Часть 3

      Уединение Юмэ на кухне в то утро не нарушилось — оно капитулировало без боя, сдавшись на милость вторгшейся реальности по имени Годжо Сатору.       Он возник не просто внезапно — он материализовался как сбой в матрице, как закон природы, с которым не поспоришь. На протест он бы, наверное, лишь приподнял бровь и развёл руками: «Так вышло. Физика». Ей казалось, что повязка не скрывала, а фокусировала его внимание, делая его присутствие ещё более весомым.       В его позе читалась собранность, замаскированная под развязность. Годжо облокотился на спинку стула так, будто это был трон, а он его временно снизошедший владелец.       — Спокойной ночи не обещаю, но познавательное утро — запросто.       Он закинул руки за голову, сцепив пальцы. Позвоночник вытянулся с тихим хрустом.       — Как только проглотишь этот дохлый завтрак, — он кивнул на её миску, уголок рта дрогнул в мгновенной, почти невидимой насмешке, — встретимся у входа в хранилище. Покажу тебе нашу коллекцию скучных, но очень поучительных безделушек. Пора познакомить твою технику с настоящей работой.       Он не стал ждать ответа. Плавно развернулся на каблуке и беззвучно растворился в коридоре так же стремительно, как и материализовался, оставив после себя лишь лёгкое ощущение недосказанности. Юмэ медленно опустила палочки. Еда во рту вдруг показалась безвкусной, словно вата. Приятная, почти медитативная расслабленность, которую она так лелеяла всё утро, испарилась, смытая волной ожидания.       Через полчаса, которые растянулись в её сознании в неопределённую вечность, она стояла перед массивной дверью хранилища. Дуб, тёмный и испещрённый резьбой печатей, казался не дверью, а границей миров.       — Выдохни, — прозвучало рядом, прямо у виска. Низко, спокойно, почти интимно. Всё её тело вздрогнуло: от кончиков пальцев до корней волос. — Самые страшные монстры здесь уже давно заперты. Остались лишь… их эмоциональные отголоски. Идеальная тренировочная площадка для того, кто умеет с ними разговаривать. — Годжо выдержал эффектную паузу, прежде чем добавить, уже шёпотом. — Ну, или затыкать им рот.       Дверь подчинилась лёгкому толчку его ладони и беззвучно отъехала в сторону. Из чёрного провала на них не хлынул свет — хлынул холод. В лицо ударил тяжёлый запах старой магии.       В хранилище колледжа время словно текло вспять, застывая в причудливых формах. Сотни артефактов, похожие на экспонаты музея кошмаров, покоились в витринах с усиленными печатями. Ничто не светилось и не шевелилось, но Юмэ чувствовала, как всё вокруг вибрировало от сконцентрированной энергии. Каждый предмет вёл свою тихую, навязчивую песнь: один звучал как натянутая до предела струна, другой — как далёкий набат, третий — как детский шёпот. Воздух был свинцовым, его приходилось буквально проглатывать.       Годжо подвёл Юмэ к одному из таких экспонатов. Это было овальное зеркало в простой, потёртой деревянной раме, но его поверхность не отражала их фигуры. Вместо этого в его глубине, будто под толщей мутной воды, медленно перетекали туманные пятна и обрывки образов, напоминая калейдоскоп забытых снов.       — Знакомься — «Эхо», — Годжо даже не повернул голову, только кивнул подбородком в сторону зеркала. — Оно не показывает будущее и не врёт о настоящем. Оно просто… выуживает, как психопат-любитель, самые яркие и самые сочные воспоминания. У кого-то всплывает первый поцелуй, у кого-то — момент смертельного ужаса. — Он чуть склонил голову набок, и в уголках губ заиграла лёгкая усмешка. — Забавно, правда?       Юмэ скептически посмотрела на зеркало, скрестив руки на груди защитным жестом, который выдавал больше, чем она хотела. Она поймала себя на том, что разглядывает деревянную раму: старую, с микротрещинами на стыках, с патиной, которую не нанести искусственно. «Работа рук, — отметил внутренний голос. — Лет семьдесят, не меньше. Красное дерево. Такие рамы ставили на фамильные портреты». Юмэ мотнула головой, отгоняя профессиональную рефлексию.       Пятна в глубине зеркала казались не просто живыми: они были манящими, словно пытались зацепиться за краешек её внимания.       — И зачем это мне? — произнесла она плоско, почти механически, пытаясь этой плоскостью отгородиться от нарочитого пафоса.       — Тренировка контроля. — Тон Годжо стал чуть более серьёзным. — Твоя техника глушит чужие эмоции. А теперь представь, что они — твои. Самые яркие. Короче, задача проста, — продолжил он, делая ударение на каждом слове, — когда воспоминание накроет, попробуй применить свою технику. Не чтобы забыть или подавить. А чтобы… отделить факт от эмоции. Сможешь посмотреть со стороны — молодец. Нет — ну, бывает. Главное, не дай прошлому власть над настоящим.       Он сделал паузу. Она чувствовала его незримый взгляд на коже — словно он сканировал каждую дрожь ресниц, каждое изменение в ритме её дыхания.       — Но сначала… правила безопасности. Железные. Руками не трогать. Просто смотришь. И... постарайся не утонуть в ностальгии. Хотя... кто знает, как оно пойдёт. — В его голосе снова заплясала весёлая искорка.       Собрав волю в кулак, Юмэ молча кивнула. Шагнула ближе, оставляя Годжо за спиной. Вдохнула — воздух пах пылью и озоном — и впилась взглядом вглубь туманной поверхности, заставив себя не моргать.       И зеркало ответило.       