Часть 11

Дверь в кабинет Северуса Снейпа захлопнулась за спиной Гермионы с тихим, но зловещим щелчком, словно вход в склеп. Воздух в помещении был густым и неподвижным, пахнущим пылью веков, консервированными змеиными кожами и горьковатым ароматом дремлющих зелий. Он обволакивал, давя на грудь и затрудняя дыхание. Снейп стоял у своего массивного дубового стола, заваленного свитками. Он стоял к ней спиной, его худое, сутулое тело в черной мантии казалось лишь еще одной тенью в этом полумраке. Пламя единственной свечи на столе отбрасывало на стены гигантские, пляшущие силуэты. — Садитесь, мисс Грейнджер, — его голос, низкий и лишенный каких-либо интонаций, раздался в тишине, не требуя и не предлагая, а констатируя неизбежность. — Осмелюсь предположить, что предстоящая беседа потребует от вас… устойчивости. Ноги Гермионы, ватные и непослушные, сами подкосились, и она опустилась на жесткий стул. Пальцы ее вцепились в колени, костяшки побелели от напряжения. Она чувствовала себя лабораторным образцом под стеклом, приготовленным для вскрытия. Снейп медленно, с театральной неспешностью человека, знающего силу своего воздействия, повернулся. Его черные, как беззвездная ночь, глаза устремились на нее, и под этим пронзительным, анализирующим взглядом ей захотелось съежиться, исчезнуть. Он видел все — ее бледность, дрожь в руках, страх и упрямую надежду в глазах. — Мне известно, — начал он, растягивая слова, будто пробуя их на вкус, — что ваш путь к душевному покою напоминал восхождение по стеклянной горе. Мистер Уизли оставил в вашей психике… изрядные разрушения. И труд мистера Финча, сколь бы ценен он ни был, еще далек от своего завершения. Гермиона молча проглотила комок в горле. Он говорил не как учитель, а как диагност, констатирующий симптомы неизлечимой болезни. Она могла лишь кивнуть, чувствуя, как под его словами старые раны снова начинают сочиться болью. — И вот, среди этого столпотворения недорослей, — его губы искривились в холодной, безрадостной усмешке, — вы и мистер Малфой, вопреки всякой логике, здравому смыслу и вековой вражде, умудрились отыскать друг в друге некое подобие… спасения. Он сделал паузу, давая ей прочувствовать каждую букву. — Однако то, что вы по наивности принимаете за спасение, мисс Грейнджер, является самой что ни на есть разрушительной утопией. Прекрасной, как мираж в пустыне, и столь же смертоносной. Последствия, к которым неумолимо ведет ваша связь, будут не просто тяжелыми. Они будут необратимыми. И измеряться будут не испорченной репутацией, а жизнями. Она попыталась найти хоть какое-то возражение, слабый луч защиты, но он резким, отрезающим жестом остановил ее. — Молчите. И слушайте. Вам потребуется вся ваша, неоспоримо блестящая, но сейчас явно перегруженная, умственная мощь, чтобы не сломаться под тяжестью того, что я вам открою. Он наклонился через стол, и его бледное, испещренное тенями лицо оказалось в сантиметрах от ее. От него пахло полынью и старой бумагой. — Мне известно о задании, кое Темный Лорд возложил на мистера Малфоя. Убить Альбуса Дамблдора. Мир перед Гермионой поплыл, закружился и съежился до размеров ледяного шара в груди. Она знала. Но слышать это вслух, из уст Снейпа, было все равно что прикоснуться к раскаленному железу. Реальность обожгла ее. — Его жалкие попытки, — Снейп говорил тихо, но каждое слово врезалось в ее сознание, как кинжал, — с самого начала были обречены на провал. Дамблдор… смертельно болен. Его кончина — дело ближайшего будущего, и она уже предопределена. Гермиона смотрела на него с немым ужасом, не в силах издать ни звука. Ее разум, этот отлаженный механизм, трещал по швам. — План, мисс Грейнджер, был не его. Он был наш. Мой и Альбуса, — Снейп выпрямился, и в его глазах на мгновение мелькнуло нечто неуловимое — не гордость, а тяжелая, безрадостная решимость палача, взявшего на себя крест. — Когда придет час, убийцей Дамблдора буду я. Гермиона отшатнулась, будто ее ударили. Ее сердце бешено колотилось, крича в грудной клетке. — Я… я не… — она задыхалась. — Драко Малфой не будет виновен в этой смерти, — его голос снова стал гладким и холодным, как лезвие. — Его руки останутся чисты. И вы… — он пристально посмотрел на нее, — вы не должны в нем разочароваться, когда это случится. Потому что этот акт — единственный шанс сохранить его душу от непоправимого скверна и его жизнь — от незамедлительной кары Того-Чье-Имя-Не-Называют. Он отступил на шаг, и его фигура