18. Изоляция
19 июля 2026, 08:00Дверь палаты 312
теперь открывается только снаружи.
Мира просыпается и лежит неподвижно. В коридоре слышны голоса. Сквозь матовое стекло двери видны два силуэта. Ошибиться трудно — низкий смешок одного и ворчливый тон другого ни с чем не перепутать. Они опять здесь. Мира отворачивается к стене, натягивает одеяло до подбородка и закрывает глаза. Ей хочется уснуть, чтобы время шло быстрее, но в коридоре шумно. Час. Два. Силуэты за стеклом всё ещё там. Охрана теперь не уходит вообще. Смена сменяет смену. Неужели они поняли, что у неё был ночной гость? Или доктор заподозрила неладное? Она смотрит на пол у тумбочки. Линолеум чистый, разводы крови стёрты. Окно заблокировано, ручка снята. Сняли после той ночи. В палате пахнет хлоркой и остывшей едой. Ни телефона, ни вестей. Полная изоляция.Еще один день
в четырех стенах.
Белый потолок, три шага от кровати до тумбочки, четыре до окна. Все эти тайны, драма братьев Учиха, исчезнувшие инженеры и её амнезия вдруг показались далёкими и утомительными. Какая разница, кто там прав, если она сидит взаперти и ничего не может сделать? Когда дверь приоткрылась, Мира даже не повернулась. — Я хочу позвонить матери, — сказала она прямо. На вежливость просто не осталось сил. Медсестра замешкалась у порога. Выдача телефона пленным не входила в её обязанности. Но, прикинув что-то в уме, она коротко кивнула: — Хорошо. Только быстро. В коридоре Кисаме подпирал стену у дальнего окна, смотря прямо на нее. Мира шла мимо, чувствуя этот взгляд. Какая важная персона, шаг вправо, шаг влево — расстрел на месте. К чему такие предостережения? Не преступница же она? В ординаторской пахло кофе и антисептиком. Комната тесная: два кожаных кресла, заваленный картами стол и стационарный телефон. Медсестра отошла к шкафу, сделав вид, что занята папками, но Мира видела, как та напряжена. Гудки казались бесконечными. Наконец на том конце раздался щелчок. — Алло? Да, я слушаю. — Мам, привет, это я, — Мира прижала телефон к уху, инстинктивно сжав пальцы. — Мира? Доченька, почему не отвечала? Что-то случилось? Голос какой-то... ты не заболела? Она не знает. Ей никто не звонил. Странно... При попадании в больницу родственников всегда извещают сразу, это же стандартное правило…. — Да, всё хорошо, — соврала Мира, зажмурившись. Скажи она правду — про нападение, больницу и амнезию — мать не переживет этого. — Просто сотовая связь в общежитии совсем не ловит. А у нас этот осенний проект, ландшафтная реконструкция. Ты сама как? На том конце пауза. Мама вздохнула, пытаясь скрыть горечь: — Да нормально всё, дочка… Тут просто… приходили опять. Насчет просрочки по кредиту. Документы принесли, пригрозили выселением, дали срок до конца месяца. У Миры внутри всё похолодело. — Выселение?.. — выдохнула она, сильнее сжимая трубку. — Всё хорошо, слышишь? — быстро затараторила мама, пытаясь звучать бодро. — Я уже договорилась. Взяла вторую работу, в ночную смену на складе. Главное — ты проектом занимайся, не отвлекайся. «Ночная смена на сыром складе. С её-то суставами». Мысль обожгла, оставив внутри только бессилие и досаду на несправедливость. Миру держат здесь, как породистую сиротку в золотой клетке — кормят по часам и оплачивают VIP-палату. А мать в это время будет корячится на ночной фасовке за гроши. — Мам, не надо, — Мира сжала зубы, заставляя голос звучать ровно. — Слышишь? Не выходи туда. Я сама разберусь. Сдам проект, получу деньги и всё закрою. Обещаю. — Не переживай, всё пройдет — шумно выдохнула мама. — Главное береги себя. Ведь ты у меня одна…. — на том конце провода связь оборвалась. В трубке пошли короткие гудки. Ведь ты у меня одна…. Мира медленно опустила руку. Врач у шкафа негромко кашлянула. Пора. Трубка легла на рычаг с щелчком. Молча вышла в коридор и побрела обратно, чувствуя спиной взгляд Кисаме. Мира вернулась в палату. Села на кровать, обхватив колени. Если она будет сидеть и ждать — маму выселят. Нужно выбираться.В следующие дни
Мира ведёт себя примерно .
