3 часа до

Гермиона лениво помешивала ложкой свой четвертый кофе и продолжала расставлять по полочкам памяти воспоминания. Зелье подчинение смешало в ней дни и ночи, так что сейчас она проделывала на самом деле колоссальную работу. До того, как она сбежала из этого кошмара Гермиона старалась не пить кофе, чай, да и вообще любые горячие напитки. У нее до сих пор остался шрам на руке, который напоминает ей, как больше в её жизни быть не должно. 18 февраля 2002 года Рон сидел за кухонным столом, его рыжие волосы беспорядочно торчали в разные стороны, а глаза были холодны, как ледяные осколки. В его руках дымилась кружка с чаем, пар поднимался к потолку, словно дым от костра. Гермиона стояла перед ним, её руки дрожали, а на лице читалась смесь страха и растерянности. Она смотрела на индейку, которую только что достала из духовки, — слегка пересоленной, но всё ещё съедобной. — Это что, шутка? — голос Рона прозвучал низко, почти шипяще. Он медленно поднялся со стула, его взгляд стал тяжелее, словно камень, готовый упасть на неё. — Рон, я… я просто ошиблась, — прошептала Гермиона, её голос дрогнул. Она инстинктивно сделала шаг назад, но её спина упёрлась в край кухонного стола. Рон подошёл ближе, его дыхание было горячим и резким, как пар от его чая. Он поднял кружку, и Гермиона замерла, её сердце забилось так быстро, что она почувствовала, как кровь пульсирует в висках. — Ты думаешь, я заслуживаю это? — он наклонился к ней, его глаза были пустыми, словно бездонная пропасть, в которую она могла провалиться. — Нет, Рон, я… — она не успела договорить. Горячий чай выплеснулся на её руки, обжигая кожу, как раскалённый металл. Гермиона вскрикнула, её руки инстинктивно поднялись, чтобы защититься, но было уже поздно. Боль пронзила её, словно тысячи иголок, вонзающихся в плоть. Она схватилась за руки, пытаясь остановить жжение, но Рон лишь усмехнулся, его губы растянулись в улыбке, которая больше напоминала оскал. — Может, теперь ты научишься готовить, как положено? — он бросил кружку на пол, она разбилась с громким звоном, осколки разлетелись по кухне. Гермиона сжала губы, пытаясь не дать слёзам вырваться наружу. Её руки горели, но боль внутри была гораздо сильнее. Она знала, что это не просто наказание за пересоленную индейку. Это было напоминание. Напоминание о том, что она принадлежит ему. Рон подошёл к ней вплотную, его рука схватила её за подбородок, заставляя её смотреть ему в глаза. — Ты знаешь, что я терпеть не могу, когда ты ошибаешься, — его голос был тихим, но в нём сквозила угроза, которая заставила её сердце сжаться. — Я знаю, — прошептала она, её голос был едва слышен. — Тогда почему ты продолжаешь это делать? — он наклонился ещё ближе, его дыхание смешалось с её, но в нём не было ничего, кроме холода. Гермиона не ответила. Она не могла. В её голове крутились мысли, как птицы, запертые в клетке. Она знала, что любые слова только усугубят ситуацию. Рон отпустил её подбородок, его рука скользнула вниз, к её шее. Его пальцы слегка сжали её горло, и Гермиона замерла, её сердце заколотилось ещё сильнее. — Ты знаешь, что я могу сделать с тобой всё, что захочу, — он прошептал ей на ухо, его голос был низким, словно гул далёкого грома. Гермиона закрыла глаза, пытаясь отстраниться от реальности, но его прикосновение заставляло её оставаться здесь, в этом моменте. Она чувствовала, как его рука медленно скользит вниз, к её талии, и её сердце замерло. — Рон, пожалуйста, — её голос дрогнул, но она знала, что это не остановит его. Он усмехнулся, его пальцы уже коснулись кнопки на её брюках, и Гермиона почувствовала, как её дыхание участилось. Она знала, что сейчас произойдёт, и в её голове начали мелькать мысли, которые она пыталась загнать в самый дальний уголок своего сознания. — Не бойся, — прошептал он, его губы коснулись её шеи, и она почувствовала, как её тело напряглось. — Ты знаешь, что это твоя вина. Её мысли смешались, и она почувствовала, как её реальность начинает растворяться, как песок, утекающий сквозь пальцы. Девушка грустно усмехнулась и перевела взгляд на левую руку. Теперь у нее на руках было три шрама. Точнее два. А третий Рон пытался убрать, чтобы она больше не позорила его своей кровью. 30 мая 2002 года Гермиона сидела на кухне, её руки дрожали, когда она пыталась удерживать чашку с соком. Её взгляд, когда-то полный огня и решимости, теперь был тусклым, словно потухший огонёк в заброшенном камине. — Где ужин? — рявкнул Рон, его голос грубый, как наждачная бумага. Гермиона вздрогнула, чашка едва не выскользнула из её рук. — Я… я не успела, Рон. Сегодня был трудный день. — Трудный день? — он засмеялся, но в его смехе не было ничего весёлого. — Ты вообще хоть что-то делаешь, кроме как сидишь тут и ноешь? Он подошёл к ней, его шаги тяжёлые, словно каменные глыбы. Гермиона инстинктивно отодвинулась, но он схватил её за руку, его пальцы впились в её кожу, оставляя красные следы. — Ты же знаешь, что я терпеть не могу, когда меня игнорируют, — прошипел он, его дыхание пахло алкоголем и злостью. — Прости, Рон, я… — её голос дрожал, словно тонкая нить, готовая порваться. — Заткнись, — он резко