снова казалась монолитом во тьме. — А потому я приказываю вам и заклинаю всем, что вам дорого — обратите весь свой незаурядный интеллект на помощь Поттеру. Сосредоточьте все силы на поиске крестражей. Ибо после того, как Альбус падет, мир, каким вы его знаете, перестанет существовать. Ваш хрупкий, выстроенный на песке мирок с мистером Малфоем будет стерт в порошок. И ничто не вернется на круги своя, пока Волдеморт не будет повержен. Это ваша война теперь. Не за оценки. Не за факультетский кубок. За ваше право дышать. За его право жить. Он тяжело выдохнул, и его плечи сгорбились под невидимым грузом. — И да будет вам известно, мисс Грейнджер, — его голос упал до смертельно опасного шепота, — если хоть одна живая душа, включая Поттера и самого Малфоя, прознает о сути нашего разговора, все погибнет. Он умрет. Возможно, умрете и вы. Молчание — отныне ваш единственный щит и ваш единственный меч. Он отвернулся, давая понять, что аудиенция окончена. Гермиона сидела, раздавленная. Правда, чудовищная, не укладывающаяся в рамки привычной реальности, обрушилась на нее лавиной, угрожая похоронить заживо. Гермиона вышла из кабинета, ощущая себя пустой раковиной, выброшенной на берег после урагана. Ее разум был переполнен услышанным, а сердце сжималось от тяжести возложенной на нее ноши. Она шла по коридору, не видя ничего вокруг, и вдруг столкнулась с кем-то. — Осторожнее! — раздался знакомый голос. Гермиона подняла глаза и увидела Гарри. Он смотрел на нее с беспокойством, его зеленые глаза за стеклами очков выдавали неподдельную тревогу. — Гермиона? Ты в порядке? Ты выглядишь... будто только что встретила дементора. Худшего, чем обычно. Она не могла вымолвить ни слова. Разговор со Снейпом , давил на нее, требуя выхода, но клятва молчания сжимала ее горло стальным обручем. Слезы выступили на глазах, предательски застилая зрение. — Гарри, — ее голос сорвался, став хриплым и надломленным. — Мне... мне так жаль. Она не могла объяснить, за что именно извиняется — за то, что скрывала отношения с Драко, за тот ужас, который ей только что открыли, или за все сразу. Но эти слова были единственными, которые она могла произнести. Гарри смотрел на нее, и она видела, как в его глазах борются обида, непонимание и забота. Он видел ее настоящую, непритворную боль. — Послушай, — он вздохнул, проводя рукой по взъерошенным волосам. — Я не... я до сих пор не понимаю этого всего. С Малфоем. Для меня он всегда будет тем..кем есть.  Он сделал паузу, подбирая слова. — Но... я вижу тебя. Я вижу, как ты изменилась. После всего, что случилось с Роном... ты была тенью самой себя. А сейчас... даже сейчас, когда ты плачешь и выглядишь так, будто мир рухнул, в тебе есть жизнь. Тот огонь, который, я думал, погас навсегда. И если он... если Малфой как-то в этом замешан... — он с трудом вынудил себя сказать это, — то я не могу это просто так отвергнуть. Гарри посмотрел на нее прямо, и в его взгляде была тяжелая, выстраданная решимость. — Я попробую... принять то, что он для тебя важен. Потому что ты... — его голос дрогнул, — ты моя лучшая подруга. Ты как сестра. И я не хочу терять тебя из-за своей... упертости. Я люблю тебя, Гермиона. Это не изменится. Никогда. Эти слова стали тем светом, который так нужен был Гермионе. Она бросилась к нему и обняла так крепко, как будто он был единственным, что удерживало ее от падения в бездну. Слезы текли по ее лицу, оставляя влажные пятна на его мантии. — Спасибо, — она всхлипывала, вжимаясь в его плечо. — Спасибо, Гарри. Ты не представляешь, как это для меня важно. Он похлопал ее по спине, неловко, но искренне. — Все будет хорошо, — прошептал он, и она отчаянно хотела верить в эти слова, несмотря на то, что знала — ничего хорошего их не ждет. Но в этот момент эта ложь была самым необходимым лекарством. В это время в гостиной Слизерина бушевал настоящий ураган. Пэнси Паркинсон, с лицом, искаженным до неузнаваемости истеричной яростью, стояла перед Драко, который, откинувшись в кресле, с видом глубочайшего отвращения делал вид, что читает книгу. Но белоснежные костяшки его пальцев, впившихся в переплет, выдавали его истинное состояние. — Я ВИДЕЛА! — ее визг, пронзительный и истеричный, заставляя нескольких первокурсников поспешно ретироваться. — Я видела, как ты целовал эту грязнокровную мразь! Прямо на улице, как последний магловский бродяга! Ты опозорил имя Малфоев! Ты предал всю свою кровь! Драко медленно, с преувеличенным, ледяным