Вовремя ест, не спорит и не пытается выйти за порог. Расчёт простой: если выглядеть здоровой, её быстрее отпустят. Но изоляция копится внутри, превращая каждый час в пытку. Утро теперь начинается одинаково. Медсестра молча входит в палату и ставит поднос. Укол. Игла уходит под кожу, и по вене почти сразу расползается вязкая жидкость. Уже через час реальность понемногу плывёт, и сознание глухо проваливается в сон. Мира приходит в себя только к вечеру, когда за окном уже густеют сумерки. В голове полная путаница. Сколько прошло времени? Часов? Суток? Понять невозможно, время здесь потеряло всякий смысл. Чтобы не сойти с ума, Мира слушает голоса за матовой дверью. Она надеется поймать хоть слово об Итачи — человеке, которого она почти не знает, но который почему-то сделал для неё так много. Память внезапно подкидывает флешбек из машины. «Всё будет хорошо. Обещаю». Его рука медленно ведёт по её позвоночнику, убаюкивая. Он пахнет сандалом и кровью. И тут же в беспамятстве доносится тот же голос. Холодный приказ: «Через час буду на месте. Подготовьте тело». Избавиться от этого воспоминания не получается: внутри вовсю борются надежда и паранойя. Вспышка того тепла до сих пор греет. Но следом неизбежно возвращаются те холодные слова, и этот контраст не даёт покоя. Как один человек может с одинаковым изяществом дарить утешение и распоряжаться чужой смертью? Ответы скрывались за дверью, но Кисаме и Хидан обсуждали совсем другое. Переругивались из-за ставок на бокс, спорили о моторах и травили циничные байки. Типичный мужской трёп от скуки. Вторым же развлечением остаётся окно. Из окна третьего этажа виден внутренний двор: дорожки из сланца, круглый пруд, аллеи сакур. Сейчас осень, и вместо розовых цветов ветки усыпаны багрово-золотыми листьями, которые медленно осыпаются. Красиво. Но стальная сетка возвращает на землю. Тюрьма.По ощущениям,
третий день.
В палате тихо, только ложка стучит по фарфору. Мира через силу ест остывший суп. За дверью, как обычно переговариваются охранники. Мира инстинктивно прислушивается, не ожидая услышать ничего важного. — Опять этот блондин у входа крутился, — лениво хмыкнул Кисаме. — Требовал пропустить. — Да он задолбал, — огрызнулся Хидан. — Сунулся на этаж, упырь. Я ему сказал: ещё раз харю сюда сунешь — прямо на крыльце разложу. Едва не врезал паршивцу. Куда охрана на КПП смотрит? — Успокойся, — цинично отозвался Кисаме. — Сюда он всё равно не пройдёт. Голоса стихли. Мира медленно опустила ложку. Живой. Внутри всё отпускает. За эти дни в четырёх стенах она успела перебрать худшие сценарии. Боялась, что с ним что-то случилось, ведь он такой… вечно лезет куда не надо. А он приходил. От одной мысли об этом к горлу подкатывает ком, в глазах колет. Мира быстро моргает, чтобы не расплакаться. Как же ей сейчас не хватает человеческого общения. Последним был конфликт с Саске. Он тогда ворвался посреди ночи, вывел её из себя, довёл до паники своими колкими провокациями и ушёл. Но сейчас, в этой удушающей пустоте, его присутствие казалось необходимым. Вспоминается, как его пальцы перехватили её за талию — кожа у него была горячей, а от самого Саске пахло холодом и алкоголем. Внутри до сих пор сидит этот фантомный след от его хватки. Ей хочется, чтобы он снова появился здесь. Пусть опять провоцирует, злит, заставляет защищаться — лишь бы этот хаос оказался рядом в мёртвой тишине палаты. Но дверь закрыта. Итачи выставил охрану, и Саске сюда больше не пустят. Накатывает Экзистенциальное одиночество.Четвертый…
Пятый day?
