Драббл. Уступка

      Взлётная полоса частного аэропорта под Флоренцией утопала в ярко-оранжевом, почти алом свете заходящего солнца, окрашивавшего мир в оттенки тёплой меди и пролитого вина.        Маргарита стояла, облокотившись на капот чёрного лимузина, и наблюдала, как в этом пламенеющем небе чётко вырисовывается силуэт снижающегося самолёта.       Ветер, лёгкий и тёплый, играл прядями её шоколадных с рыжиной волос. Когда самолёт замер и трап плавно пристыковался, она слегка поправила приталенный элегантный пиджак, накинутый на короткое белое платье — образ был безупречен, подчёркивая одновременно её статус и женственность. Она позволила лёгкой, уверенной улыбке тронуть её губы. В этой улыбке угадывалась не только жена Аро Вольтури, но и её прежняя, человеческая сущность — Маргарита Свон.       Рядом, как две молчаливые тени, замерли Феликс и Деметрий. Первый — воплощение грубой, нерушимой физической силы, второй — быстрый и проницательный как лезвие охотник, способный выследить любое движение, уловить любую угрозу. Отправить её встречать этих гостей только с ними было и жестом доверия, и напоминанием о границах.       Она была искренне рада предстоящей встрече. Эта радость теплилась глубоко внутри как живой, трепетный огонёк. Но её следовало обернуть в слой холодноватой королевской благожелательности. Защитный слой. Иначе эта хрупкая возможность — увидеть их, услышать снова — могла быть безвозвратно утеряна.       Первой на трапе появилась Элис. Маленькая, хрупкая, похожая на изящную фарфоровую статуэтку в стильном, но практичном костюме. Её огромные, обычно сияющие озорством и искорками предвидения глаза сейчас были прикрыты тенью настороженности. За ней, как верный страж и опора, следовал Джаспер. Высокий, молчаливый, его лицо было спокойным, но в золотистых глазах читалась вечная готовность и аналитическая острота. Его дар, чуткий к эмоциональным бурям, уже наверняка уловил сложную, противоречивую гамму чувств, исходящую от встречающей их группы.       Маргарита сделала несколько плавных шагов навстречу:       — Элис. Джаспер. Добро пожаловать в Италию, — её голос прозвучал ровно, тепло, но без прежней, беззаботно-фамильярной лёгкости.       Она не открыла объятий. Вместо этого слегка, с достоинством склонила голову — жест безупречно вежливый, но чётко устанавливающий дистанцию. Дистанцию между подругой и… супругой одного из правителей самого могущественного вампирского клана.       — Маргарита, — отозвалась Элис, и её голосок, обычно такой звонкий и быстрый, звучал нарочито сдержанно.       Она окинула взглядом подругу с ног до головы, и в этом взгляде читалась целая буря: радость от встречи, грусть от непоправимых перемен, лёгкий, затаённый упрёк и та самая, острая настороженность. — Ты прекрасно выглядишь.       — Как и ты. Надеюсь, перелёт не слишком утомил, — легко ответила Маргарита, улыбаясь.       Джаспер лишь молча, но почтительно кивнул в ответ на её приветствие, его взгляд на мгновение, с профессиональной оценкой солдата, задержался на неподвижных фигурах Феликса и Деметрия.