спокойствием, опустил книгу. Он не спеша поднял на нее глаза, и в его взгляде не было ни гнева, ни раздражения — лишь бездонная брезгливость, будто он смотрел на нечто неприятное и ползающее. — Твое состояние, Паркинсон, перестало быть досадной помехой, — его голос был тихим и ровным, но каждое слово било с точностью. — Оно превратилось в патологию, угрожающую окружающим. Ты не больна любовью. Ты больна одержимостью. И лечить это нужно не здесь, а в палате. Ее кожа натянулась на скулах, делая ее похожей на разгневанный череп. Она заломила руки, ее ногти впились в кожу до крови. — Я ЛЮБИЛА ТЕБЯ! — она выкрикнула это слово с такой силой, что ее голос сорвался. — Я бы отдала за тебя все! А ты... ты предпочел эту... эту выскочку! Она что, колдует на тебя? Дала зелье? Я заставлю ее пожалеть! Я вырву ей эти ее грязные кудри по одному волоску! Она будет ползать у моих ног и молить... — Заткнись, — его голос не повысился, но в нем зазвенела сталь, мгновенно обрубив ее истерику. Он наклонился вперед, и его бледное лицо стало по-настоящему опасным. — Ты посмела угрожать ей? Прямо в моем присутствии? У тебя вообще есть хоть капля инстинкта самосохранения, или твой жалкий мозг окончательно разложился от твоей же ненависти? — Она недостойна тебя! — выдохнула Пэнси, и по ее лицу потекли слезы, смешиваясь с гримасой ярости. — Она грязь! А ты... ты должен был быть моим! — Я никогда не был и не буду твоим, — отрезал Драко, и в его словах не было ни капли сомнения. — Ты для меня — навязчивый кошмар. Шепот за спиной. Пятно на стене. И если ты тронешь хоть волос на ее голове, Пэнси, клянусь всеми драконами моих предков, я сотру тебя в порошок. И мне будет плевать на твое «болезненное состояние». Ты стала угрозой. А угрозы устраняют. Ее тело затряслось в новой волне конвульсий, но теперь в них был не только гнев, но и животный страх. Она металась по комнате, ее слова сливались в бессвязный поток маниакальных обвинений, жалобных рыданий и безумных фантазий о мести. Это было жуткое и жалкое зрелище. Драко наблюдал за этим с каменным лицом, но в глубине его глаз, за стеной холодного презрения, таилось понимание. Понимание того, что эта истерика — лишь первый, слабый отголосок той бури, что готовилась обрушиться на них. И именно в этот момент, с тихим, зловещим всполохом изумрудного пламени, в камине материализовался сверток из плотного пергамента. На алом сургуче была оттиснута печать — гордый дракон, герб дома Малфоев. Визг Пэнси оборвался на полуслове. Она замерла, уставившись на письмо с суеверным, животным страхом. Драко, с лицом, внезапно потерявшим и последние капли крови, медленно поднялся. Каждое его движение было отточено и лишено суеты. Он подошел к камину, взял письмо и сорвал печать. Его глаза быстро пробежали по строчкам, и по его телу пробежала едва заметная дрожь. Он не проронил ни звука. Просто стоял, сжимая пергамент в дрожащих пальцах, глядя в пустоту. Затем его взгляд, тяжелый и медленный, поднялся на Пэнси. И в нем было нечто такое, что заставило ее инстинктивно отпрянуть к стене, словно от удара. — Ну что, добилась своего? — его голос был тихим, но в нем звучала такая сконцентрированная, леденящая душу ярость, что воздух, казалось, застыл. — Твои больные фантазии и ядовитый язык достигли ушей моего отца. А через него — и Того, Чьего имени ты, дура неосведомленная, даже боишься произнести. Он не бросил, а скорее швырнул письмо ей под ноги. Пэнси, вся трясясь, подобно осиновому листу, наклонилась и подняла его. Ее глаза, затуманенные слезами и безумием, выхватили отточенные, жестокие строчки, выведенные знакомым почерком: «Драко, Это не письмо, это крик отчаяния. Твоё безрассудство достигло ушей Тёмного Лорда. Он знает о твоей связи с Грейнджер. Его гнев не знает границ. Ты подписал смертный приговор не только себе, но и ей, и, возможно, всей нашей семье. Баланс крайне хрупок. Я убедил Его, что твоя связь – часть более глубокого плана по проникновению в доверие к Ордену. У тебя есть 48 часов. За это время ты должен предоставить нам полезную информацию о Поттере или Ордене Феникса, полученную через Грейнджер. Любую. Или убить Дамблдора. Это будет доказательством твоей ценности и искупит твою «слабость». Если через 48 часов действий не будет – мое заступничество потеряет силу. Не испытывай судьбу. Преврати свою сентиментальность в оружие. Это единственный шанс сохранить ей жизнь, пусть и ненадолго. Не подведи меня. Цена слишком