Драббл. Взгляд с галереи

      Высокие своды тронного зала Вольтури были идеальным резонатором для голосов, вещающих приговоры. В свете едва пробивающегося сквозь узкие окна солнца, камень загадочно застыл, воздух был густым от запаха древности, власти и закона.       Внизу, на массивном возвышении из темного мрамора, Аро, Кай и Маркус разбирали очередное дело — бесстрастно, неумолимо, как силы природы. Конфликты кланов, попытки выслужиться, мелкие измены… карательная машина веков скрипела и перемалывала судьбы. Аро видел это так часто, что давно уже потерял всякий настоящий интерес, разыгрывая лишь мнимый.       Но теперь у него был личный, живой источник отвлечения.       Его взгляд, алый и пронзительный, время от времени устремлялся вверх. Там, за ажурной резной балюстрадой миниатюрной галереи сидела Маргарита. В ее руках был кожаный альбом для эскизов. Она задумчиво покусывала кончик карандаша — простой, интимный жест, вызывавший в нем целую бурю горячих воспоминаний и острое желание раствориться в ее объятиях. Затем ее рука оживала, быстро и уверенно водя по бумаге. Со стороны могло показаться, что ее не волнует происходящее внизу, но Аро знал лучше. Он замечал, как ее взгляд, полный вдумчивого анализа, скользит по их фигурам, как она ловит мимику, позы, скрытые жесты. Она училась. У них. И судя по вспышкам вдохновения, озарявшим ее лицо, эта сухая процедура питала ее творчество новыми мыслями, формами.       Аро никогда не говорил ей этого вслух, но ему бесконечно нравилось, что она так глубоко вникает в жизнь клана. Она была его женщиной, его королевой. Его ферзем на этой гигантской шахматной доске. Но больше всего — чертовски сильно — ему нравилось, что она была рядом. Даже когда дела требовали всего его внимания, она оставалась в поле его видимости. И это его успокаивало.       Иногда их взгляды встречались. Всего на мгновение. Он, не прерывая своей тирады о неотвратимости наказания за предательство, позволял лишь уголкам губ дрогнуть в почти незаметной, но говорящей улыбке. Она в ответ опускала длинные, темные ресницы, и на ее мягких губах расцветала тайная, сияющая улыбка, предназначенная только ему. Эти мгновения, эти молчаливые «гляделки» были их личным ритуалом, островком нежности в океане холодного долга.       Но в этот день суды затянулись допоздна. Аро был целиком поглощен сложной, как паутина, интригой с упрямым кланом из Египта, и Маргарита, остро чувствуя его напряжение через их связь, решила не мешать. Она удалилась в их камерную гостиную — уютное логово, затянутое темно-бордовым бархатом, где воздух был мягче и пах старыми книгами.       Здесь она устроила нечто вроде женских посиделок. Аполин, Мари, Рената — с которой они совсем недавно нашли общий язык, — и Афинодора. С последней у Маргариты всё никак не выходило наладить отношения. Афинодора была холодной, скучной и язвительной. Но Маргарита пыталась — в конце концов, эта вампирша была значительной частью ее семьи, женой второго старейшины. К тому же ее безрадостное существование рядом с Каем вызывало у Маргариты сильную жалость. Ей стоило позвать и Джейн, но, к счастью, той не было в резиденции — уехала на задание.       Вампирши, облаченные в домашние, легкие шелка и кашемир, расположились на глубоких диванах, утопая в горках декоративных подушек. В хрустальных бокалах искрилось рубиновое вино, смешанное с несколькими каплями чистой, ароматной крови — изысканный коктейль для аристократок ночи.       