Часть 12

Утренний выпуск «Ежедневного Пророка» ударил по Хогвартсу с силой заклинания Взрыва. Жирный, черный заголовок кричал с первой полосы: «ТРАГЕДИЯ В ХОГВАРТСЕ: НАСЛЕДНИЦА ДРЕВНЕГО РОДА ПОКОНЧИЛА С СОБОЙ» Ниже располагалась старая, парадная фотография Пэнси Паркинсон, улыбающейся с высокомерной уверенностью, которой теперь не было и в помине. В статье, наполненной подобострастными намеками и призывом к расследованию, во всех подробностях описывалось, как ее тело нашли на рассвете. В замке царил хаос. Шепотки на этот раз были не злыми, а испуганными, переходящими в истерику. Ученики Слизерина ходили мрачные и сплоченные, бросая на всех окружающие взгляды, полные подозрения и обвинений. Гриффиндорцы и представители других факультетов чувствовали себя неловко и притихше. В кабинете директора пахло напряжением и остывшим чаем. Профессора собрались экстренно, их лица были серьезны и бледны. — Это чудовищно! — воскликнула профессор МакГонагалл, сжимая в руках платок так, что костяшки побелели. Ее голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Ребенок! Под нашей опекой! Как мы могли допустить? — Мы не сторожили ее каждую секунду, Минерва, — мрачно проговорил Северус Снейп. Он стоял у камина, его лицо было непроницаемой маской, но в черных глазах бушевала настоящая буря. — Пэнси Паркинсон была… эмоционально нестабильна. Ее семья была предупреждена. Они предпочли сохранить видимость благополучия. — Эмоционально нестабильна? — парировал Филиус Флитвик, его писклявый голос был непривычно серьезным. — Северус, ученица вашего факультета совершила самый отчаянный поступок! Что творилось в вашем подземелье, что довело ее до этого? — В моем подземелье, Филиус, — холодно отрезал Снейп, — творилось то же, что и в ваших башнях — сплетни, вражда, подростковая жестокость. Только у нас их не приукрашивали позолотой и братскими пиршествами. Ее одержимость была всем известна. И, как видите, фатальна. — Сплетни? — вмешался Помона Стебль, вытирая слезу уголком мантии. — До меня доходили слухи о том, что ее… интерес к мистеру Малфою принял нездоровый оборот. Может быть, здесь есть связь? — Какой бы ни была связь, — голос профессора Дамблдора, прозвучавший спокойно и весомо, заставил всех замолчать. Он сидел за своим столом, и его пронзительный голубой взгляд был полон древней, бездонной печали. — Мы упустили ее. Это главный факт. Теперь наша задача — не искать виноватых среди себя, а поддержать наших учеников. Шок и горе могут спровоцировать новые трагедии. Я прошу каждого из вас быть особенно внимательными к своим подопечным. И… готовиться. Эта смерть — не конец. Она — начало чего-то гораздо более темного. Тень от нее ляжет на эти стены надолго. --- В это время на Астрономической башне, куда ветер приносил отголоски суматохи из замка, было тихо и пусто. Гермиона и Драко сидели, прислонившись спиной к холодному парапету, не в силах вымолвить ни слова. Газета лежала между ними, как обвинительный приговор. Драко смотрел в сторону Черного озера, его лицо было серым и опустошенным. Он не плакал. Казалось, все слезы в нем высохли, оставив после лишь выжженную пустыню вины. — Это я, — его голос прозвучал хрипло, разрывая тягостное молчание. — Это я ее убил. — Не говори так, — прошептала Гермиона, но ее собственный голос был слабым и неубедительным. Она потянулась к нему, но он отстранился, как от ожога. — Нет, Гермиона. Это правда. Вчера… в гостиной… — он зажмурился, будто от боли. — Я сказал ей, что она угроза. Что я «устраняю угрозы». Я видел, как в ее глазах что-то… переломилось. Окончательно. Я загнал ее в угол. Я был так зол, так одержим своей яростью и страхом за тебя, что не подумал… не подумал, что она не выдержит. Он сжал кулаки, и его плечи затряслись. — Я просто хотел, чтобы она отстала. Чтобы она перестала тебе угрожать. А вместо этого… вместо этого я подписал ей