Мира пытается восстановить хронологию. Бесполезно. Удивительно, но она чётко помнит всё, что было до того рокового дня, вплоть до мелочей. Но сам момент в парке будто начисто исчез из сознания. Вместо воспоминаний осталось только маковое поле. От одной мысли о нём по коже пробегает нарастающая вибрация, и внутри поднимается тихая паника. Если верить версии Итачи, это было обычное нападение. Но кто мог желать ей зла? У неё вроде не было неприятелей. Да и нарваться на криминал в элитном, безопасном районе Коноха-люкс просто невозможно. Может, это было животное? Но разве обычное нападение зверя способно вызвать такой шок ? Итачи упомянул, что она была не в себе и даже бросилась на него. Значит, там произошло что-то, что полностью отключило её благоразумие и потрясло всю её суть. Мира переводит взгляд на дверь палаты, за которой дежурят амбалы. Если вдуматься, эти охранники вызывают больше всего вопросов. От кого они её стерегут? От недоброжелателя, который может вернуться, или всё-таки от неё самой? От нее самой…..Неделя..
наверное
Мира просыпается поздно утром. Голова ватная, тянет в сон, мысли ворочаются с трудом. Из-за этой рассеянности она не сразу замечает перемену в комнате. Взгляд блуждает по стенам, пока не цепляется за тумбочку. В брльничном стеклянном графине, стоит букет белых лилий. Крупные бутоны, покрытые мелкой росой, и глянцевые листья совершенно не вписываются в санитарный интерьер. Медсестра, похоже, принесла их ранним утром, пока Мира спала. Она садится на кровати, спускает ноги на холодный пол и подходит к тумбочке. Внутри щелкает любопытство. Кто вообще мог прислать цветы в эту закрытую зону? Среди стеблей обнаруживается небольшая плотная этикетка из дорогой матовой бумаги. На ней от руки выведено всего одно слово: «Выздоравливай». А чуть ниже, вместо подписи, размашисто выведена одна-единственная буква. «От Х.» Мира крутит картонку в пальцах. Х. Это кириллическая «Х» или латинский «Икс»? Если это «Икс», то под неизвестную переменную можно подогнать кого угодно. Итачи? Наруто? Самуи, Каруи? Или… Саске? Мира невольно усмехается. Саске и букет белых лилий — это из области фантастики. Скорее он принёс бы ей кактус, либо нервный срыв. Она снова смотрит на изящный наклон буквы. Нет, если это всё-таки «Х», то на ум сразу приходит только один человек. Невысокая, хрупкая и вечно стеснительная девушка, которая вечно прятала глаза при разговоре. Хината!? Мира касается пальцем белого лепестка. Ну конечно, скорее всего это она…. Только Хината могла выбрать такие нежные цветы и постесняться написать своё имя целиком. Мира ставит карточку обратно между стеблей. Оставалось надеяться, что это хоть как-то скрасит её дни в этой конуре..Доктор теперь приходит реже.
Состояние стабилизировалось. Когда Мира осторожно расспрашивает, почему люди в коридоре так и не уходят, доктор лишь раздражённо цокает языком: — Нас это не касается. Это решение Итачи-сана. Медсестра же, наоборот, заходит слишком часто. Каждый раз, когда она колет уколы, её руки заметно трясутся. В глаза она принципиально не смотрит. Но в одно из таких утренних посещений всё меняется. В палату впервые входит Кисаме. Из-за роста он кажется слишком большим для этой комнаты — задевает плечом косяк. Мира невольно прикидывает, сколько сотен килограммов живого веса сейчас нарушают покой её палаты. Этот наёмный Ихтиандр в тёмном костюме подходит к тумбочке, ставит плетёную корзину и произносит обыденно, без приветствия: — От Итачи-сана. Велел передать. Разворачивается к выходу, громко стуча подошвами. Мира смотрит на корзину, потом на его широкую спину. Внутри борьба: промолчать или рискнуть. Другого шанса не будет. Она собирается с силами, мысленно умоляя голос не превратиться в писк испуганной молюски перед акулой. Заставляет себя проговорить в эту массивную спину: — …Мне нужно поговорить с Итачи-саном. Лично. Кисаме останавливается у самой двери. Медленно, не торопясь, поворачивается и смотрит на неё сверху вниз своими пронзительными рыбьими глазами. В палате повисает титаническое молчание. Затем он цинично усмехается: — С чего ты взяла, что у него есть на это время? — У Итачи-сана сейчас своих проблем выше крыши. Не отсвечивай. — заключительно проговаривает он. Разворачивается и выходит. Дверь