Драббл. Утро в Париже

      Терраса парижской квартиры, принадлежащей Аро, парила над городом, будто театральная ложа над предрассветной мглой. Воздух был прохладным, насыщенным запахом ночной росы и травы из сада Тюильри, смешанным с далёким, сладковатым дыханием Сены. Где-то внизу, за стеной вековых каштанов, слышался редкий в это время гул автомобилей. Неугомонный Париж затаился, чтобы перевести дух и встретить новый день.       Маргарита, расслабленная и довольная после ночной прогулки, стояла у кованого парапета, изящная и неподвижная, как трость из чёрного дерева. Её платье было шедевром дерзкой провокации: чёрный бархат, облегающий до бедра, открывающий длинные стройные ноги, обутые в лодочки на шпильках головокружительной высоты. Спина была обнажена до самой границы приличия, а единственным украшением служил тяжёлый кулон Вольтури, лежавший на груди холодным, контрастным пятном. В её изогнутой руке покачивался бокал тёмно-рубинового «Петрюса» — для антуража, для вкуса ушедшей эпохи. Её рыжевато-каштановые волосы, уложенные в кажущуюся небрежной, но безупречную укладку, отливали медью в свете ещё не погасших фонарей.       Её взгляд, однако, был прикован не к романтическим огням Монмартра. Он был направлен выше, восточнее, туда, где на фоне светлеющего неба взмывала ввысь ажурная стальная стрела — Эйфелева башня.       Она изучала её не как турист, а как архитектор. Её разум расчленял конструкцию на составляющие. Четыре мощных, изогнутых основания, сходящихся в единый ствол… гениально распределённая нагрузка. Рёбра жёсткости, расположенные с таким расчётом, чтобы сопротивляться не только весу, но и парижским ветрам. И этот вызов материалу — сталь, выставленная напоказ, не скрытая под лепниной или мрамором. Смело. Дерзко. Почти вампирская откровенность в демонстрации своей сути. Эйфель построил не просто башню. Он обнажил каркас прогресса прямо в сердце старого мира. Сначала её ненавидели, называли уродливой. А теперь она — сама душа Парижа. Ирония…       Краем уха она улавливала голос Аро. Он говорил негромко, стоя в дверях спальни, но каждое слово было отточенным и весомым, как отлитый из стали приказ:       — Категорически не рекомендую проявлять прямую угрозу, Кай. Эти испанцы горды, как старые быки, и глупы примерно в той же степени. Они воспримут силу как вызов чести, а не как разумный аргумент, — Пауза, во время которой слышалось лишь едва уловимое шипение телефонных помех, — Напомни им об их долгах перед нами. Не о деньгах — о долгах крови. О том, как наши люди обеспечили безопасность их охотничьих угодий во время гражданской войны. Позволь им почувствовать себя обязанными, а не загнанными в угол… Да, именно. Создай иллюзию выбора. Пусть они сами придут к «единственно верному» решению. Это всегда изящнее.       Маргарита позволила себе лёгкую, едва заметную улыбку. Её муж превращал дипломатию в искусство, где каждое слово было кистью, а каждый намёк — мазком, создающим нужную картину.        Она сделала крохотный глоток вина, чувствуя, как его сложный, терпкий букет расходится по нёбу — ноты тёмной вишни, кожи, трюфеля. Кровь была бы проще, чище, питательнее. Но в этом был свой ритуал, своя эстетика.       Шаги прозвучали за её спиной — бесшумные, но она почувствовала смещение воздуха, лёгкое изменение давления. Холодные пальцы коснулись обнажённой кожи у неё на спине, чуть выше талии, провели по позвоночнику к шее, сдвигая тяжёлые пряди волос.       — Любуешься видом, mon amour?— его бархатный голос прозвучал прямо у уха.       — Любуюсь инженерией, — поправила она, слегка откинув голову назад, чтобы чувствовать его губы у своего виска. — Это чистая математика, облечённая в сталь. Красота логики.       — Красота, которая режет небо, — он взял её бокал из ослабевших пальцев и отставил в сторону.        Его руки легли ей на бёдра, властно прижимая её спиной к его твёрдому торсу:        — Как и ты в этом платье. Оно режет моё самообладание, ma reine.       Он не смотрел на башню. Он смотрел на неё. Его алые глаза отражали не парижские огни, а её собственный образ, увеличенный и поглощённый его вниманием. Весь город, вся его романтическая ночная красота были лишь размытым фоном для единственного объекта его вечного восхищения.       — Испанцы согласятся? — спросила она, закрывая глаза, наслаждаясь его прикосновениями.       — Они повозмущаются для виду и согласятся. У них нет выбора. Как и у тебя нет выбора сейчас, кроме как повернуться и поцеловать меня.       Она рассмеялась тихим, счастливым звуком и позволила ему развернуть себя. Париж, башня, утро — всё исчезло, растворилось в бездонных багровых глубинах его взгляда. Он притянул её ещё ближе, целуя, и мир сузился до пространства между их телами, до приглушённого гула просыпающегося города и до сладкой, неоспоримой страсти, что витала в воздухе вокруг них.       Они шагнули с террасы вглубь комнаты, и массивная стеклянная дверь бесшумно закрылась, отсекая пробуждающийся мир. Тишина стала густой, звенящей.       Комната была воплощением минималистичной роскоши. Стены цвета слоновой кости, несколько гравюр в тонких рамках. Напротив панорамного окна, где всё ещё светилась главная жемчужина Парижа, стояла широкая, низкая кровать, застеленная тёмно-серым шёлком. Рядом — мраморный столик, на нём две тонкие свечи в серебряных подсвечниках, что Маргарита зажгла одним взглядом и движением мысли. Рядом стояли два хрустальных бокала и матовая чёрная амфора — бутылка с кровью, холодной и концентрированной, их истинный нектар, добытый верными слугами.              