дёрнул её за руку, заставив встать. — Ты меня позоришь. Своим нытьём, своей слабостью. И этой грязной кровью, которая течёт в твоих жилах. Его взгляд упал на её руку, где когда-то была вырезана надпись «грязнокровка», которая по-прежнему иногда кровила. Он схватил нож со стола, его глаза загорелись странным блеском. — Я не могу позволить, чтобы это осталось. Гермиона попыталась вырваться, но её движения были вялыми, словно её тело больше не слушалось её. Рон прижал её руку к столу, его дыхание стало учащённым. — Не двигайся, — приказал он, и её тело послушно замерло. Лезвие ножа коснулось её кожи, и она почувствовала, как холод пронзает её тело. Он начал срезать шрам, его движения грубые и неточные. Кровь струилась по её руке, но он не останавливался. Его глаза были полны одержимости, и казалось, что он больше не видел её как человека, а как собственность, которую нужно очистить. Гермиона сжала зубы, чтобы не вскрикнуть. Её мысли метались, как пойманная в ловушку птица. Она думала о Гарри, который не спасет её в этот раз, о своих родителях, которые никогда больше о ней не вспомнят. Она думала о том, как её мир сузился до этих стен, до его рук, до его злобы. Рон откинулся, его лицо было в пятнах крови, но он казался довольным. — Теперь ты чистая, можешь меня за это поблагодарить, — сказал он, его голос звучал почти нежно. Гермиона смотрела на свою руку, на свежую рану, которая теперь выглядела ещё хуже, чем старый шрам. Её глаза наполнились слезами, но она не позволила им упасть. Она знала, что плач только разозлит его. — Спасибо, Рон, — прошептала она, её голос был едва слышен. Он улыбнулся, и в его улыбке было что-то ужасное. — Всё для тебя, дорогая. Он потянулся к бутылке на столе, его внимание уже переключилось. Гермиона сидела, её тело всё ещё дрожало, но она была рада, что он не стал сейчас её трогать. Пусть уж он лучше напьется и вырубится на диване, или вообще уйдет в бар у своим дружкам пьяницам. Кровь капала на деревянный пол, каждая капля звучала как удар метронома, отсчитывающего её унижение. Гермиона думала о том, что все могло бы закончится именно так. Но до того времени, как Гермиона потеряет достаточно крови, чтобы умереть, Рон успеет её спасти. Поэтому ей пришлось разорвать рукав своей рубашки и перевязать руку. Гермиона подумала о том, что в свои двадцать шесть лет каждая часть её тела покрыта шрамами, которые нанесла даже не война, а Рон. Неправильно срощенные ребра, срезанное клеймо с руки, переломанные некогда пальцы, шрамы от ожогов. Все это сделал он. Виновата ли она в том что не смогла вовремя разглядеть абъюзера в своем муже? Виновата ли она в том, что не могла убежать до того, как все зашло слишком далеко? И виновата ли она в его смерти? Два дня назад он ворвался к ней и начал душить и пинать по животу. Никто кроме нее не знал, что она беременна. Возможно только врач, но она была у маггловского врача. Как он узнал? Но сейчас было даже не у кого спросить. Из-за того, что Малфой примчался в самый разгар избиения, она не успела рассказать ему, что с минуты на минуту тут будут Авроры, которых она успела вызвать, послав Потронус Гарри. Она знала, что даже если он зол на неё, то не даст её убить. Все же его работа проверять все сигналы тревоги, которые ему поступают. Но Гарри опоздал. Пока в нем боролась профессиональная и личная сторона Малфой успел совершить непоправимое. Если бы Рон был трезв, то он остался бы жив, потому что Драко применил к нему всего лишь отталкивающее и связывающее. Но из-за алкоголя сосуды в организме были расширены и сердце просто не выдержало заклинания, ударившего в грудь. Когда Гарри вошёл в незнакомую квартиру, он увидел мертвенно бледную Гермиону в луже крови и склонившегося над ней Драко Малфоя. Не долго думая, Поттер кинул в Драко «Остолбеней» и вызвал штатного врача из Мунго для Гермионы. Когда девушка пришла в себя, Гарри сидел рядом с ней и держал её за руку. Слезы текли по лицу девушки и она сквозь боль смогла сесть и обнять своего лучшего друга, которого когда-то потеряла. Гарри гладил её по спине и успокаивал. Он же и доставил её домой вчера, когда она отказалась от госпитализации, услышав про то, что суд уже завтра из-за того, что Рон все-таки Герой войны. Гарри ушел несколько часов назад, оставив её одну. Он предложил остаться, но Гермиона твердо сказала, что справится. Только теперь она понимала, как сильно ошиблась. Каждая тень на стене казалась ей угрозой, каждый шорох заставлял вздрагивать. Она закрыла глаза, пытаясь избавиться от образов, которые преследовали её: лицо Рона, искаженное яростью, кровь на полу, холодный взгляд Драко… Она встала с дивана, подойдя к окну. Ночь была тихой, звезды сияли так ярко, словно насмехаясь над её болью. Гермиона вздохнула, положив ладонь на холодное стекло. Ей нужно было принять решение. Суд завтра, и она знала, что ей придется стоять перед всеми и рассказывать, что произошло. Сможет ли она? Сможет ли признаться в собственной слабости? Но она опять забежала вперёд в своих воспоминаниях. Ей нужно было сконцентрироваться на более старых воспоминаниях, если она не хочет, чтобы в голове снова была каша.