13 глава.

      Поездка в Крым состоялась позже, чем планировалось, уже в начале осени, когда жара спала, а море еще хранило летнее тепло. Крым встретил их теплом, густым и плотным, как свежий мед. И ведь даже воздух здесь был совсем иной — не московский, колкий и торопливый, а тягучий, ленивый, напоенный йодом и сладостью увядающих южных цветов. Они поселились в небольшом пансионе на окраине Ялты, подальше от шумной публики, где хозяевами была пожилая пара восточных кровей, говорившая с певучим акцентом и угощавшая постояльцев домашней пастилой. Дни четы Гуро обрели особый, крымский ритм. Утром — легкий завтрак на террасе, увитой диким виноградом. Яков читал газеты, привезенные из Москвы, но газеты эти казались теперь такими далекими, словно из другой жизни. Юлия раскладывала перед собой альбом для рисования, пыталась уловить акварелью синеву моря и каждый раз сердито смывала краску — не получалось передать этот живой, дышащий цвет. Он наблюдал за ней из-за газеты, думая, что она не замечает. Она замечала, но молчала, пряча улыбку в уголках губ. После завтрака они спускались к морю. Яков, с детства обученный плавать, входил в воду уверенно и мощно, рассекая волны широкими гребками. Юлия, выросшая в московском купеческом доме, где всю жизнь твердили «не женское это дело», поначалу робела. Она стояла у кромки прибоя, подоткнув подол полотняного платья, и смотрела на супруга с неприкрытой завистью — о такой свободе во всех своих действиях она могла только мечтать.       — Иди сюда, — крикнул Яков, остановившись в воде по грудь. — Я научу.       — Я не умею, — ответила она, слегка жмурясь от солнца.       — Научу, — повторил он и протянул ей руку. Юля вошла в воду, вздрагивая от прохлады. Когда глубина дошла до ее груди, Гуро подхватил ее за талию, приподнимая над волнами. Его руки были сильными, уверенными. Девушка вцепилась в его плечи, чувствуя под пальцами гладкую, мокрую ткань его купальной рубахи.       — Не бойся, — тихо обжёг он девичье ухо. — Я держу. И она и впрямь поверила. Впервые за все время — безоговорочно, без страха, без оглядки.

***

      На пятый день они отправились в горы. Дорога вилась серпантином, открывая все новые, головокружительные виды. Яков настоял взять лошадей, а не экипаж — в седле он чувствовал себя увереннее. Юлия, никогда не ездившая верхом, сидела перед ним на его гнедом жеребце, прижимаясь спиной к его груди. Его левая рука держала поводья, правая — обнимала ее за талию, и это было так естественно и по-родному, словно они ездили так всю жизнь.       — Смотри, — сказал мужчина, останавливая коня на перевале. — Ласточкино гнездо. Девушка ахнула. Замок на отвесной скале, окруженный синью неба и моря, казался игрушечным, ненастоящим.       — Как в сказке… Они спустились к замку. Внутри было прохладно и пахло камнем. Шагая по узким переходам, супруги заглядывали в окна-бойницы, эхо их шагов разносилось под сводами. В одном из залов, совсем маленьком и круглом, с единственным стрельчатым окном, выходящим прямо в море, Юля остановилась.       — Посмотри, какая синева, — прошептала она, подходя к подоконнику. Гуро подошел сзади, встал почти вплотную, его дыхание касалось ее виска. Солнце заливало зал, и миллионы пылинок танцевали в его лучах. Было слышно, как где-то внизу, далеко-далеко, с тихим рокотом о скалы разбиваются волны.       — Всю свою жизнь я брал то, чего хотел, даже не спрашивая, даже не осознавая, что творю, — неожиданно даже для самого себя едва слышно начал он. — Я…вероятно, был животным, иначе это не назвать. Но сейчас… Юля… — на выдохе продолжал тихо и сбивчиво Гуро. Юля повернула голову. Их лица оказались совсем рядом, настолько, что она смогла увидеть в его глазах не прежнюю страсть, не мучительное желание обладать, а что-то совсем иное — просьбу. Хрупкую, почти детскую, невероятную для этого сурового, всегда такого уверенного в себе человека.       — Можно? — спросил он одними губами. Вместо ответа она прикрыла глаза и чуть приподняла подбородок. Медленно, осторожно, с невыразимым благоговением, он целовал ее так, словно она была сделана из самого тонкого стекла. Его губы касались ее губ — неуверенно, вопросительно. Это не было взятием, это было дарением. Он отдавал ей всю свою неуклюжую, запоздалую нежность, все слова, которые не умел говорить, все признания, которые не мог произнести вслух. И она ответила — робко, но сразу, всем сердцем, без остатка. Ее руки скользнули по его плечам, обвили шею, пальцы вмиг оказались на затылке. Она целовала его так, словно ждала этого всю свою недолгую жизнь. Так, словно этот поцелуй был обещан ей еще тогда, в той холодной московской церкви, но только сейчас, здесь, у синего моря и вечного неба, обещание наконец исполнилось. Когда они отстранились друг от друга, в зале стало тихо. Только море шумело внизу, да пылинки все так же танцевали в солнечных лучах этого словно бы ставшего волшебным воздуха.       — Я думал, — сказал Гуро хрипло. — Что потерял право на это. На прощение, на нежность, на тебя. Она коснулась пальцами его щеки, провела по скуле, очертила линию губ.       — Ты ничего не терял, — улыбнулась Юля. — Ты просто не знал, что это можно взять. А не отнять. Он прижался лбом к ее лбу, закрывая глаза. Она чувствовала, как бьется его сердце — часто, сильно, сбивчиво.       — Юленька, — выдохнул он. Не Юлия Федоровна. Юленька — как в самых сокровенных, невысказанных мыслях.       — Я здесь, — ответила Гуро. — Я никуда не уйду. Они стояли так, обнявшись, в маленьком круглом зале, и время для них остановилось. Не существовало больше Москвы, долгов, отцовской воли и сословных предрассудков. Был только этот свет, это море, этот поцелуй.

***

      В тот вечер они долго сидели на балконе того дома, где они жили. Море было спокойным, лунная дорожка дрожала на воде, и воздух казался густым от аромата магнолий. Яков держал ее руку в своей, перебирал пальцы, изучая их, словно видел впервые. И для него они действительно были новыми — не просто тонкие девичьи пальцы, а ее пальцы. Пальцы, которые гладили его лицо, сжимали его руку, доверчиво ложились в его ладонь.       — Знаешь, — сказал он, не глядя на нее. — Я ведь в тот вечер, когда ты к Свечным уехала, не просто испугался. Я понял, что если с тобой что-то случится, мне незачем будет просыпаться по утрам. Просто смысла уже не будет. Юля сжала его пальцы.       — А я, — тихо ответила она. — Когда ты привез мне Лермонтова, поняла, как ты ко мне относишься… ты ведь и впрямь видишь меня. Не княгиню Гуро, не дочь должника, а меня. Юлю. Наверное, именно тогда я действительно испугалась.       — Испугалась? Но чего?       — Понимаешь, от ненависти можно защититься. А от любви — нельзя. А…быть беззащитной это… Это страшнее всего. Гуро повернулся к ней. Лунный свет серебрил ее волосы, плечи, руки, делая ее похожей на видение.       — А сейчас…       — А сейчас, Яш, — ответила она, глядя ему в глаза. — У меня есть ты. И ты… Ты защитишь, — девушка улыбнулась. Мужчина притянул ее к себе. Однако этот поцелуй был уже не робким вопросом, а тихим, благодарным ответом. Ответом на все, что когда-то тяжёлым грузом лежало на его душе.