Она снова была маленькой. На кухне витал аромат её любимых дораяки со сладкой бобовой начинкой и ванилью. Запах был настолько реальным, что у неё засосало под ложечкой. Мама, смеясь, пыталась стряхнуть с пальцев муку. Белизной облачков она осыпала всё вокруг, а её смех звучал не как воспоминание — он жил прямо здесь, в ушах, тёплый и немного хрипловатый. Папа подхватил Юмэ на руки. И знакомое словосочетание, прозвучавшее так близко к виску, было уже не набором звуков. Это была целая вселенная тепла и безопасности, завернувшая её с головой: «Наша девочка».       Из глубины души, из какого-то закоулка, который она годами старательно не освещала, поднялось чувство. Не мысль. Чувство. Удушающая волна тоски, такая яркая, что выжгла всё вокруг, превратив хранилище в мираж. Перехватило дыхание, сжало горло в тугой, болезненный спазм. Пульс отдался в висках тяжёлыми ударами. Желание коснуться, вернуться, провалиться в этот миг с головой было почти физическим. Пальцы сами, против воли, потянулись вперёд, к холодному, манящему стеклу, к этим расплывающимся, таким родным силуэтам…       И в этот миг её запястье перехватила чужая рука. Резко. Без вариантов.       Его хватка была твёрдой, но не грубой. И… шокирующе, абсолютно пустой.       Кожа к коже, но без какого-либо привычного ощущения тепла, жизни, энергетического отклика. Словно попытка услышать эхо в безвоздушном пространстве, схватить тень. Ничего. Как прикоснуться к идеально отполированному мрамору. Только физическое давление, немое заявление: «Ты здесь, я здесь, и между нами — пропасть». Барьер, отделявший его от мира, стал для неё осязаем. Он был прямо тут, на её запястье, в виде безжизненных, сильных пальцев.       — Предупреждал же, нельзя трогать. — Слова прозвучали спокойно, без единой ноты упрёка, но его рука не разжималась ни на миллиметр. — Там, в этих воспоминаниях, можно утонуть. Выдохни. И заново. Но уже с холодной головой.       Юмэ едва слышала его. Её взгляд снова прилип к зеркалу, где звуки счастливого прошлого уже искажались, растягивались, сменяясь нарастающим гулом ломающегося мира и обрывками предсмертных криков родителей. Волна паники, вины и абсолютного горя накатила, угрожая сбить с ног. Почти рефлекторно, движимая чистейшим инстинктом, она снова рванулась вперёд, пытаясь дотронуться до стекла, остановить кошмар, вернуть тех людей…       — Юмэ!       Давление на запястье мгновенно усилилось, становясь почти болезненным, кости заныли под его пальцами, но она не чувствовала этого, глядя на ужас, разворачивающийся в зеркале.       «Не остановить… лишить силы», — пронеслось в сознании сквозь вихрь эмоций, как единственная спасительная, рациональная мысль.       И тогда она сконцентрировалась. Не на том, чтобы блокировать воспоминания, а на том, чтобы погасить их эмоциональный заряд, выдернуть шнур из розетки этого кошмара. Но ничего не выходило: её било током такой силы, что сводило зубы и заставляло сердце заходиться в панической аритмии. Оно было сильнее. Оно было ею. Вторая попытка — и эмоции отскакивали от её техники, не желая подчиняться, не веря, что обуздание возможно. Она почти сдалась, чувствуя, как её затягивает обратно в воронку, на дне которой ждали только тьма и невыносимые картины.       Но с третьей, отчаянной попытки, случилось иначе. Вместо того, чтобы утонуть, вся её воля, всё её «я», сжалось внутри и нащупало, за что зацепиться. Не было попытки забыть или оттолкнуть воспоминание. Она просто… погасила его.       Не картинку. Не звук. А заряд.       Крики в ушах не стихли, но превратились в безобидный белый шум. Горечь утраты не исчезла, но стала далёким фактом, словно прочитанным в книге. Она смотрела на искажённые лица родителей, и они больше не рвали её сердце в клочья. Они были просто… воспоминанием. Трагичным, болезненным, но запертым в папку с грифом «Прошлое».       Отступив от зеркала с глубоким вздохом, она позволила его поверхности снова затянуться равнодушной пеленой, поглотившей кошмар.       — Вот как… — тихо, почти про себя, с лёгким, одобрительным щелчком языка, раздалось сбоку. — Это и есть холодная голова. Не отсутствие чувств, а способность сделать их инструментом. Для первого контакта с «Эхо»… более чем впечатляюще.       Юмэ, ощущая, как внутренности медленно опускаются на свои места, молча кивнула. Сердце постепенно сбавляло бешеный ритм, оставляя после себя ноющую пустоту. Девушка снова посмотрела на его руку, уже отпустившую её. На коже оставалось лишь воспоминание о давлении, но не о тепле.       — Да, — ответила она на его высказанное наблюдение, это прозвучало приглушённо в тишине зала. — Это… работает иначе, чем я думала.       Едва Годжо повернулся к выходу, всем видом демонстрируя, что урок окончен, Юмэ на секунду задержалась, бросив прощальный взгляд на «Эхо». И вопрос, вызревший на задворках сознания из смеси изнеможения и щемящего любопытства, сорвался с её губ сам собой, тихо и почти нерешительно:       — А ты? — спросила она, не сводя глаз с его широкой, небрежно прямой спины. — Что видишь в зеркале ты?       Годжо замер на полшага, его плечи слегка вздрогнули от беззвучного смешка. Он обернулся, лёгкий и беззаботный.       — О? Любопытная девочка. Такие секреты дорогого стоят. — Его губы тронула лукавая улыбка. — Как минимум, твой следующий выигрыш. Мои воспоминания — это государственная тайна уровня «Особых». Доступ только по пропуску с моей личной печатью… — Вдруг он резко щёлкнул пальцами прямо перед её носом, не касаясь, но заставляя рефлекторно, по-глупому, моргнуть. — Бах! Взрыв на входе! Шучу. Просто… некоторые двери захлопываются так, что их уже не откроешь. Пойдём, сегодня с тебя хватит душевных терзаний.       Он развернулся и ушёл. Его шаги чеканно, почти вызывающе отдавались по каменным плитам под низкими сводами, а затем замолкли, растворившись в тишине. Он оставил её одну в безмолвном хранилище, среди сотен других немых артефактов.       Юмэ снова уставилась на потухшее зеркало, теперь казавшееся просто куском грязного стекла. Она только что одержала маленькую, но значимую победу над своим прошлым, доказав себе, что может его контролировать, а не быть его жертвой. Но в памяти чётко стоял его образ: небрежно-прямая спина, удаляющаяся в полумрак коридора, и та совершенная пустота, что ощутилась на её запястье вместо прикосновения. Она понимала — загадка этого человека будет куда сложнее, чем запертое в стекле «Эхо».       Девушка вышла из гнетущей тишины хранилища на свежий воздух, но облегчения не почувствовала, лишь смену декораций. Слишком много всего было внутри: призраки прошлого, щемящее опустошение настоящего. Она просто пошла, куда глядят глаза, подчиняясь слепому инстинкту бегства от самой себя. Свернув за угол одного из корпусов, она надеялась, что её не заметят. Не увидят, что она вся состоит из плохо склеенных осколков, готовых рассыпаться от неверного слова или взгляда.       И почти в лоб, физически, наткнулась на Сёко Иэйри.       Женщина стояла, расслабленно прислонившись к стене, вытянув одну ногу и скрестив руки на груди. Из уголка рта свисала дымящаяся сигарета, и пепел на конце был неестественно длинным, готовым вот-вот обрушиться. Дым тонкой струйкой поднимался в прохладный воздух, растворяясь без следа. Она смотрела куда-то вдаль, сквозь деревья, отстранённо.       — Опа, — хрипло, без единой интонации, выдохнула Сёко. Её глаза, привыкшие за пять секунд ставить диагноз, скользнули по Юмэ, мгновенно зацепившись за слишком бледное, почти прозрачное лицо, за едва заметную, мелкую дрожь в кончиках пальцев. — На тебе лица нет. Похоже, ты только что имела неосторожность пересечься с нашим местным природным катаклизмом по имени Сатору.       Она произнесла это имя так буднично, будто констатировала медицинский факт. «Диагноз: Годжо».       Юмэ замерла, застигнутая врасплох. Она хотела что-то сказать про усталость, про бессонницу и уйти, но ноги не слушались, стали ватными и чужими.       — Зеркало, — выдавила она, пробормотав скорее себе под нос, но не в силах соврать под этим спокойным и всепонимающим взглядом, под которым хотелось только выложить всё как есть.       — А, «Эхо», — Сёко понимающе хмыкнула, сделав новую затяжку. — Он его обожает. Считает, что лучший способ научить плавать — столкнуть с лодки посреди океана в шторм. Ну что, утонула или поплыла?       Она говорила без осуждения, но и без сочувствия — как механик, спрашивающий, заводится ли машина после ремонта.       — Поплыла, — почти шёпотом, сама удивившись глухому звуку собственного голоса, ответила Юмэ. Она сглотнула комок в горле, колючий и неудобный. — Но… вода была ледяной. Он… Он сказал, что некоторые двери захлопываются навсегда.       Сёко рассмеялась коротким, сиплым смешком, выпустив дым аккуратным, почти идеальным колечком, которое закружилось, медленно растворяясь.       — О да. Это у него фирменный стиль. Загнать всех своих демонов в самую дальнюю и глухую комнату, запереть на семь замков, завалить баррикадами из иронии и сделать вид, что её не существует. А снаружи повесить табличку: «Вход воспрещён. Внутри скучно». — Она прищурилась, посмотрев на Юмэ сквозь дымную завесу, и в её глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на усталую жалость, но оно тут же угасло, растворившись в привычной апатии. — Его способы самопомощи… ну, скажем так, в учебниках по психологии их не найти. Разве что в разделе «Антипримеры. Как делать не надо».       Она оттолкнулась от стены всем телом.       — Главное — выжила? Кости целы? — Это прозвучало не как забота, а как профессиональный интерес, последний пункт в мысленном чек-листе. Юмэ медленно, с усилием, точно голова была налита свинцом, кивнула. Ощущая, как тяжелеют веки, а за ними наливается темнота, в которой так хотелось утонуть хоть на минуту.       — Ну и ладно, — проворчала Сёко, смахнув пепел движением пальца. — Значит, урок пошёл впрок. Хоть что-то. Один сеанс у этого «психолога-самоучки» с комплексом бога заменяет год обычной терапии. Правда, статистика выживаемости пациентов у него хромает. А насчёт его захлопнутых дверей… — Сёко на мгновение задержалась, глядя на тлеющий кончик сигареты, будто читала в нём ответ. — Не стучись в них. Не потому, что он не откроет. А потому, что там, за самой крепкой из них, может оказаться такое, рядом с чем «Эхо» покажется детской игрушкой.       Она бесшумно развернулась и сделала несколько шагов, бросив через плечо:       — Кстати, если будет совсем паршиво — заходи. У меня есть дешёвый виски, который пахнет дезинфекцией и дорогой шоколад, который тает, как последние иллюзии. Лучшее средство от преподавателей-садистов. Выписываю рецепт.       