Аполин, сияющая и чувственная, с блеском в глазах рассказывала очередную пикантную историю о своих прошлых романтических похождениях. Рената и Мари, прильнув к ней, выпытывали все возможные подробности, их тихий, серебристый смех наполнял комнату. Маргарита откинулась на спинку дивана, тихо посмеиваясь. Такие вечера с их болтовней и откровенностями согревали ее душу, напоминая о человеческих посиделках с подругами. Афинодора же со скучающей гримасой грациозно развалилась в кресле, слушая рассказчицу с выражением ледяного скепсиса на прекрасном лице, изредка изгибая тонкую, насмешливую бровь.       — …И тогда я сказала ему, что сначала он заключит эту сделку, передаст все трофеи обратно герцогству, и тогда я, может быть, подарю ему эту ночь, — продолжала Аполин медовым, игривым голосом, обводя присутствующих томным взглядом.       — И он что? — Мари резко оторвалась от края своего бокала, глаза ее горели любопытством.       Аполин усмехнулась, демонстрируя безупречную линию белых зубов:       — Наутро пришло послание о подписании мирного договора.       — О-о-о! — синхронно выдохнули девушки, и их звонкий, беззаботный смех вновь наполнил уютную комнату. Однако он тут же оборвался, стоило им услышать легкое, но безошибочно узнаваемое покашливание в дверном проеме.       В проеме, залитом мягким светом канделябров, стоял Аро. Он уже сбросил с плеч официальный темный пиджак. Его лицо, обычно такое выразительное, сейчас было маской благородной, но глубокой усталости, а в алых глазах тлели угольки раздражения. Работа с египтянами вымотала его донельзя.       — Вечеринка окончена, дамы, — его голос был тихим, бархатным, но в нем не осталось ни капли места для возражений. Он даже не повысил тона.       — Расходитесь.       Эффект был мгновенным. Вампирши, не мешкая ни секунды, бросились наутек с легким шуршанием шелков, словно испуганные пестрые птицы перед надвинувшейся грозой. Лишь Афинодора поднялась с прежней ленивой грацией, окинула Аро долгим, понимающим взглядом с кривой усмешкой в уголках губ и бесшумно растворилась в темноте коридора.       Маргарита осталась лежать на диване, облокотившись на подушку, внимательно изучая супруга. На ней был тонкий шелковый халатик карамельного цвета, небрежно перехваченный поясом, который открывал скрещенные изящные ноги.       Она прочитала его мысли и ощущения — клубок утомления, острое желание обладания и глухое раздражение на мир — и тихо вздохнула.       — Когда же это кончится? Ведь почти разобрались с ними…       — Не важно. Я зол, любовь моя, — прорычал он низко, надвигаясь на нее, как темная туча. Его фигура заслонила свет:       — Ты прекрасно знаешь, чего я хочу, когда зол.       Она тут же кивнула, и в ее карих глазах вспыхнул не вызов, а согласие и решимость дать ему то, в чем он нуждался. В следующее мгновение она резко толкнула его на мягкую спинку дивана и ловко забралась сверху, оседлав его бедра.       Аро рыкнул, похожий на раздраженного хищника, и вцепился рукой в ее распущенные шоколадные волосы, мягко, но властно оттянув ее голову назад, обнажая изгиб шеи. Он впился в нежную кожу клыками, не для кормления, а для обладания, наслаждаясь ее тихим, покорным выдохом и вздрагиванием тела.       Маргарита уже растягнула его брюки и, не теряя ни секунды, опустилась на него, заставив его хрипло зарычать в предвкушении нарастающей бури. Она двигалась на нем уверенно, томно, но с внутренней яростью, которая говорила о желании скорее подарить ему забвение — смыть тяжесть долга и бесконечные вереницы интриг волной чистой, животной страсти.       — Это лишнее, — страстно выдохнул он, резкими движениями стягивая с нее халат и обнажая совершенное тело перед своим жадным взором.       Она лишь усмехнулась, власть снова переходила к ней в этой игре, и утянула его в глубокий поцелуй, где не было места ни усталости, ни политике.