смертный приговор своими словами. — Ты не мог знать, — попыталась возразить Гермиона, но Драко резко повернулся к ней, и в его глазах бушевала такая боль, что у нее перехватило дыхание. — Я ДОЛЖЕН БЫЛ ЗНАТЬ! — его крик прозвучал оглушительно в тишине башни. — Я видел, как она сходит с ума! Я видел ее взгляд! Я знал, насколько она хрупка! Но мне было плевать! Плевать на всех и вся, кроме тебя! Он тяжело дышал, а затем его голос снова упал до изможденного шепота. — И теперь она мертва. И это… это еще не все. Он медленно, будто его рука весила центнер, достал из внутреннего кармана мантии смятый лист пергамента. — Письмо от отца, — он протянул его Гермионе. — Пришло вчера, сразу после… после нашего разговора с ней. Гермиона с замиранием сердца развернула пергамент. Ее глаза быстро пробежали по изящным, жестоким строчкам. С каждым прочитанным словом леденела душа. Гермиона опустила руку с письмом. Оно было тяжелым, как свинец. Теперь она понимала всю глубину его отчаяния. Письмо отца, смерть Пэнси… все это обрушилось на него одновременно. — Теперь ты понимаешь? — тихо спросил Драко, не глядя на нее. — Я… я проклят. Все, к чему я прикасаюсь, разрушается. Пэнси мертва из-за меня. А ты… ты следующая в очереди, если я… если мы… Он не договорил, но она поняла. Поняла все. Смерть Пэнси была ужасной трагедией. Но письмо Люциуса было прямой угрозой. Их хрупкому миру, их убежищу, пришел конец. Война, настоящая, жестокая война, стояла на пороге их отношений. И первой ее жертвой стала несчастная, больная девушка. А они, сидя на холодной башне, были следующими. ...Гермиона сидела в кабинете Сэмюэля Финча, но на этот раз она не находила. Она сидела, сгорбившись, вцепившись в мягкий плед, но его тепло не могло пробиться сквозь ледяную броню ужаса и вины, сковавшую ее изнутри. — Я не могу перестать думать о ней, — прошептала она, уставившись в узор на персидском ковре. — О воде. О том, как она, наверное, была холодна. Финч сидел напротив, его поза была открытой и спокойной, но в глазах читалась глубокая тревога. Он видел, как она буквально рассыпается на части. — Вы чувствуете вину, Гермиона? — мягко спросил он. — Это не просто вина, — ее голос сорвался. — Это… это страх. Потому что я смотрю на то, что она сделала, и я… я понимаю ее. Она подняла на него глаза, и в них был настоящий, немой ужас. — Во мне слишком много всего. Слишком много боли, слишком много страха, слишком много  ужасной тайны, которую я не могу никому рассказать. Иногда мне кажется, что мой разум просто треснет по швам, как чашка, которую переполнили. И тогда я думаю… я думаю, что единственный способ заставить это прекратиться… это… Она не смогла договорить, сжавшись в комок, но смысл повис в воздухе, тяжелый и невыносимый. Она боялась самой себя. Боялась той тьмы, что поднималась изнутри, той же самой, что поглотила Пэнси. Финч не стал утешать ее пустыми словами. Он не сказал «не думай об этом» или «все будет хорошо». Он молчал, давая ей время, а затем сказал очень тихо и очень четко: — Гермиона, послушайте меня. То, что вы чувствуете — этот страх, это ощущение перегруза, эта мысль о бегстве как о единственном выходе — это нормальная реакция ненормальной, запредельной нагрузки. Ваша психика пытается найти хоть какой-то способ справиться с невыносимым. И она предлагает самый радикальный, самый окончательный из известных ей вариантов. Он наклонился вперед. — Но между мыслью и действием — пропасть. Пэнси Паркинсон была больна. Ее реальность была искажена долгими месяцами, а возможно, и годами болезни. Ее боль была единственной правдой, которую она знала. Ваша ситуация иная. Вы здесь. Вы говорите со мной. Вы осознаете свой страх. Это уже гигантская разница. — Но я тоже сломана, — возразила она, и в голосе ее слышались слезы. — Рон… все эти унижения… а теперь это… Я не сильная. Я просто хорошо умею прятаться. — Сила — не в отсутствии слабости, Гермиона. Сила — в том, чтобы, испугавшись до смерти, все равно идти вперед. Пэнси остановилась. Она не нашла в себе ресурса сделать следующий шаг. А вы — нашли. Вы пришли сюда. Он сделал паузу, позволяя ей это осознать. — Смерть Пэнси — это ужасающая трагедия. Но это не руководство к действию. Это предупреждение. Предупреждение о том, что происходит, когда боль остается наедине с собой. Вы не одни. У вас есть мистер Поттер. Мисс Уизли. Даже… мистер Малфой, как я понимаю. И вы имеете право просить о помощи. Иметь слабости. Чувствовать себя подавленной. Это не делает вас слабой. Это делает вас человеком. — А что, если я не выдержу? — прошептала она, наконец, озвучив свой самый главный страх. — Что, если все это… тайна, опасность, смерть… просто раздавят меня? — Тогда вы снова придете сюда, — просто сказал Финч. — Или найдете того, кому доверяете. И скажете: «Я не справляюсь. Помогите». И мы будем справляться вместе. По одному дню. По одному часу. По одному вдоху за раз. Он посмотрел на нее с безграничным состраданием. — Дверь этого кабинета всегда будет для вас открыта. Вы не обязаны бороться в одиночку. Запомните это. Вы боретесь за свою жизнь. И это самая важная битва из всех. И вы уже в ней побеждаете, просто оставаясь живой. Гермиона слушала его, и каменная глыба на ее груди, казалось, чуть-чуть сдвинулась. Она не исчезла. Боль не ушла. Но впервые за этот день она почувствовала, что пропасть у ее ног — не единственное, что ей предлагает мир. Есть еще протянутая рука. И у нее хватило сил понять, что за нее нужно ухватиться. Это был их последний сеанс, но они оба этого не осознавая, договорились о следующей встречи. В дверь уже стучались перемены.  Пыль, веками копившаяся на деревянных панелях Исчезательного шкафа, вдруг завибрировала, зазвенела, словно наэлектризованная. Тихий, нарастающий гул, которого Драко ждал все эти долгие, изматывающие месяцы, наконец заполнил маленькую  комнату. Он стоял, затаив дыхание, не веря своим глазам и ушам. Последняя шестеренка, которую он часами регулировал с помощью заклинаний, дрогнула и, наконец, встала на свое место с тихим, решающим щелчком. Гул стих, сменившись абсолютной, звенящей тишиной. Но это была иная тишина — живая, напряженная, полная мощности. Шкаф был готов. Портальный проход в Лютный переулок, прямо в лавку Горбин и Бэркес, был открыт. Первой волной, хлынувшей в Драко, была ликующая, почти животная радость. Он сделал это. Он,, обреченный на провал, сумел совершить невероятное! Он упал на колени, судорожно вздохнув, и его плечи затряслись от смеха, смешанного со слезами облегчения. Он выжил. Он починил себе и своей семье шанс. Но эйфория была мимолетной, как вспышка пороха. Следом, холодной и неумолимой, как лезвие гильотины, пришло осознание. Шкаф починен. Значит, приказ должен быть исполнен. Пожиратели войдут в Хогвартс. Смерть Дамблдора.  И это… это был единственный способ спасти Гермиону. Мысль пронзила его с такой ясностью, что перехватило дыхание. Письмо отца висело над ними острым мечом. Темный Лорд знал. Его терпение иссякло. Если Драко не докажет свою преданность, не выполнит задание, расправа над ним и над той, кого он любил, будет жестокой и неизбежной. Ее смерть станет частью его наказания. Но если он выполнит приказ… то, возможно, этим он удовлетворит гнев Темного Лорда. Возможно, это оградит Гермиону. Ее жизнь станет платой за его предательство, за его душу. Он поднялся с колен, его лицо застыло в маске холодной решимости. В его глазах не осталось и следа от того мальчика, который только что ликовал. Перед ним стоял солдат, принявший свое страшное решение. Он понимал, что после того, как Пожиратели переступят порог замка, ничего уже не будет прежним. Его хрупкий, украденный у судьбы мир с Гермионой рассыплется в прах. Он станет для нее либо убийцей ее директора, либо