С этими словами Сёко ушла, оставив после себя едкий шлейф табачного дыма и щемящее ощущение, что в этом безумном мире существует кто-то, кто понимает и не станет душить тебя жалостью.       Войдя в свою комнату, Юмэ погрузилась в тишину. Она здесь была не отдыхом, а продолжением пытки. Крики из зеркала всё ещё звенели в ушах, призрачным диссонансом смешиваясь с воспоминанием пустоты на её запястье — того места, где должно было быть тепло, а была лишь непробиваемая нейтральность.       Какая жизнь должна быть у человека, чтобы абсолютная, непрерывная защита от всего мира стала не техникой, а самой тканью его существования?       Слова Годжо о том, что нельзя давать прошлому власть над настоящим, казались Юмэ теперь не мудростью, а беспомощной теорией.       Вариант спуститься вниз, наткнуться на сияющего Юджи с его бездонным запасом энергии или на огненную Нобару, вдохнуть эту кипящую жизнь, показался внезапно неподъёмным. Ей, выпотрошенной до самого дна и вывернутой наизнанку, нужно было не участие, а стерильная тишина, чтобы зашить свои душевные разрезы без свидетелей и анестезии. Она накинула куртку и вышла, направляясь в ближайший магазин — современное святилище для разбитых душ, где не задают вопросов и принимают к оплате любое молчание.       Внутри было слишком ярко. Люминесцентный свет резал глаза. Полки кричали истеричной пестротой упаковок, навязчиво предлагая сиюминутные решения для несуществующих простых проблем. Она на автомате взяла холодный сок, чувствуя себя призраком, затерявшимся в слишком громком, слишком цветном мире живых людей. Её пальцы скользнули по запотевшей поверхности бутылки, но не ощутили ни прохлады, ни влаги, ни чего-либо ещё.       — Юмэ! Эй!       Она механически обернулась у полки с кофе. Мир резко врезался в её периферию ярким пятном: розовыми волосами и открытой улыбкой. Юджи, с гигантской пачкой чипсов в одной руке и охапкой разноцветных шоколадок в другой, смотрел на неё с неподдельным удивлением.       — Что ты тут делаешь? Мы тебя на обеде ждали! Думали, ты с Маки так натренировалась, что не можешь ложку поднять! — Он говорил громко, слишком реально для тишины магазина.       Юджи подошёл ближе, и его улыбка, широкая и бесхитростная, чуть потускнела, сменившись лёгкой, мгновенной озабоченностью. Взгляд, обычно сияющий простодушием, изучал её лицо с внезапной чуткостью.       — Ты в норме? Выглядишь… бледной.       — Голова болит, — она отвернулась к ряду с напитками, пальцы дрожали на бутылке. — Просто переутомилась. Решила не светиться и прийти позже.       — Понятно, — Он кивнул, но не отвёл взгляда. — Но, если что, мы же тут все… ну, свои. Свои странные. Можешь приходить, даже если просто посидеть молча. Никто не будет приставать. Хочешь чипсы? — перевёл он тему с внезапной лёгкостью. — У меня тут со вкусом краба, просто бомба!       Не дожидаясь ответа, он сунул ей в руки шуршащую пачку. Пластик был тёплым от его ладони.       — Ладно, не задерживайся тут! И не грусти! Вечером заходи обязательно! А то Нобара новую причёску сделала, надо оценить! — и он помчался к кассе, оставив за собой вихрь неотягощённой энергии.       Она стояла, сжимая в одной руке холодный сок, в другой — чипсы. И чувствовала, как медленно, с сопротивлением, внутри становится тепло. Таким простым всё казалось в его мире. Таким прямым. И наблюдая, как его голова исчезает за стеклом, она впервые подумала, что, возможно, в этой прямолинейной простоте есть своя, особая, сокрушительная сила.

***

      Утром её разбудила не мелодия, а настойчивая, агрессивная вибрация телефона, заставившая его подпрыгивать. Сообщения вспыхивали на экране одно за другим, с безапелляционной скоростью пулемётной очереди.       Годжо: Проснись и пой! Солнце уже издевается над твоим подоконником!       Годжо: Отдохнула? Привела в порядок свои чувствительные нейроны после вчерашних объятий «Эхо»?       Годжо: Неважно. Ответ нужен в формате «да, сэнсэй».       Годжо: На кухне. Через пятнадцать минут. Есть работа для твоего дебюта. Не опаздывай — кофе остынет, а моё терпение испарится.       Юмэ перечитала сообщения. Под рёбрами ёкнуло — смесь страха и любопытства. «Работа для дебюта». Она нервно прошлась по комнате, и её взгляд упал на тёмную форму, аккуратно висевшую в шкафу. Ткань казалась чужой, почти враждебной, но в этом был и вызов. Она надела её медленно, ощущая грубую текстуру на коже, тщательно застёгивая каждую пуговицу. В зеркале отразился незнакомый силуэт. «Не я» — промелькнула мысль. А потом — «Пока не я».       На кухне царило оживление. Годжо, откинувшись на стуле и балансируя на его задних ножках, что-то листал в телефоне. Холодное свечение экрана подчёркивало сжатую челюсть, ленивую усмешку в уголке губ. Юджи с энтузиазмом уничтожал гору тостов, а Мегуми, прислонившись к стойке, пил чай, уставившись в одну точку где-то за окном.       Годжо, оторвавшись от экрана, поднял руку и отсалютовал двумя пальцами в непринуждённом приветствии. Его взгляд, лёгкий и оценивающий, скользнул по Юмэ.       — А, наша дебютантка! Форма сидит… с минусом на три балла за хронический недосып в глазах, но это исправимо. В целом, Сатору ставит «зачёт». Кофе на столе, булочки в коробке, место — на раскалённой сковородке ожидания.       