***

      Когда буря утихла, Маргарита лежала среди смятых шелков, ее бессмертное тело в слабой имитации былых человеческих привычек пыталось восстановить подобие дыхания. Воздух в комнате был густым и пьянящим, смесью их ароматов и разряженной страсти.       — Стало легче? — она хитро улыбнулась уголками губ, проводя пальцем по его обнаженной груди.       Аро откинулся на спинку кровати, и на его лице впервые за вечер появилась мягкая, искренняя усмешка. Напряжение покинуло его плечи.       — Завтра им конец. Я придумал кое-что.       — В процессе… думал? — она игриво подняла бровь.       — О, любовь моя, — он наклонился и коснулся губами ее плеча, оставляя легкую прохладу на коже.       — Вдохновение — забавная штука. Никогда не знаешь, в какой момент оно посетит.       Вдруг его взгляд упал на альбом с ее эскизами, лежавший на низком мраморном столике рядом. Он потянулся и взял его без спроса — в их мире не было «ее» и «его», было только «наше». Маргарита нервно прикусила губу и чуть отползла в сторону, давая ему пространство.       Аро медленно, задумчиво перелистывал страницы, его лицо оставалось невозмутимым. Но через их связь она ясно чувствовала живой, искренний интерес, волны восхищения и любопытства, исходившие от него.       — Просто балуюсь, — смущенно потупила она взор, внезапно ощущая себя уязвимой.       В ее чертежах, выполненных уверенными, смелыми линиями, была странная, завораживающая смесь готической мощи Вольтерры и чего-то нового, воздушного, устремленного ввысь или струящегося, как пламя. Он видел не просто архитектурные формы — он читал ее мысли. Смелые, элегантные, эпичные конструкции, пронизанные философским смыслом: мосты, соединяющие пропасти, башни, впивающиеся в небо не остриями, а изгибами, напоминающими языки огня, своды, которые не давили, а обнимали свет.       — Интересно… — прошептал он наконец, и его палец проследил за линией одного особенно дерзкого арочного пролета.        Он поднял на нее взгляд, и в его алых глазах, обычно таких проницательных и холодных, горел неподдельный азарт и радость первооткрывателя. Подлинное, чистое восхищение.       — Я знал, что в тебе сокрыто еще множество граней, мой огонь. Давай начнем это вытаскивать наружу.       Он притянул ее обратно к себе, уже не со звериной страстью, а с нежностью, и навалился сверху, мягко и томно целуя ее подбородок, уголок губ, шепча между поцелуями:       — У меня есть один замок в Апеннинах. Старый, надоевший, хранящий слишком много воспоминаний, которые я бы вычеркнул без малейшей жалости.       Он прикусил ее мочку уха, заставив ее вздрогнуть и выдохнуть.       — Почему бы нам не снести его к чертям? — поцелуй.       — А на его месте возвести нечто новое… Наше. Твое.       Маргарита резко развернула к нему лицо, и в ее карих глазах отразилось изумление, смешанное с вспыхнувшей надеждой:       — Ты серьезно?!       Он снова поцеловал ее, на этот раз с бесконечной, почти что человеческой нежностью, которой был способен только с ней:       — Способности нужно оттачивать. В тебе сочетается математический ум и вдохновение художника, способность видеть красоту и смысл там, где другие их не замечают. Тебя вдохновляют судьбы, интриги, сама ткань нашей жизни. Я видел, как ты проникаешься этим. И ты даешь всему этому выход через свое творчество. А то, что я вижу… — он снова взглянул на альбом, — Мне нравится. В этом вся ты. Твоя суть, твое сострадание, твои эмоции и твое внутреннее величие. Я хочу, чтобы это материализовалось. Так что начни прорабатывать это со всей серьезностью.       И в этот момент, глядя в его сияющие искренней страстью и гордостью глаза, Маргарита понимала, что может простить ему и властность, и усталую ярость, и все тяжести его вечного правления. Потому что он был тем единственным, кто не просто любил ее. Он видел ее. Раскрывал в ней все — и лучшее, и худшее — и превращал это в нечто невероятное.