Драббл. Приговор любви. Часть 3

      Она ворвалась в их спальню, и тишина разлетелась вдребезги вместе с первой вещью, которую её рука схватила на лету — хрустальной вазой эпохи Возрождения. Огонь, бушевавший в груди, рвался наружу, прожигая изнутри. Каждый нерв был натянут до предела, и только железная воля, выкованная на изнурительных тренировках с Деметрием, удерживала пламя в её жилах, не давая ему превратить их покои, а следом и всю древнюю резиденцию, в погребальный костёр.       «Как он мог?!»       «Зачем?!»       Огромное старинное венецианское зеркало в позолоченной раме, отражавшее их слияние бесчисленное количество раз, стало следующей жертвой. Хрусталь взвыл и рассыпался дождём острых, сверкающих в свете люстры осколков, которые с лёгким звоном запорошили паркет, портьеры, кровать. Она хотела плакать, выть, разрыдаться, как человек, но слёзы — удел живых. Вампирская агония была сухой и беззвучной, оттого в тысячу раз более невыносимой. Она рухнула на пол, на острые осколки, чувствуя, как те впиваются в кожу бёдер и ладоней. Легкое, щекочущее покалывание — ничтожная плата за внутреннюю бурю.       Он пришёл следом.       Маргарита зарычала, низкий, животный звук, и вскочила, намереваясь броситься на него, разорвать в клочья этим огнём, что душил её изнутри. Но он был уже тут, его пальцы, холодные и неумолимые, как стальные капканы, сомкнулись на её запястьях.       — Пусти меня! — её крик был хриплым, полным чистой ненависти. Она рванулась в сторону с силой загнанной в угол пантеры, её тело изогнулось в немом усилии, — Какая же ты сволочь! Бездушный ублюдок!       Она вновь бросилась в его сторону, но он почти небрежно оттолкнул её в стену. Его лицо было маской ледяного спокойствия, но эта маска трескалась по краям: скулы напряжены до боли, а в алых глазах бушевал адский шторм, сдерживаемый лишь колоссальным усилием воли.       — Успокойся. Немедленно, — прошипел он сквозь стиснутые зубы. Она чувствовала, как он отгораживается от неё, возводя в своём сознании высокую, глухую стену, стараясь сохранить видимость контроля. Но её уже ничто не могло остановить.       От её ярости, от неконтролируемого жара, исходящего от тела, вспыхнула и поплыла тяжёлая шёлковая портьера у окна. Алое зарево осветило на мгновение его лицо, и в его глазах мелькнула тень — не страха, а стремительного, холодного расчёта. Он понял, насколько близка она к краю.       — Маргарита, дыши! — его приказ прозвучал резко, как удар кнута.       — Почему ты не дал ему уйти?! — закричала она, и голос её сорвался на визг, — Зачем было его убивать?!       — Потому что он сам этого хотел! — рявкнул Аро, и в его голосе впервые прорвалось то, что он так тщательно скрывал: яростная, едкая горечь.       — Ты лжёшь! — она, не думая, швырнула в него обломок мраморной статуэтки со стола. Он отбил её тыльной стороной ладони, и осколки с грохотом разлетелись по комнате.       — Нет. И ты это поймешь, если успокоишься! — его терпение лопнуло, — Он был запечатлён. ЗАПЕЧАТЛЁН, Маргарита! Ты знаешь, что это значит! Его смерть была вопросом времени. Он медленно сгорал изнутри с того момента, как ты стала моей! Я избавил его от агонии!       — Я ненавижу тебя! — её крик был полон такой беспросветной боли, что, казалось, от него задрожали стены.       Она бросилась к двери, желая сбежать, спрятаться, исчезнуть, но он настиг её за миг. Его тело, тяжёлое и неумолимое, прижало её к полу с такой силой, что дух захватило. Его губы яростно впились в её, поцелуй был не лаской, а актом подавления, желанием заткнуть ей рот, перекрыть поток ненависти. Она в ответ вцепилась зубами в его нижнюю губу, не целясь, разрывая плоть, вымещая всю ярость и отчаяние. Медный вкус его крови заполнил её рот.       — Сучка! — Аро рыкнул от боли и ярости, оторвал её от себя и, не церемонясь, ударил её головой о пол, оглушив на секунду. Затем с ловкостью змеи перевернул, прижав лицом к ковру, скрутив руки за спиной.       Маргарита была слепа от ярости, её удары были хаотичны и несуразны, в то время как его разум, холодный и отточенный веками, оставался острым клинком. Он парировал, блокировал, снова и снова возвращая её под свой контроль.       — Думаешь, мне легко было видеть как он спал с тобой?! — проревел он ей прямо в ухо, его голос, хриплый от сдерживаемых эмоций, был полон такой жестокой боли, что она на мгновение замерла, — Видеть, как он касался тебя? Слышать в его мыслях твой смех, твои вздохи, чувствовать твою нежность к нему?! Это должно было принадлежать только МНЕ!       Он вдруг дернул её вывернутую руку вверх, и раздался отчётливый, тошнотворный щелчок. Маргарита вскрикнула, не от физической боли — та уже притупилась, — а от невыносимости этого признания, от этого чудовищного вторжения в ее прошлое.       — Я хотел разорвать его на части ещё тогда, увидев твои воспоминания впервые! — шипел он, наматывая её распущенные волосы на кулак и заставляя запрокинуть голову. — Но я сдержался! Ради тебя! А он… он пришёл сюда, чтобы умереть. Он искал смерти, Маргарита! И я ему её подарил!       Она, с болезненным стоном, похожим на всхлип раненого зверька, нашла в себе последние силы и оттолкнула его, вырвалась и откатилась в угол, сжавшись в трясущийся комок. Она трясла головой, уткнувшись лбом в холодный паркет, отказываясь верить, отказываясь принимать эту чудовищную логику.       Аро встал над ней, — Ты переживёшь это. Со временем поймёшь. Примешь.       — Я никогда не прощу тебя, — прошептала она, и в её голосе не было уже крика, только ледяная, безжизненная пустота.       — Простишь, — так же тихо ответил он, без тени сомнения.       Он опустился рядом, нежно, но властно обвил её руками, прижал к своей груди, где под тонкой тканью рубашки билось его вечное, мёртвое сердце. Она бессильно била его кулаками, царапала, но не вырывалась — сил не осталось. Тогда он снова поцеловал её. Уже не яростно, а с какой-то отчаянной, горькой нежностью, смешанной со вкусом его же крови на её губах.       Но её эмоции, её боль требовали иного выхода. Телесного, грубого, стирающего мысль. Она рванула на себе одежду, а затем впилась ногтями в его плечи, разрывая рубашку. Ей нужно было забыться. Сейчас. Немедленно. Заменить душевную боль — физической, ярость — животным наслаждением, пустоту — его всепоглощающим присутствием.       И ему не нужно было объяснений. Он чувствовал эту жажду в каждой дрожи её тела. В один миг он срывает с неё всё, что осталось от одежды, и входит в неё без прелюдий, без нежности, на всю длину, с такой силой, что у неё перехватывает дыхание. Маргарита впивается в него, её ноги обвивают его бёдра, её пальцы впиваются в спину, оставляя кровавые полосы. Она отвечает на каждый его жёсткий, безжалостный толчок встречным движением, её крики — смесь боли, ярости и нарастающего, неконтролируемого наслаждения — заглушаются его губами. Она кусает его плечо, он — её шею, не для питья, а для метки, для боли, которая странным образом утоляет другую, внутреннюю боль.       Волны оргазма накатывают на неё сокрушительно, одна за другой, смывая на время всё — и гнев, и горечь, и чувство потери. Его тело, его близость, этот яростный танец на грани боли и удовольствия действуют как сильнейший наркотик. В эти мгновения нет прошлого, нет Майкла, нет смерти — есть только он, заполняющий собой всё её существо, и огонь, который теперь не жжёт изнутри, а разливается сладким жаром по жилам. Она умоляет его не останавливаться, цепляется за него, боясь, что как только это закончится, её снова накроет та ледяная, невыносимая пустота.       Он не отпускает её долго, доводя до изнеможения, пока её тело не обмякнет, а сознание не затуманится от переизбытка ощущений.       Когда он наконец отстранился, комната вокруг них выглядела под чистую уничтоженной.       Его глаза, всё ещё алые, но уже без безумного блеска, изучали её. На её губах алела его кровь. На его плечах и спине — глубокие царапины от её ногтей. Воздух был густ от запаха секса, крови и дыма.       Он провёл большим пальцем по её окровавленной губе, а затем медленно облизал его, не отрывая от неё взгляда.       — Видишь, мой огонёк, — его шёпот был едва слышен, — даже в ненависти мы сгораем в одном пламени. И из этого пепла рождаемся снова. Только вместе.       И самое ужасное, самое отвратительное было в том, что сейчас, когда адреналин ушёл, а ярость выгорела, оставив после себя только тягучее, сладковатое опустошение, она чувствовала это на своей израненной коже, в каждой ноющей мышце. Он был прав. Это было уродливо, болезненно, грешно и — совершенно.