***

      Внутри лимузина пахло дорогой кожей, полированным деревом и холодной, почти стерильной чистотой. Маргарита села напротив гостей. Феликс разместился рядом с водителем, Джаспер — сразу за ними. Деметрий же уже растворился, выполняя свою незримую работу щита и наблюдателя.       Первые минуты езды прошли в почтительном, тяжёлом молчании, нарушаемом лишь приглушённым гулом двигателя и шорохом шин по асфальту. За окном, будто живая картина, проплывали залитые багрянцем заката пейзажи Тосканы: кипарисы, вытянутые тени, старинные виллы. Но в салоне царила прохладная, напряжённая атмосфера, которую не мог рассеять даже этот идиллический вид.       Маргарита первая нарушила тишину, повернувшись к Элис. В её карих глазах, таких же тёплых по цвету, но теперь отливавших вампирской, бездонной глубиной, мелькнула неподдельная, хоть и тщательно сдерживаемая заинтересованность.       — Как… как все? — спросила она, и в голосе её прозвучала та самая, знакомая Элис, тёплая, но теперь отдалённая грусть. — Как малышка?       Элис, поймав этот знакомый оттенок, чуть смягчила свою холодную маску. Она начала рассказывать — о том, как не по-детски быстро растёт и умнеет Ренесми, о последних выходках Эммета, о спокойной жизни в их новом уединённом доме. Она отвечала вежливо, даже подробно, но её ответы были похожи на хорошо подготовленный, обезличенный отчёт. Между строк, в каждой паузе, читалось немое: «Ты могла бы всё это знать сама»       И когда следующая пауза затянулась, став невыносимой, Элис не выдержала. Она посмотрела прямо на Маргариту, и в её огромных, чёрных глазах вспыхнула давно копившаяся обида, которую она тщетно пыталась скрыть за ширмой светской вежливости:       — Тебе не пришлось бы спрашивать, Маргарита, — сказала она, и её голос дрогнул, выдав внутреннее напряжение, — если бы ты хотя бы иногда им звонила. Или писала. Хоть что-то. Хоть раз.       Слова повисли в воздухе, острые и неудобные, как осколки стекла. Джаспер, сидевший впереди, почти незаметно напряг широкие плечи. Феликс же бросил через зеркало заднего вида быстрый, оценивающий взгляд на свою подопечную.       Маргарита закрыла глаза. Мгновенно. Будто получила неожиданный, точный удар в солнечное сплетение. Её безупречная маска «королевы», маска жены Владыки, на секунду дрогнула и треснула, обнажив ту самую, ранимую, тоскующую девушку, которую Элис знала и любила. Каллен увидела это — волну острой, сковывающей боли, смешанной с беспомощной виной и тоской, что прокатилась по её лицу, заставила губы задрожать. И тут же, увидев эту боль, пожалела о своей резкости.       Маргарита с силой, почти с хрипом вдохнула, заставив себя открыть глаза. В них уже не было той обнажённой уязвимости — лишь глубокая, усталая решимость и та самая закалённая сталь, которую она приобрела за время жизни рядом с Аро.       — Я не могу, Элис, — сказала она тихо, но очень чётко, отчеканивая каждое слово. Её взгляд был прямым, печальным и непререкаемым.       — Не можешь? — Элис не поняла, её брови поползли вверх. — Что значит «не можешь»? Ты ведь…       — Это та тема, — перебила её Маргарита, и в её голосе зазвучала знакомая, горькая нота, — в которой мы с Аро… никак не можем прийти к согласию. Более того, мы даже приблизиться к ней не можем без… серьёзных последствий.       Её взгляд затуманился, ушёл вглубь себя. Она вдруг окунулась в воспоминания трёхмесячной давности, такие же яркие и болезненные, как будто всё случилось вчера.

