разрез. Мира уже который час спала. В какой-то момент что-то изменилось в воздухе, и тело среагировало раньше головы. Она медленно открыла глаза и сразу поняла: что-то не так. Такое бывает, когда предчувствие чего-то прерывает сон. Тишина стояла абсолютная. Только её собственное дыхание – и словно чужое присутствие. В комнате кто-то был. В углу, где темнота была гуще всего, на стуле сидел человек. Неподвижно. Она не сразу узнала его – сначала просто силуэт, тёмный контур на фоне чуть более светлой стены. Потом взгляд зацепился за закатанные рукава, за знакомый разворот плеч. Саске?! Мира зажмурилась. Открыла снова. Он никуда не делся. Она смотрела на него и ждала – чего? Непонятно. Что исчезнет. Что окажется сном. Что у неё найдётся хоть одна разумная мысль о том, что он делает здесь, посреди ночи, в её палате. Ни одной разумной причины не нашлось. Мира не могла понять, что происходит у неё внутри. Что-то сдвинулось совсем некстати – и она злилась на это, потому что это был не тот человек, от которого ждут спасения. Это был человек, который говорил ей не высовываться. Который смотрел на неё как на головную боль. И который сам сказал ей уйти. Но всё же, несмотря на это, она ждала этого… Он поднялся. Слегка качнувшись, но сразу выровнялся, став в полный рост, и Мира только сейчас поняла, насколько он заполняет собой комнату просто фактом своего присутствия. Потом сделал шаг. Намеренно медленный – как будто хотел, чтобы она успела заметить каждый. Половицы под ним не скрипели. Она слышала только своё дыхание. Второй шаг. Третий. Он остановился у самого края кровати – так близко, что она видела, как поднимается и опускается его грудь. Секунду просто стоял и смотрел на неё сверху вниз. Потом наклонился. Медленно. Не резко – именно медленно, с намерением, перенося вес на руку, которую опустил на матрас рядом с её плечом. Матрас просел под его ладонью. Он переносил вес вперёд постепенно, и Мира видела, как двигались мышцы предплечья под закатанным рукавом, как чуть напряглась рубашка на плечах. Он наклонялся, пока их лица не оказались на одном уровне – и ещё немного, чуть ближе, чем нужно было для разговора. Мира не отодвинулась. Не потому что не успела. Просто не отодвинулась – и это было хуже всего, потому что она это осознавала. Она видела его так близко, как никогда не позволяла себе видеть. Тёмные глаза с отражением лампы в самой глубине. Напряжение в скулах, которое он почти держал под контролем. Почти. От него пахло холодом и хвоей – и ещё чем-то резким, неуместным. Если раньше Мира списывала всё на сон, на отъехавшую голову, то запах вернул её в реальность. Спирт. Запах спирта. Он пил – и пришёл сюда?! Саске Учиха выпил и пришёл сюда ночью и смотрел на неё так, что она не могла понять: злость ли это или что-то, у чего нет названия и от этого было страшнее. Внутри что-то натягивалось – медленно и неотвратимо. Она не знала, хочет ли она, чтобы это прекратилось. Его голос наконец прервал эту необъяснимую тишину. — Ты и вправду ничего не помнишь? – окончательно спросил он.