Юмэ кивнула, стараясь, чтобы дрожь в коленях не передалась рукам, и налила себе кофе. Чёрная жидкость обожгла губы, но горький вкус хоть как-то прочистил туман в голове.       — Где Нобара? — спросил Мегуми, не меняя позы.       — Нобара? А, да. Она сегодня решает, что важнее: пунктуальность или стиль. Надеюсь, она готова к дополнительной «мотивационной» тренировке за мой счёт. — Годжо запрокинул голову, уставившись в потолок.       Как по волшебству, в дверном проёме возникла Нобара. Она действительно выглядела так, как если бы собиралась не на задание, а на фотосессию для боевого глянца: форма была безупречной, волосы уложены, а в глазах горел решительный блеск.       — Я опоздала, но вы не начали без меня, — заявила она, стремительно оценив присутствующих. Её внимание тут же выцепило Юмэ, пройдя сверху вниз. — О, сменила амплуа. Смотрится… строго. Надеюсь, внутри тоже готова к строгостям?       — Итак, все в сборе. — Годжо поставил стул на все четыре ножки с тихим стуком. — А теперь к делу.       Он открыл ноутбук, который всё это время лежал перед ним на столе, как чёрный, безмолвный артефакт. Экран вспыхнул, отбрасывая белый свет, в котором на мгновение растворились все тени на его лице.       — Ловите контент. Хештег #СветлыйБерегШок. Готовьте свои впечатлительные сердечки.       Он нажал пробел.       Первые кадры — дёрганые, снятые на широкоугольник. Трое парней, молодых, с нарочито дерзкими ухмылками и дорогой техникой в руках. Ещё один — тот, что снимает — дерзко комментирует: «Ну что, любители крипоты, сегодня мы подаём вам настоящий ад в панировке! Будет круче, чем у топовых уфологов. Заброшенная психушка «Светлый Берег», кто не подпишется — тот трус! Ставьте лайки, погнали на дно!»       Команда смотрела молча. На экране герои бродили по коридорам, освещая фонариками облупленные стены, шутили над старыми койками. Атмосфера была понарошку-страшной, как на аттракционе.       — Спорим, я один спущусь в подвал? — вдруг бросает высокий парнь в красной куртке. Его лицо крупным планом — вызов, бравада, глупость. Друзья смеются и подначивают: «Да ты сдуешься на полпути!», «Там тебя призрак-садист уволочет!»       Парень в красном машет рукой и скрывается в тёмном проёме. Съёмка смещается на оставшихся. Они шутят про его «геройство», пару минут балагурят на камеру. Потом наступает тишина. Неловкая. Смех застывает, а затем и вовсе растворяется, не оставляя и следа от недавней развязности.       И тогда — крик.       Не просто испуганный вскрик. Длинный, пронзительный, разрывающий тишину визг, полный такой немыслимой боли, что у Юджи на лице мгновенно пропала всякая улыбка. Мегуми замер, не отрывая взгляда от экрана. Нобара прикусила губу.       — Что за… — доносится с записи. Камера дёргается, начинает бешено нестись по коридору, спускаясь по лестнице. Мелькают обшарпанные стены, тени пляшут от света фонарей. Дыхание оператора частое, свистящее. Голоса срываются на вопли: «Хикару?! Это ты?! Прекрати дурака валять!», «Блядь, что происходит?!»       Они вбегают в подвальное помещение. Картинка трясётся, мелькают какие-то тени и своды. И в центре кадра, на грязном бетонном полу, лежит фигура. Красная куртка. Тело неестественно выгнуто, конечности откинуты под такими углами, что мозг отказывается признавать это возможным.       — Выруби камеру! Выруби, долбоёб! — орёт один из парней, его искажённое лицо на секунду мелькает в кадре. Он бросается вперёд.       И тут — монтажная склейка. Резкий обрыв. Когда съёмка возобновляется, картинка трясётся так, что тошнит. Ничего не разобрать, только мелькание теней и пятно красного. Слышны шумные вздохи, придушенные всхлипы. А потом — звук. Сухой, громкий, методичный хруст. Раз. Два. Три. Словно кто-то не спеша ломает сухие ветки.       Камера снова дёргается, убегает. Задыхающиеся голоса: «Что это было?! Господи, что это было?!», «Надо звонить в скорую!»       На этом видео обрывается.       В кухне повисла тяжёлая тишина. Даже Годжо не нарушал её несколько секунд, глядя на почерневший экран.       — Вот такое вот милое домашнее видео, — наконец произнёс он, закрывая ноутбук с негромким щелчком. — Бьёт рекорды по просмотрам, лайкам и комментариям вида: «ого, реально жёстко». Можно было бы списать на фейк, если бы не одно «но». — Годжо сделал паузу, чтобы убедиться, что все смотрят на него. — Наша милая Сёко получила от «коллег» из морга предварительное заключение. Тело действительно есть. И выглядит оно… ну, примерно как на той трясущейся картинке, только в высоком разрешении. Кости не просто сломаны: они выкручены и раздроблены в нескольких местах одновременно. Так не ломают ни в драке, ни при падении.       — Какого… какого чёрта они выложили это? — тихо спросил Юджи, выглядевший по-настоящему подавленным.       — Боже, Итадори… Трагедия, шок, смерть. Идеальный сюжет для громкой истории. Видимо, решили, что полиция всё спишет на несчастный случай, а они успеют снять на этом сливки, — ответил Годжо, складывая ладони домиком перед собой. Его пальцы на мгновение замерли в этом жесте, словно заключая в рамку всю дикость ситуации.       Жест «домика» рассыпался. Ладонь, только что сложенная с другой, теперь легла на стол.       — Цинизм? Да. Глупость? Беспредельная. Однако, — Годжо сделал короткую паузу, вновь взяв телефон и бегло скользнув пальцами по экрану, — сливки оказались отравленными. Сёко, просматривая их медицинские карты по своим каналам, отметила, что все трое уже обращались к врачам. Панические атаки, кошмары, бессонница. Классический ПТСР, но с нюансом — слишком уж стремительное и глубокое погружение в паранойю.       Он откинулся на спинку стула и резко, одним движением провёл ладонью ото лба к подбородку — жест, безжалостно стирающий остатки какой-либо игривости.       — И именно поэтому, — тон его ставил точку, — вы едете к ним. Нужна полная, немонтажная версия записи. Каждая грязная, неудобная секунда. Чтобы понять, что именно там произошло.       Взгляд скрытый, но ощутимый, медленно скользнул по каждому лицу.       — Они уже в курсе, что вы ведёте тематический канал о «городских легендах» и хотите взять у них эксклюзивное интервью. Готовьтесь к встрече с героями нашего времени.       В воздухе повисла пауза.       — Вопросы? Или всем уже понятно, насколько сегодня будет интеллектуально и духовно… мерзко?       Ответом была гробовая тишина, нарушаемая лишь шипением кофеварки где-то на заднем плане. Юмэ слушала, и тошнота не отпускала, а лишь становилась сильнее. Она смотрела на чёрную, как вход в ту самую подвальную яму, поверхность ноутбука, будто там, за матовым пластиком, всё ещё звучали настоящие крики. Это был уже не тренажёр, не «Эхо» в безопасном хранилище под присмотром. Это была настоящая, дурно пахнущая работа. И её дебют начинался с погружения в предсмертные муки чужого человека, превращённые в развлечение для миллионов.       — Вопросов нет, — наконец проговорил Мегуми. Он пошёл к выходу первым, отряхнув с рукава невидимую пыль.       — Эй, реставратор! — Годжо щёлкнул пальцами, когда Юмэ уже была в дверях. — Забудь про геройство. Твоя задача сегодня — не спасать мир и даже не драться. Твоя задача: смотреть и слушать. Смотри, как они работают. Чувствуй, как пахнет страх настоящего проклятия. Пропусти всё это через себя и просто… не мешай. Никаких подвигов, никакой техники, только культурный шок. Самый важный урок на сейчас — понять, как выглядит полевая работа до того, как начать её делать. Всё остальное — забота команды.

***

      В микроавтобусе колледжа было тихо. Обычные перепалки между Юджи и Нобарой, их споры о музыке или еде — всего этого не было. Воздух внутри был тяжёлым от невысказанного отвращения и мрачного предчувствия. Юмэ сидела у окна, ощущая, как грубая ткань формы натирает кожу на шее. Она смотрела на мелькающие улицы, но видела лишь размытые пятна на бетоне из того видео.       Через час они уже стояли перед современным, но безликим таунхаусом — адресом первого парня. Дайки Мори. Его соцсети, бегло просмотренные по дороге, кричали глянцевым фасадом: уверенная ухмылка, клубы, путешествия, дорогие машины.       Реальность открыла дверь иным.       Он был тенью своего образа. Молодой, да. Но лицо серо-землистого оттенка, под глазами — фиолетовые, ввалившиеся провалы, будто его долго не отпускала бессонница. Губы, сухие и обветренные, которые он постоянно облизывал. Руки не находили себе места: то теребили край футболки, то впивались в собственные локти, и эта мелкая дрожь была видна даже с порога. Но хуже всего были глаза. Бегающие и остекленевшие, они цеплялись за гостей не с любопытством, а с животной надеждой. Или ужасом.       — Вы… вы с того канала про паранормал? — выдохнул он, и слова вырвались сиплыми и надтреснутыми, словно он много кричал или долго молчал. — Входите.       Пахло внутри отвратительно: смесью грязной посуды, остатков еды и затхлости непроветренного помещения. Ко всему этому примешивалось что-то ещё — кислое, сладковато-приторное, въедающееся в горло. И поверх всего — слабый осадок проклятой энергии. Мегуми едва заметно наморщил нос, а Нобара сдержанно фыркнула, выдавливая из лёгких эту грязь.       Гостиная была в тотальном беспорядке: пустые банки от энергетиков, разбросанная одежда. Шторы были плотно задёрнуты, погружая комнату в полумрак. Единственный источник света — мерцающий экран дорогого монитора, на котором застыл кадр какого-то стрима. На всех зеркалах висели тряпки, полотенца, плёнки.       — Присаживайтесь… где получится. — Дайки махнул рукой в сторону заваленного дивана, сам предпочтя остаться стоять, прислонившись к стене, точно она могла его удержать.       Диалог давался невероятно тяжело. Каждую паузу заполняло его нервное покашливание или скрежет зажигалки, которую он теребил, но так и не закурил. Юджи, обычно мастер по налаживанию контактов, говорил натянуто-мягко, как с раненым зверем. Нобара сидела, выпрямив спину, с лицом, из которого было выметено всё, кроме вежливого интереса. Ей было отвратительно — это читалось в каждом её жесте, в каждом микродвижении.       — Мы пришли в ту больницу… это был просто контент, понимаете? — начал Дайки, его взгляд блуждал по стенам, избегая глаз собеседников. — Обычный криповый треш. Хикару… он всегда был таким, ходил по грани. Сказал, что спустится один… Мы думали, он просто выё… — Его речь внезапно захлебнулась, сорвавшись в сухой, непроизвольный хрип.       — А потом вы услышали крик, — тихо сказал Мегуми.       Дайки закивал так часто, что это было похоже на судорогу.       — Да… и… лучше вы сами посмотрите. Я не могу… словами. — Он шаркающей походкой подошёл к компьютеру, дрожащими пальцами запустил файл. — Полная версия. Без купюр. То, что мы… не выложили.       На экране повторилось то, что они уже видели: позёрство, смех, уход Хикару в темноту. Но теперь, в тот момент, где в первом видео была склейка, картинка не прервалась.       Камера, трясясь от ужаса оператора, наезжает на тело. И становится виден… процесс.       Хикару не просто лежит. Он… движется. Вернее, им движут. Его тело подёргивается, судорожно вздрагивает, а конечности с чудовищной медлительностью начинают изгибаться. Слышен тот самый хруст: влажный, глубокий, внутренний. Это не звук ломающейся палки. Это звук ломающейся жизни. Рука выкручивается в локте в обратную сторону под углом в девяносто градусов, потом ещё. Нога неестественно подворачивается, стопа хлопает по бетону подошвой вверх. Это происходит методично, почти аккуратно, как если бы невидимый, терпеливый мастер работал с неподатливым материалом. На лице Хикару, искажённом в немой гримасе агонии, было видно, что он всё ещё в сознании. До самого последнего хруста.       На экране снова мелькала пляска убегающей камеры. Видео закончилось.       Воздух в комнате застыл, тяжёлый и немой. Лишь два звука пробивались сквозь эту давящую немоту: навязчивое шипение динамиков и сдавленные всхлипы Дайки. Юджи побледнел, его кулаки сжались на коленях. Мегуми не моргнул, но мышца на его скуле дёрнулась. Нобара нахмурилась и отвела глаза в сторону.       — Вот что мы вырезали. Потому что это… это невозможно. Этого не бывает, — прошептал он. — Мы… мы ничего не видели. Никого. Только… только он сам так… ломался. Расследование идёт, я под подпиской, подозревают, что мы его так избили. — Он обхватил себя руками, будто замерзая. — А я… я вижу это везде: в окнах, в зеркале, когда чищу зубы… Моё отражение… оно начинает так же… выкручиваться. Ломается шея, трещат фаланги пальцев. И я слышу этот хруст. Внутри себя. — Слова прозвучали рвано, надсадно, в них послышались первые влажные всхлипы истерики. — Я не сплю. Я боюсь смотреть на свои руки. — Он обвёл их диким, умоляющим взглядом. — Вы же… вы, говорите, шарите в таком. Скажите, это… это может закончиться?       Вопрос повис в душном воздухе комнаты, полной немых свидетельств того, что «закончиться» может только одним способом. И все они это понимали.       Мегуми первым нарушил тягостное молчание.       — Ты был не один. Рэн и Такуми. Как они?       Вопрос, казалось, вернул Дайки из его кошмара в ещё более жуткую реальность. Он заморгал, пытаясь собрать мысли.       — Рэн… — он сглотнул. — С Рэном я сегодня утром говорил. У него… то же самое. Только он говорит, что видит это не в зеркалах, а в окнах, когда на улице темно. Видит своё отражение в стекле, и оно… повторяет всё то же. Он тоже не спит. Пьёт успокоительное горстями. Я хотел его как-то поддержать… не знаю… это глупо.       Юмэ почувствовала, как по рукам пробежали мурашки, заставив вздрогнуть. Энергия в комнате, и без того тяжёлая, словно сгустилась около слов Дайки.       — А Такуми? — спросила Нобара, и палец, до этого барабанивший по рукаву, резко замер. Она подалась вперёд, не сводя глаз с парня.       Имя второго друга заставило Дайки заметно побледнеть ещё больше, если это было вообще возможно.       — С Такуми… — он заёрзал, его глаза снова начали метаться. — Вчера вечером мы созванивались. Он… он говорил, что слышит… — Голос Дайки стал совсем тихим. — Он сказал, что когда у него начинается паника, он слышит… шёпот. Фразу. «Сломаю… починю». Тихо, нараспев, как считалочку. И после этого в голове возникает этот… хруст. — Он замолчал, давясь собственным дыханием. — А потом связь прервалась. И с тех пор… он не отвечает. Ни на звонки, ни в мессенджерах. Я… я звонил, но телефон вырублен.       Взгляд Мегуми стал тяжёлым. Он перевёл его на Юджи, потом на Нобару.       — Ты знаешь, где он живёт? — бросил Юджи, и в его тоне не осталось прежнего осуждения.       — Д-да… конечно. — Дайки закивал, лихорадочно доставая телефон. Его пальцы бегали по экрану, не попадая по иконкам. — Я вам скину. Пожалуйста… если вы найдёте его… Он, наверное, просто отключился от таблеток, да? Просто спит?       Никто не ответил на этот наивный, отчаянный вопрос.       Юмэ смотрела на Дайки, на его трясущиеся руки, на занавешенные зеркала. Она чувствовала не просто его страх. Она чувствовала, как проклятие, порождённое в том подвале, уже протянуло свои невидимые нити сюда, в эту комнату. И оно не остановится. Оно будет ломать: разум, восприятие, саму реальность вокруг них, пока не «починит» всё в соответствии со своей больной логикой.       — Мы найдём его, — сказал Мегуми, принимая на телефон сообщение с адресом. — А ты… постарайся не смотреть в тёмные углы. И не прикасайся к зеркалам.       Но это прозвучало как приговор. Как утверждение того, что бегство уже невозможно. Дайки понял это. Его плечи сгорбились окончательно. Он просто кивнул, уставившись в пол, в свой личный ад, границы которого с каждым часом сужались.       Они вышли из дома парня, оставив его одного с зеркалами и тихим хрустом в собственной голове. Свежий воздух за порогом не принёс облегчения — он лишь сменил душную вонь страха на тревожное предчувствие беды. Теперь у них был адрес. И почти не оставалось сомнений в том, что они там найдут.