Он подвёл её к столу, налил. Они выпили одновременно, встречаясь глазами поверх краёв бокалов. Холодная, мощная волна силы разлилась по венам, обострив каждое чувство.       — Железная дева всё же подавляет ансамбль, — негромко начала Маргарита, поставив бокал. Её архитекторский ум не желал засыпать.       — Она слишком вертикальна для горизонтального, плавного Парижа.       — Власть всегда вертикальна, моя любовь, — отозвался Аро, его губы скривились в полуулыбке, — Она говорит: «Я здесь. Выше вас. И я останусь». Это не про гармонию. Это про утверждение.       — Победа инженера над художником?       — Победа новой идеи над старыми страхами, — поправил он, и его пальцы коснулись её обнажённого плеча.       Он медленно повернул её к кровати. Она сделала движение, чтобы сбросить каблуки, но его рука мягко, но властно остановила её.       — Позволь мне, — прошептал он. — Я ждал этого всю ночь.       Он опустился перед ней на одно колено. Его холодные пальцы обхватили её лодыжку, расстегнули пряжку, и он медленно, с неподдельной нежностью, снял сначала одну лодочку, потом другую. Его большие пальцы принялись массировать её свод, разминая крепкие вампирские мышцы, поднимаясь выше, к икрам. Каждое движение было методичным, гипнотическим.       — Tes jambes ne sont pas faites pour marcher, mon amour. Elles sont faites pour enlacer, pour capturer, et pour me rendre prisonnier de ton étreint, — бормотал он по-французски, его губы касались её колена, внутренней стороны бедра. Его язык выписывал круги, а зубы слегка покусывали нежную кожу. Она наблюдала, как его чёрные волосы контрастируют с бледностью её кожи. Взгляд её темнел, в карих глазах зажигались те самые, пожирающие искры, от которых он сходил с ума.       Он встал и одним плавным движением стянул с неё платье. Бархат упал бесшумным чёрным облаком на пол. Она осталась в изысканных тонких кружевных трусиках. Он же был всё ещё полностью одет. Это неравенство ещё больше заводило её.       - Не спеши, mon trésor, — прошептал он, когда её руки потянулись к его поясу. Он поймал её запястья, мягко отвёл в стороны и прижал к шёлку простыни, — Я ждал этого отпуска. Чтобы наслаждаться тобой медленно.       Он начал с шеи. Его губы, холодные и влажные, скользили от мочки уха к ключице, язык вырисовывал сложные узоры, а острые клыки лишь слегка царапали кожу. Он опускался ниже, задерживаясь на каждом сантиметре, медленно губами, поклоняясь каждому её соску, заставляя её выгибаться и стонать. Его руки гладили её бока, живот, бёдра.       Когда он добрался до линии трусиков, он не стал их снимать. Он прижался лицом к тонкой ткани, вдыхая её аромат. От этого её сводило судорогой предвкушения. А затем он, с тихим рыком, разорвал кружево руками.       Он опустил голову.       Это было исследованием, поклонением и пыткой одновременно. Его язык был невероятно искусным, точным, настойчивым. Он знал каждую её реакцию, чувствовал малейшую дрожь. Он не давал ей передышки, меняя ритм, заставляя волну наслаждения нарастать, отступать и нарастать вновь. Она впивалась пальцами в его волосы, но он отстранил её руки, прижав к бёдрам. Она была вынуждена просто принимать. Он доводил её до первого оргазма долго и методично, заставив содрогнуться в долгой судороге. Не дав опомниться, он продолжил, и второй накатил почти сразу. Он не останавливался, пока её тело не обмякло, измученное и переполненное. Силуэт Эйфелевой башни в окне расплывался, тело дрожало и сжималось в остаточных спазмах.       Только тогда он поднял голову. Его глаза были двумя багровыми углями.       - Твой ход, моя королева — прохрипел он.       Она, всё ещё дрожа, перевернула его, заставляя поменяться местами. Она тоже не торопилась. Снимая с него одежду, она целовала каждый открывшийся дюйм кожи. Покусывала мышцы живота, ласкала грудь. Когда она взяла его в рот, она делала это с мучительной неспешностью. С женской мстительностью. Она изучала его реакцию на каждое движение. Его низкие, сдавленные стоны были для неё лучшей музыкой. Она доводила его до края долго, искусно, а когда почувствовала, что он вот-вот сорвётся, отстранилась, а затем снова взяла в рот, уже быстрее, решительнее, пока он с хриплым рыком не кончил, впиваясь кулаками в её пряди.       Они оба были снова на взводе. Он, не давая ей опомниться, потянул её на себя сверху. Она опустилась на него медленно, с блаженным стоном. Её руки уперлись в его грудь, и она начала двигаться, плавно, чувственно.       - Tu es mon obsession. Ma douce et éternelle folie…, — бормотал он по-французски, его руки скользили по её бёдрам, талии, груди. Он признавался ей в восхищении, шептал нежности.       Она, захлёбываясь от наслаждения, отвечала ему движениями.       Когда финал настиг их, он был глубоким, волнообразным, прокатившимся через них одновременно. Они рухнули на простыни, переплетённые, дыша в унисон.       - Ты просила научить тебя говорить по-французски, - вспомнил Аро, устроив ее голову у себя на груди и зарываясь пальцами в густые пряди.       Маргарита мягко кивнула, подняв на него любопытный взгляд.       - Думаю, базу ты уже знаешь, - хитро усмехнулся он.       - Тогда пора углубится в некоторые темы, - ее глаза сверкнули и они оба рассмеялись, целуя друг друга с новой страстью.