тем, кто впустил убийц в ее замок. Их отношения, едва успев зародиться, растоптаны войной, ненавистью и кровью. И тогда, в кромешной тьме его отчаяния, родилась одна-единственная, ясная мысль. Один последний, отчаянный порыв. Попрощаться. Попрощаться по-человечески. Подарить им обоим еще одну ночь. Последний шанс побыть просто Драко и Гермионой, прежде чем мир вокруг них взорвется. Он не стал писать записку. Он пошел напрямик, рискуя быть замеченным, и ждал ее у входа в гриффиндорскую гостиную. Когда она вышла, ее лицо было бледным и уставшим после сеанса у Финча, он не сказал ни слова, просто взял ее за руку. И она, видя что-то в его глазах, молча пошла за ним. Они снова оказались в Выручай-комнате. Комната приняла их привычный облик — горящий камин, два кресла, тишина. Но на этот раз тишина была иной — тяжелой, прощальной. Он не стал ничего скрывать. Он рассказал ей все. Он говорил, что починил Шкаф. Что его миссия подходит к концу. Что после этого ничего уже не будет так, как сейчас. — Я не знаю, что будет завтра, — сказал он, глядя в огонь, его рука сжимала ее пальцы так крепко, будто он боялся, что ее унесет ветром. — Но я знаю, что сегодня… сегодня я хочу, чтобы все было так, как будто завтра не наступит. Как будто войны нет. Как будто мы просто мы. Драко смотрел на Гермиону, и в его глазах была такая вселенская тоска, что у нее сжалось сердце. И тогда ею двинуло не желание, не страсть, а нечто большее — щемящая, всепоглощающая необходимость. Необходимость запечатлеть его. Памятью не только разума, но и кожи. Памятью сердца, которое уже предчувствовало разлуку. — Драко, — ее голос прозвучал тихо, но с непоколебимой твердостью, прерывая его мрачные мысли. — Отведи меня туда. В наш коттедж. Сейчас. Он посмотрел на нее с удивлением, но, увидев решимость в ее глазах, просто кивнул. Он не спрашивал «зачем». Он понимал. Это был тот же порыв, что гнал и его, — ухватиться за последний луч света перед неминуемой тьмой. Они трансгрессировали прямо из комнаты, и вот снова оказались на пороге заброшенного убежища. Ночь была тихой и звездной. Драко зажег свет, и теплый, мягкий свет наполнил комнату, озаряя знакомые, драгоценные черты. Они стояли в центре комнаты, и Гермиона, не отрывая от него взгляда, медленно, как бы не спугнув хрупкость момента, подняла руку и коснулась его щеки. Ее пальцы дрожали, но прикосновение было твердым. — Я не хочу прощаться с призраками, — прошептала она. — Я не хочу, чтобы наши последние воспоминания были о боли и страхе. Я хочу… я хочу помнить тебя настоящим. И хочу, чтобы ты помнил меня. Ее слова были не просьбой, а даром. И признанием. Самый страшный поступок Пэнси заставил ее с ужасающей ясностью понять хрупкость жизни и бесценность каждой секунды, украденной у судьбы. Драко замер, и в его глазах, полных изначального ужаса и готовности к жертве, что-то дрогнуло. Он увидел в ее взгляде не жалость и не отчаяние, а силу. Силу, которая была сильнее его собственного страха. — Гермиона… — его голос сорвался. — Ты уверена? После всего… после… — Именно после всего, — она прервала его, поднимаясь на цыпочки и касаясь его губ своими, в легком, как дуновение, поцелуе. — Потому что «после» может и не быть. Драко медленно, давая ей возможность остановить его, прикоснулся к застежке ее мантии. Его пальцы слегка дрожали. Он расстегивал каждую пуговицу с благоговейной медлительностью. Тяжелая ткань мягко соскользнула с ее плеч, упав на пол беззвучным шелестом. Под ней оказалось простое хлопковое платье. Его ладони скользнули под подол, теплые на прохладной коже ее бедер. Он приподнял ткань, и она подняла руки, позволив ему снять с себя последнюю преграду. Теперь она стояла перед ним в только в лунном свете и тени от решетки окна, падавших на ее кожу узором. Ее грудь приподнималась в быстром ритме, соски  напряглись от прохлады и волнения. Она