***

      Она неслышно вошла в его небольшой домашний кабинет и облокотилась на косяк двери, теребя завязки тонкого и халата, наблюдая. Аро сидел в кресле за столом, окруженный документами и иногда что-то проверял в ноутбуке, в задумчивом, слегка отстранённом настроении. Она пыталась по его осанке, по едва уловимой гримасе на лице понять — имеет ли смысл начинать сейчас опять этот сложный, болезненный, изматывающий разговор.       Но Аро сам поднял на неё взгляд, иронично изогнув тонкую бровь:       — Что-то мучает тебя, дорогая?       Маргарита закусила губу, чувствуя, как внутри закипает знакомая смесь обиды и решимости, — Ты прекрасно знаешь, что да.       — И что же это? — его алые глаза стали внимательными, как у хищника, уловившего интересное движение в траве.       — Они были здесь вчера. В Италии снова.       — Ты о ком? — он сделал вид, что в раздумьях, затем щёлкнул пальцами, — Ах, да… Ты об Элис и этом её молчаливом парнишке?       Маргарита резко выпрямилась и мгновенно уперлась руками в полированную поверхность стола, нависая над ним, как рассерженная, прекрасная туча:       — Ты снова это делаешь… Делаешь вид, что это ерунда, не стоящая внимания! Ты встречаешься с Элис, а узнаю я об этом, только когда они уже улетают! Ты не говоришь мне, когда следующая встреча… Ты намеренно делаешь всё, чтобы мы не пересекались! — её голос, начавшийся как шипение, сорвался на отчаянный, сдавленный крик.       Аро нахмурился. Лёгким, почти небрежным движением он отодвинул письма в сторону. В его глазах, мгновенно, исчезла ирония, сменившись стальным, безжалостным оттенком ледяной воды.       — Не забывайся, Маргарита, — произнёс он тихо, но так, что по её спине пробежали мурашки. — Встречи с Элис — не дружеские посиделки старых знакомых. Она выполняет определённую, очень полезную функцию для клана. Я получаю от неё информацию, а затем она улетает. Всё. Точка.       — Почему я не могу присутствовать на этих встречах? — прошипела она, впиваясь в него взглядом.       — Для какой цели? — его вопрос прозвучал как удар хлыста. Холод его глаз, его полное отсутствие понимания, пронзило её насквозь.       Маргарита зашипела в ответ, с силой оттолкнувшись от стола. В бешенстве, не в силах усидеть на месте, она начала мерить шагами комнату:       — Я не понимаю твоей паранойи! Я не прошу тебя стать друзьями с Калленами, я просто хочу хотя бы иногда слышать голоса людей, которые были и остаются родными для меня! Почему я должна полностью оборвать эту связь только из-за твоих надуманных страхов и старых, как мир, конфликтов с Карлайлом?!       — Маргарита, — Аро прорычал её имя медленно, растягивая слоги, и в этом звуке была несокрушимая, угрожающая твердь. — Мы с тобой обсуждали это. И не раз. Я очень не люблю повторять что-то даже дважды. Карлайл, — он глубоко, с усилием втянул воздух, будто имя было ему противно, — не просто помеха или инакомыслящий. Он по сути — противник моей идеологии. Он сеет смуту, тихо, но методично настраивает других вампиров против нас…       — Я просила тебя не о нём! — начала возражать Маргарита, отчаяние поднималось к горлу.       Но Аро перебил её, его голос нарастал, заполняя комнату гулкой мощью:        — Вся его «семья» — одного поля ягоды! И твоя сестра теперь её часть…       — Но я тоже часть этой семьи! — выкрикнула она в последнем порыве, чувствуя, что начинает дрожать.       Аро резко, с оглушительным грохотом ударил ладонью по столу. Массивная дубовая столешница треснула. Маргарита испуганно вздрогнула и отпрянула.       — Ты — МОЯ. И только МОЯ, Маргарита! — он прорычал, вставая, и его фигура вдруг показалась заполняющей всё пространство, — Ты больше не имеешь к ним никакого отношения! И я очень надеюсь, не услышать от тебя этого бреда больше никогда!       — Это несправедливо! Ты не имеешь права так со мной поступать! — взвилась она, уже не думая о последствиях, захлёбываясь обидой.       Аро резко сорвался с места. В следующее мгновение он уже прижал её к стене, крепко зафиксировав своими руками выше головы. Маргарита съёжилась, содрогнувшись от абсолютной, выжигающей всё на своём пути злости и ярости, пылавших в его алых, почти светящихся глазах.       — Я имею на тебя АБСОЛЮТНО все права! — прошипел он ей прямо в лицо, и его дыхание было холодным, как могильный склеп. — Я не позволю тебе поддерживать связь с семьёй, которая регулярно, пусть и тихо, выступает против всего, что я создал! Ты теперь не Маргарита Свон! Ты — моя ЖЕНА! Ты — Вольтури! И важна только твоя безопасность и твои обязательства перед кланом, а не твои мимолётные, сентиментальные, чисто человеческие прихоти!       Маргарита всхлипнула, ощутив, как её собственная ярость ломается об эту непробиваемую стену его воли. Она вырвалась из его хватки, не столько силой, сколько отчаянным рывком, и рванулась прочь. Из комнаты. От него. От его жуткой тирании.

