19. Ангелы плачут…

      В свои двадцать три года Маргарита не могла бы дать однозначный ответ, верит ли она в Бога. Она насмотрелась на такое количество боли и несправедливости, помогая слабым и брошенным, что давно усвоила: кроме самого человека, надеяться не на кого. Никакие высшие силы не спускались с небес, чтобы накормить голодных в приюте или утешить умирающую старуху.       И всё же, переступая порог базилики Санта-Мария-делла-Виттория, она будто ощутила это. Казалось, все святые и мученики, застывшие в мраморе и на фресках, смотрят именно на неё, знают, что она задумала. Их лики были полны не осуждения, а бесконечной всепонимающей печали — будто они скорбели о цене, которую ей предстоит заплатить.       Маргарита стянула с головы капюшон и медленно двинулась по проходу, её шаги глухо отдавались под сводами.       Её, словно магнит, потянуло в боковую капеллу, где в золотых лучах парила скульптурная группа, от которой перехватывало дыхание. «Экстаз Святой Терезы». Именно из-за неё она выбрала эту базилику. Прекрасный ангел с обольстительной улыбкой готовился пронзить стрелой сердце святой, изнемогающей от божественного, почти чувственного блаженства. Боль и экстаз. Смерть и возрождение. Насилие и дар. Мысли путались. Это было слишком похоже на них. На ту боль, что разрывала её грудь, и на тот невыразимый восторг, который она испытывала рядом с ним.       С трудом оторвавшись от шедевра Бернини, она направилась к центральному алтарю.       Небольшая группа туристов вскоре покинула базилику, и Маргарита осталась в полной гулкой тишине, нарушаемой лишь потрескиванием свечей. Она вцепилась в холодную мраморную ограду, суставы пальцев побелели. Готова ли она к вечности? Готова ли стать демоном по своему желанию? Отвернуться от всего, что раньше считалось правильным?       «Ты знаешь, что да», — прошептал её внутренний голос.       Она почувствовала его прежде, чем услышала. Тишина сгустилась, наполнилась электрическим напряжением, и прозвучали шаги — медленные, властные, безжалостные.       Сердце заколотилось, всё внутри стянулось в тугой узел из страха, сладкого предвкушения и мучительной, изголодавшейся тоски.       Пальцы Маргариты с такой силой впились в мрамор, что казалось, он вот-вот треснет. Она не оборачивалась, лишь выше подняла подбородок, вглядываясь в лик святой на алтаре, будто ища спасения от самой себя. И в памяти, как приговор, всплыли строки из Завета, которые она прошептала:       — Но каждый искушается, увлекаясь и обольщаясь… собственной похотью.       Шаги замерли, и в этой паузе прозвучал безмолвный вопрос. Затем они вновь приблизились, ещё медленнее, ещё ближе. Как будто хищник подкрадывался ближе, готовясь к удару.       — Похоть же, зачав, рождает грех, — выдохнула она, и всё её тело задрожало.       — А сделанный грех рождает смерть, — он закончил за неё, и его бархатный голос, знакомый до боли, прозвучал совсем близко.       Маргарита обернулась.       Аро стоял в трёх шагах. Его алые глаза пылали, в них бушевала буря — ярость, голод, боль и то самое неистовое желание, что не смог убить даже год разлуки. Его безупречное лицо было маской сдержанности, но каждый мускул был напряжён, как у тигра, готовящегося к прыжку.       — Я никогда не устану удивляться тебе, Маргарита, — его голос был низким, хриплым от сдерживаемой страсти. — Хотя удивить меня довольно сложно.       Его взгляд скользнул по ней — жадный, внимательный, впитывающий каждую деталь. Он не изменился. Всё тот же идол из чёрного мрамора и алых рубинов. И как же мучительно она хотела снова прикоснуться к нему, хотя бы взглядом. Сердце билось иначе, будто в нём заново вспыхнула жизнь, а тело возликовало, отдаваясь лёгкой предательской дрожью.       Он здесь!       Маргарита оттолкнулась от ограды, сдерживая порыв броситься к нему, сжав кулаки, чтобы не выдать тремор в пальцах.       — Почему здесь? — он наклонил голову, его ноздри чуть вздрогнули, вдыхая её аромат. — Думаешь, они… — он бросил насмешливый взгляд на фрески, — защитят?       Маргарита мягко и печально улыбнулась, покачав головой.       — Я здесь прощалась.       Тень пробежала по его лицу. Он тоже едва сдерживал себя. В его взгляде читалась желание немедленно схватить её, прижать, впиться губами в её губы, в шею, поглотить, снова почувствовать, обладать. Его пальцы тоже были сжаты.       Но она первая сделала шаг, протянув к нему руку с его же браслетом на запястье.       — Смотри. Всё. Начни с начала.       Аро издал резкий, беззвучный вздох. Его взгляд, прикованный к браслету, выражал голодную жадность, боль и оглушительное неверие. Затем он двинулся — не плавно, а со скоростью разряда молнии. Мир поплыл, и она мгновенно оказалась в стальном капкане его объятий. Он прижал её к себе с такой силой, что у неё перехватило дыхание, одна рука впилась в её волосы, другая прижимала её к своей каменной груди. Он с рычанием вжался лицом в изгиб её шеи, глубоко, с наслаждением вдыхая её запах — аромат, который сводил его с ума. Страх и блаженство накатили на неё одновременно, и она задрожала, растворяясь в его силе, его одержимости, его мучительной близости.       — Зачем ты пришла… — его шёпот был полон агонии, губы обжигали её кожу. — Я не смогу отпустить тебя… Снова.       — Просто… прочти меня… — она закрыла глаза, прижимаясь лбом к его холодной щеке, ластясь, как кошка, нашедшая, наконец, своего хозяина.       Он коснулся её лица, и его пальцы, холодные и твёрдые, провели по щеке, остановились на её дрожащих губах, взяли за подбородок, заставляя встретиться взглядом. И тогда она почувствовала это — лёгкое, но властное прикосновение к своему сознанию. Она открылась навстречу, желая показать ему всё.       Свадьба Беллы… её страх и влечение к нему… зелье… провалы в памяти… его уход…       Аро отстранился так резко, словно его ударило током. Но Маргарита, не дав ему опомниться, решительно схватила его руку и вновь прижала её к своей щеке.       — Смотри дальше, — приказала она шёпотом.       Недели без него… Джейкоб… возвращение воспоминаний… Каллены… беременная Белла…       Она почувствовала, как его разум с яростью и жадностью проглатывает картины жизни среди вампиров.       Майкл… роды… Ренесми на её руках… её стремительный рост…       Он вновь отпрянул, отскочив на шаг. На его безупречном, веками отточенном лице застыло чистейшее, неприкрытое изумление.       — Impossibile… — он шептал, и в его голосе впервые зазвучала растерянность и чистый шок. Он заметался вдоль алтаря, не сразу взяв себя в руки. — Такого… раньше не было.       — Есть ещё один. Но не в этом суть, — устало прислонилась Маргарита к ограде, наблюдая за ним. — Теперь ты знаешь правду. Она не обращённое дитя. Она просто родилась такой — полукровкой.       Аро замер, и в следующее мгновение уже снова был рядом, его пальцы вновь прикоснулись к её вискам, погружаясь в воспоминания с новой ненасытной жаждой, желая удостовериться. Голова кружилась; год боли, страха и любви разом навалился на неё, но Маргарита не сопротивлялась. Всё это уже не имело значения. Миссия была выполнена. А он был здесь, его холодные пальцы, его стальные руки, его одурманивающая аура…       Их губы наконец встретились в поцелуе — сладком, болезненном, долгожданном. В нём была горечь разлуки и мёд раздирающей страсти. Мир поплыл, ноги подкосились, и Маргарита обмякла в его объятиях, в этих руках, что сжимали её так властно, что не оставалось места ни для чего, кроме покоя и полного самоотречения.       — Моя Маргарита, — его голос был хриплым шёпотом у самого уха. — Мой огонёк. Я так же умирал без тебя.       Она обвила его шею, прижимаясь так близко, что, казалось, их тела вот-вот сольются воедино. Страха не было. Лишь всепоглощающее влечение и давно знакомое, горькое знание — она нашла своё пристанище. Свой рок.       — Ты знала, что я не отпущу. Знала, что дороги назад не будет.       — Знала.       — Ты и не хотела, — страстно выдохнул он, его губы снова и снова приникали к её коже, оставляя невидимые метки обладания.       Маргарита лишь кивнула, теряя остатки воли в этом сладком плену.       Он с силой оттянул её голову назад, обнажая горло. Его глаза были не просто алыми — они пылали сплошным багровым адом, в котором читалась вся мощь его вампирской натуры.       — Ты действительно готова отдать мне всё? Тело, сердце, душу? — прошипел он, и его дыхание обжигало ее кожу.       — Моё сердце теперь всегда принадлежит только тебе, — её голос был тих, но твёрд. — Пусть все святые здесь станут свидетелями. Я твоя.       Слёзы подступили к глазам, но она не позволила им упасть. Аро горячо выдохнул, и в этом звуке было торжество, боль и невероятное облегчение. Он с наслаждением намотал её густую косу на руку, слегка оттягивая, заставляя её встретиться с его пылающим взглядом.       — Я буду требовать многое, Маргарита. Быть Вольтури — не то же, что быть Каллен. Это власть, интриги, кровь и жестокость. Но я отдам тебе всё взамен. Себя. Весь мир. Или пепел от него, если ты только пожелаешь.       Он снова припал к ней, его язык провёл по её шее, поднимаясь к виску, и этот интимный животный жест заставил её содрогнуться.       — Я готова, — прошептала она, утопая в его багровом взгляде. — Давай.       — Не здесь, любовь моя, — его голос смягчился, но в нём зазвучала непоколебимая воля. — Идём.       Он взял её за руку — не нежно, а с властной уверенностью — и повёл прочь из базилики. Маргарита не оборачивалась. Для неё всё было решено. Она сделала свой выбор. Она выбрала его.       Он усадил её в машину на заднее сиденье, и в то же мгновение оказался рядом, отдав водителю приказ коротким кивком. Маргариту начало бить мелкой дрожью — сказывалась колоссальная эмоциональная встряска и накопившееся напряжение. Аро молча притянул её к себе, уложив голову себе на колени. Его пальцы распустили её густые волосы и впились в них с нежностью, в которой читалась и тоска.       — Отдохни, любовь моя. Нам ехать около двух часов. И ничего не бойся. Я с тобой. Отныне и навсегда.       Он нежно массировал её кожу головы, а она, уткнувшись лицом в его бёдра, просто лежала с закрытыми глазами. Мысли роем носились где-то на грани сознания, но она лишь глубоко вдыхала его долгожданный терпкий аромат. Так она и уснула, не видя его взгляда, в котором таилась вся горечь сожалений о пережитых ею страданиях и пылала бессмертная, одержимая любовь. И ещё — счастье. Не холодная радость от выигранной партии или приобретения, а нечто по-настоящему живое и пламенное. Он страдал всё это время. А теперь она с ним. Принадлежала ему. Только ему. И в этом заключалась его вечная победа и его вечное проклятие.