закрывается с грохотом. Мира остаётся одна. В корзине лежат спелые фрукты: крупные глянцевые яблоки, ветка тёмного винограда и пахнущие солнцем персики. Настоящая элитная подачка. Мире, конечно, приятно это мимолётное внимание, но внутри сразу просыпается настороженность. Зачем Итачи присылает всё это? Почему он до сих пор не пришёл сам? Думать на голодный желудок вредно. Фрукты оказываются сладкими. Мира ест жадно, вгрызаясь в сочную мякоть и пачкая пальцы липким соком — после пресных больничных супов это кажется лучшим, что с ней случалось за всю неделю. Надо же, какой заботливый конвой, — проносится в голове мысль, когда она слизывает каплю с запястья. — Перекрыли выходы, но не забыли про витамины. Прямо образцовое содержание. Мира съедает почти всё и, сытая, укладывается обратно под одеяло. Она просыпается поздно вечером от смутного ощущения под ребрами. Сначала это просто едва заметная тяжесть. Мира лениво отмахивается от неё — с непривычки после полуголодных дней желудок часто бунтует от свежего и сладкого. Она упрямо ворочается на бок, натягивает одеяло повыше и пытается заснуть снова, уговаривая себя, что всё пройдет. Но уснуть не получается. Тяжесть медленно разрастается, превращаясь в плотный узел. Мира меняет позы, поджимает колени к груди, переворачивается на спину, но внутри всё сильнее скручивает, лишая покоя. Проходит еще часа три, и её буквально выдёргивает из сна резкий спазм. Тошнота накатывает мгновенно, сильными, удушливыми толчками, от которых перехватывает дыхание. Воздуха резко перестаёт хватать. Мира срывается с кровати, путаясь в простынях, и на ощупь успевает добежать до раковины в углу санузла. Её выворачивает жестко, до слез в глазах. Раз, другой. Кислота обжигает горло. Желудок пустеет за секунды, но мучительные спазмы не прекращаются, продолжая жестоко сжимать внутренности. Она бессильно сползает по стене прямо на холодный кафельный пол. Пальцы неудержимо дрожат, упираясь в плитку. Мира дышит ртом, часто и прерывисто, пытаясь поймать сквозняк из-под двери, пока перед глазами гаснут черные круги. Лежит на холодном полу, прижавшись виском к кафелю, когда дверь санузла распахивается. На пороге застывает медсестра. Её лицо перекашивает от шока. Лоток падает, ампулы с треском разлетаются по плитке. Опомнившись, девушка бросается назад в палату и бьёт ладонью по красной кнопке вызова. В коридоре заводится зуммер. Мира пытается приподняться, опираясь на руки. Голова идёт кругом, к горлу подкатывает желчь. В палату заходит врач. Без лишних слов подхватывает Миру и помогает перебраться на кровать. Следующие пару часов сливаются в изматывающий кошмар. Врачи работают быстро, отлаженно, словно на конвейере. В вене снова игла, но теперь по ней бежит холодный физраствор. Промывание желудка, сорбенты, солёная гадость из стакана. Палату заполняет резкий запах лекарств. Наконец, суета утихает. Доктор долго изучает экспресс-анализы на планшете и вздыхает. На лице женщины читается сильное беспокойство, которое она тщетно пытается скрыть. — Переедание, — констатирует она. — С непривычки после голодных дней желудок не справился с таким количеством. Организм сейчас слишком слаб. Она переводит взгляд на медсестру: — Мы обязаны немедленно известить об этом Итачи-сана. Звони. Скажи, что мы сделали всё возможное. Итачи-сан не должен думать, что мы были халатны. Медсестра часто кивает и выскальзывает в коридор. Мира лежит на подушках, абсолютно обессиленная. Тело кажется выжатым. Она смотрит в белый потолок, и в голове ворочаются путаные обрывки. Вся эта суета оставляет мутный осадок. Врач говорит — просто фрукты. Но почему они так побелели? Медсестра тряслась так, будто на полу лежал труп. И этот звонок посреди ночи… Итачи. Опять всё сводится к нему. Зачем звонить из-за обычного отравления? Или это нечто большее… В уставшее сознание просачивается паранойя. Итачи запер её здесь, приставил охрану и ни разу не пришёл сам, прислав эту плетёнку через Кисаме. Благотворительный жест, за которым так удобно спрятать концы. Но мозг, цепляясь за остатки сил, ищет хорошее в том же человеке. Нет наговор, он ведь не такой. Он оплатил клинику, нанял врачей, охраняет. Ей нужно верить, что он на её стороне.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!