***

      Они не разговаривали два дня после этого. Маргарите нужно было время остыть, пытаясь принять тот горький факт, что простые уговоры или даже скандал не заставят Аро передумать. Её глушила обида и физическая тоска по его ласке, по его нежности, которая обычно следовала за подобными бурями. Было невыносимо плохо и одиноко, но она наивно верила, что её бунт, её упрямое отдаление заставят его смягчиться, задуматься. Они всё равно чувствовали друг друга через связь. Аро не закрывался от неё, и она могла чувствовать, что и он скучает, раздражён, но не испытывает ни капли сомнений или вины, абсолютно, безоговорочно уверенный в своей правоте и в том, что она «перебесится».       Она приходила в их покои только когда он был в тронном зале или на долгих собраниях, проводя остальное время с кем-то из клана.       На исходе второго дня, уставшая от внутренней пустоты, она зашла в их комнаты, рассчитав, что Аро должен быть на очередном заседании старейшин.       Вошла и замерла на пороге, потеряв дар речи.       Вся комната была заполнена её любимыми белыми орхидеями. Теми самыми, редкими, почти фарфоровыми, что он подарил ей в первый раз. Сотни, тысячи нежных, изысканных цветов стояли в хрустальных вазах, лежали на покрывале, на туалетном столике, на полу, образуя благоухающий, роскошный ковёр. Воздух был густым и пьянящим от их невероятного, сказочного аромата. Это было настолько прекрасно, так внезапно и так очевидно — его послание, его жест, — что она задрожала, опершись о дверной косяк, чтобы не упасть.       Волна благодарности, любви и прощения, горячая и всесокрушающая, поднялась из самой глубины души и смыла, казалось, навсегда, даже ту горькую обиду и её упрямую, отчаянную настойчивость. Он не собирался идти на уступки. Но он хотел примирения. Он хотел показать, что она важна. Что её боль, даже та, которую он не разделял, для него значима.       Она, будто в трансе, подошла к ближайшему букету, её пальцы с благоговением коснулись хрупких, белоснежных, прохладных лепестков. И в этот миг она почувствовала его. Не через связь, а физически — его беззвучное присутствие за спиной.       Крепкие, знакомые руки осторожно, но властно заключили её в кольцо объятий, а прохладное дыхание коснулось чувствительной кожи шеи и уха:       — Хватит, огонёк. Перестань убегать от меня. Пожалуйста.       Она тяжело, с облегчением выдохнула, позволив ему обнять себя, провести руками вдоль её тела, зарыться пальцами в её волосы. Он целовал её — сначала бережно, почти робко, а затем со всей накопленной страстью и одержимостью зверя, который долго тосковал. Лёд внутри таял, трескался, исчезал без следа. Она снова всхлипнула, но уже от иного чувства, развернулась в его объятиях и впилась в его губы преданным, жадным, прощающим поцелуем. Аро замурлыкал глубоко в груди, как довольный огромный кот, стискивая её ещё крепче, прижимая к себе так, будто хотел вобрать в себя.       Позже, лежа на их огромной кровати, в окружении осыпавшихся, как конфетти, белых лепестков, она смотрела, как он одевается, ловя на его лице ту самую, хитрющую, самодовольную улыбку. И понимала, с горько-сладкой ясностью: этот раунд переговоров она вновь проиграла. Это бесило. Злило неимоверно. Но сейчас, в этот миг, в этом море цветов и его любви, она могла только смириться. И тихо, про себя, надеяться, что рано или поздно она найдёт способ, лазейку, возможность изменить хоть что-то в свою пользу.

***

      Маргарита вынырнула из воспоминаний, резко моргнув, чтобы вернуть концентрацию. Её мысли вернулись к салону лимузина, к внимательному, изучающему взгляду Элис. Тишина затянулась, стала неловкой.       Маргарита вздохнула, и на её лице снова расцвела улыбка — уже не королевская и не печальная, а живая, почти озорная, та самая, которую Элис помнила.       — По крайней мере, ты можешь заметить, что есть движение в этом направлении. Я здесь. Сижу напротив тебя, — она широко, по-девичьи улыбнулась, разводя руками. — Прогресс, я считаю.       В глазах Элис зажглось живое любопытство, настороженность наконец отступила.       — И что же изменилось? — спросила она, наклоняясь вперёд. — Я увидела нашу сегодняшнюю встречу неделю назад. Чётко. Что-то случилось тогда? Что-то, что он… позволил?       Маргарита весело хмыкнула, и в звуке было что-то победоносное и в то же время самоироничное.       — Да, можно сказать. Оказывается, мой муж всё-таки умеет испытывать некое подобие чувства вины. Я… попала в небольшую переделку, — она сделала многозначительную паузу, не вдаваясь в подробности, — И он решил, что это целиком и полностью его недосмотр, его провал. И хоть я с этим категорически не согласна, — её улыбка стала ещё шире, лукавой, — момент показался подходящим, чтобы выпросить одну небольшую, но очень важную для меня уступку.