в ответ потянулась к его свитеру, снимая его через голову. Пальцы запутались в ткани, и он помог ей с легкой улыбкой. Наконец, они оба стояли обнаженными, и Драко замер, глядя на нее с таким изумлением и нежностью, будто видел самое прекрасное чудо в мире. Он начал с трепетных прикосновений. Его большие, изящные руки, обычно такие уверенные, теперь с почти боязливой нежностью исследовали каждую линию ее тела. Пальцы скользили по ключицам, обрисовывали изгибы талии, ладони смыкались на ее бедрах. Он наклонился и губами коснулся ее плеча, затем — чувствительной кожи у основания шеи. Она вздохнула, запрокинув голову, и ее пальцы впились в его волосы. Он опустился на колени перед ней, и его горячее дыхание обожгло кожу ее живота. Его руки скользнули по внешней стороне ее бедер, мягко разводя их, а губы и язык принялись исследовать нежную кожу внутренней поверхности бедер. Она вздрогнула, и тихий стон вырвался из ее губ. Когда его язык нашел ее самый чувствительный центр, ее ноги подкосились, и она ухватилась за его плечи. Ощущения были настолько новыми, острыми и подавляющими, что мир сузился до прикосновений его губ и языка, до нарастающего, горячего напряжения в низу живота. Драко поднялся и бережно уложил Гермиону на прохладные простыни. Его тело прикрыло ее, кожа к коже. Он был напряжен, и она чувствовала его готовность. Его глаза, спрашивали ее. Она, тяжело дыша, кивнула, давая последнее согласие. Он вошел в нее медленно, преодолевая сопротивление. Острая, жгучая боль заставила ее вскрикнуть и зажмуриться. Ее ногти впились в его спину. — Больно? — его голос был хриплым от напряжения. — Немного... — прошептала Гермиона. — Не останавливайся. Он замер, давая ей привыкнуть, осыпая ее лицо, шею, плечи нежными поцелуями, шепча слова утешения и обожания. Когда напряжение в ее теле немного спало, он снова двинулся, уже чуть увереннее. Боль постепенно отступила, сменившись новыми, странными и захватывающими ощущениями. Чувство полноты, глубокая, ритмичная волна, поднимающаяся изнутри. Гермиона  открыла глаза и увидела его лицо — сосредоточенное, прекрасное в своем самозабвении. Она встретила его следующее движение уже сознательно, бедрами, и услышала его сдавленный стон. Ее собственное тело начало отвечать ему, подстраиваться под его ритм. Тот самый огонь, что он разжег в ней ранее, снова вспыхнул, но теперь он разливался по всему телу, с каждой плавной, глубокой толчкой нарастая до невыносимого, сладкого предела. Она уже не думала ни о чем — только о нем, о его тяжелом дыхании у своего уха, о его руках, держащих ее, о нарастающем внутри вихре. Волна накрыла ее внезапно, заставив выгнуться и закричать в немое, беззвучное рыдание. Ее тело содрогалось в судорогах наслаждения, цепляясь за него. Через мгновение тело Драко напряглось, он с силой вжался в нее, издав низкий, сдавленный крик, и его семя, горячее и жидкое, заполнило ее. Они лежали, тяжело дыша, оба покрытые легкой испариной, все еще соединенные. Драко рухнул на нее, стараясь перенести вес на руки, и спрятал лицо в ее шее. Его дыхание обжигало кожу. Она обняла его, ее пальцы медленно водили по его мокрой спине, чувствуя, как бьется его сердце — так же бешено, как ее собственное. Он медленно вышел из нее и перевернулся на бок, не отпуская, притянув ее к себе. В комнате стояла тишина, нарушаемая только их успокаивающимся дыханием. Луна освещала их переплетенные тела. Заброшенный коттедж, пахнущий деревом и тишиной, стал храмом, где они подарили друг другу все, что могли, — свои тела, свои души, свое молчаливое, безоговорочное «да» перед лицом надвигающегося конца. Это была не точка, а многоточие. Горько-сладкая, прекрасная пауза перед тем, как мир должен был рухнуть. Но что бы ни случилось дальше, эта ночь навсегда осталась бы с ними — их личная, священная тайна, их последний и самый прекрасный обман судьбы.