высока. Отец.» Пэнси подняла на Драко взгляд, полный настоящего, непритворного ужаса. Ее воспаленное сознание наконец-то пронзила простая и чудовищная мысль: она не просто потеряла объект своей больной страсти. Своими сплетнями она навлекла на него и на ту, кого он любил, настоящую, физическую угрозу, исходящую от самого могущественного темного волшебника всех времен. Но осознание пришло слишком поздно. Механизм был запущен, и ничто уже не могло его остановить. Судьба начала свой разбег, и ее колеса были из стали и огня. Письмо выскользнуло из ее онемевших пальцев и упало на каменный пол с едва слышным шелестом. Но для Пэнси этот звук был громче любого заклинания Взрыва. Звуком захлопнувшейся клетки. Звуком приговора. Слова Люциуса Малфоя жгли ее изнутри, как расплавленный свинец.  Ее собственные слова, ее ядовитые шепотки, ее истеричные обвинения, которые она разбрасывала, как конфетти, желая лишь одного — причинить боль Гермионе, вернуть себе внимание Драко — они обрели плоть и кровь. Они превратились ужасающее. Они долетели до самого Того, чье имя боялись произносить даже ее родители. И не просто долетели. Они разгневали Его. Мысль была настолько чудовищной, что ее психика, и без того балансировавшая на острие ножа все эти месяцы, сломалась. Не треснула, а именно сломалась, как пересушенная ветка, с оглушительным внутренним хрустом. Весь ее мир — узкий, больной, сосредоточенный на бледном лице Драко Малфоя, — рухнул в одночасье. Но это был не просто крах одержимости. Это было полное уничтожение. Она стояла, не двигаясь, и сквозь призму накатившей истерики вдруг увидела все с пугающей, безжалостной ясностью. Она была не несчастной влюбленной. Она была душевнобольной. Навязчивой. Преследовательницей. Ее «любовь» была болезнью, язвой, разъедающей ее саму и всех вокруг. Драко не был жестоким принцем из сказки. Он был жертвой. Ее жертвой. А теперь она навлекла на него гнев самого Волдеморта. Это осознание не принесло с собой катарсиса или раскаяния. Оно принесло с собой абсолютный, всепоглощающий ужас. Ужас, перед которым ее собственная истерика показалась детской игрой. Она посмотрела на Драко. Он все еще смотрел на нее, но теперь в его глазах не было даже ненависти. Была пустота. И окончательный, бесповоротный приговор. Он сказал, что устранит угрозу. И он был Малфоем. Он сдержит слово. Она была загнана в угол. Со всех сторон. С одной стороны — семья, которая уже смотрела на нее как на позорную обузу. С другой стороны — Драко. Ее единственный свет, ее навязчивая идея, превратившийся в ее палача. Он никогда не простит. Никогда не посмотрит на нее снова. И теперь он был в опасности из-за нее. А над всем этим нависла самая страшная тень — тень Того, Кого Нельзя Называть. Его гнев. От этого  ее разум окончательно отступил, отполз в самый темный, самый тихий уголок. Не было больше ярости, не было слез, не было даже страха в привычном понимании. Был лишь ледяной, безвоздушный вакуум. Полная безысходность. В этом вакууме родилась единственная возможная мысль. Четкая, как гравировка на надгробии, и столь же неизбежная. Выход только один. Если она исчезнет. Это было бегством. Единственным доступным для нее побегом из ловушки, которую она сама себе создала. Она медленно, как автомат, повернулась и пошла прочь из гостиной. Ее походка была неестественно ровной, движения — лишенными всякой энергии. Она не смотрела на Драко. Не смотрела ни на кого. Она шла по знакомым коридорам, но не видела их. Она видела только темную, спокойную гладь Черного озера за окнами. Глубину. Тишину. Ее разум, окончательно сломленный, нашел свое последнее прибежище в мрачной поэзии самоуничтожения. Это будет красиво. Трагично. Достойно завершения ее больной сказки. Она, отвергнутая принцесса, уйдет в темные воды, и ее смерть станет последним, самым громким криком, который наконец-то заставит Драко посмотреть на нее. Она вышла на пустынный берег озера. Ночной ветер трепал ее растрепанные волосы. Луна, холодная и равнодушная, отражалась в черной воде, словно цинковая монета. Пэнси Паркинсон сделала последний шаг к воде. Не было слез, не было прощальных слов. Только ледяное спокойствие полного конца. Она смотрела на лунную дорожку, ведущую в никуда, и ее искаженное сознание наконец-то нашло покой в единственном возможном для нее решении. Впереди была только тьма. И она тянула ее к себе, как единственного верного союзника в мире, который она сама же и уничтожила.