***

      Машина мчалась по чистым, притихшим улицам района Такуми. Контраст бил по нервам. После затхлого, пропахшего отчаянием жилья Дайки эти ухоженные фасады и идеальные газоны казались не просто другим миром — муляжом, слишком стерильным, чтобы быть правдой. А тревога в салоне только густела, тяжелея с каждым поворотом.       Адрес вывел их к современному жилому комплексу. Всё вокруг дышало благополучием. Слишком правильным, выверенным до миллиметра. Мегуми набрал код из сообщения Дайки в домофон. Ни ответа, ни гудков — только короткое, равнодушное шипение пустоты. Он попробовал ещё раз. Молчание.       Юджи, не дожидаясь, резко потянул на себя стеклянную дверь парадного — она не была заперта. В холле пахло свежей краской и навязчивым ароматизатором. Они поднялись по лестнице. Дверь квартиры Такуми была крепкой, металлической.       — Такуми! — крикнул Мегуми, громко постучав ребром ладони. Только эхо отозвалось в пустом бетонном колодце. — Открой, мы от Дайки!       Тишина. Та самая, густая и полная, которая бывает только там, где нет ни дыхания, ни сердцебиения.       Юджи медленно повернул к Мегуми лицо. Мегуми молча отступил на шаг, кивком соглашаясь.       Юджи сделал глубокий вдох, сконцентрировался. Не разбегаясь, резким, чётким движением он ударил подошвой ботинка прямо в район замка. Дверь с сухим треском поддалась, сорвалась с петли и, описав дугу, глухо грохнулась об стену прихожей.       Запах ударил в нос первым. Запах пыли, одиночества и чего-то металлического, едкого.       Картина, открывшаяся им в просторной гостиной, врезалась в сознание.       Такуми висел на толстой верёвке, перекинутой через потолочную балку. Тело было обращено к ним спиной, но неестественный, резкий изгиб шеи говорил всё. Домашние штаны, мятая футболка, босые ноги. Внизу — опрокинутый табурет. На огромном чёрном экране телевизора напротив застыло его собственное, смазанное и искажённое отражение — последний зритель собственной пьесы.       Все молчали. Тишина в квартире была абсолютной, от неё закладывало уши и немели виски.       Юмэ застыла на пороге. Её сознание, цепляясь за детали, скользило от одной чудовищной подробности к другой, пытаясь найти опору, чтобы не сорваться в бездну этого зрелища. Синеватые пальцы ног, почти касающиеся пола. Сведённые судорогой кисти. Неестественный провал в области шеи под канатом. Это была не картинка из видео. Это было здесь. Реально. Осязаемо. Дыхание оборвалось, застряв где-то в груди, и с каждым новым открытием выдохнуть становилось всё невозможнее.       — Чёрт… — пробормотал Юджи. Он шагнул вперёд, к телу, но рука Мегуми молниеносно впилась ему в плечо, останавливая на месте.       — Не трогай, — Мегуми сказал это тихо, но с такой чёткостью, что даже воздух, казалось, застыл. — Уже поздно.       Нобара резко отвернулась, уткнувшись лбом в холодную стену. Её плечи вздрогнули один раз.       — Видения… Он не выдержал видений. — Фраза прозвучала глухо, через силу выдавленная из перехваченного горла. — Проклятие довело его до этого. Не коснувшись физически.       Мегуми медленно провёл рукой по лицу. Черты его оставались жёсткими, но в уголках глаз залегла тяжёлая, немыслимая для его лет усталость. Взгляд скользнул по комнате: по опрокинутому табурету, по чёрному экрану, по неподвижной фигуре.       — Мы не можем ему ничем помочь. Но можем оставшимся. Дайки и Рэн — следующие в очереди.       Он вытащил телефон.       — Я вызываю полицию. Больше мы здесь ничего не сделаем.       Пока Мегуми говорил с полицией короткими, безличными фразами, Юджи подошёл к Юмэ. Его лицо, всегда такое открытое, было серым, словно из пепла.       — Эй, — он не стал касаться её, просто встал между ней и тем, что висело в центре комнаты, заслонив собой, — не надо смотреть. Не заставляй себя.       Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Но её внимание, против воли и вопреки всякому смыслу, снова притягивалось к висящей фигуре. Это была та же логика, что и в зеркале «Эхо»: факт, отделённый от эмоции. Только факт этот был невыносимым.       Мегуми закончил звонок, опустил телефон. Его взгляд медленно скользнул от одного лица к другому, будто взвешивая каждого на предмет готовности.       — Полиция будет через десять минут. Нам не стоит здесь оставаться. — Решение созревало твёрдое и неоспоримое. — Делимся. Нобара со мной — едем к Рэну. Изолируем его от любых отражающих поверхностей. Возможно, проклятие придёт за ним.       Он перевёл взгляд на Юджи и Юмэ. В его глазах была не просьба, а расчёт. Тактический ход на разваливающейся доске.       — Вы двое — в «Светлый Берег». Немедленно. Пока солнце ещё высоко. Найдите это место. Осмотрите его. И… — он сделал микроскопическую паузу, — постарайтесь понять, привязано ли проклятие к месту или свободно в перемещении.       Юджи выпрямился, встряхнув головой, точно сбрасывая оцепенение. Плечи расправились.       — Понял. Разберёмся.       Юмэ прикрыла глаза на секунду, вбирая в себя холод комнаты, и открыла их уже другими: ясными, острыми. К горлу подступило новое, жгучее чувство. Такуми они упустили. Значит, остальных — не упустят.       Разделившись у машины, они не сказали ничего. Только переглянулись.       Мегуми и Нобара скрылись в жёлтом такси, уносясь к последнему известному адресу живого кошмара — к Рэну. Юджи распахнул дверь микроавтобуса, жестом приглашая Юмэ внутрь. Она запрыгнула на заднее сиденье. Дверь захлопнулась с глухим ударом, отсекая мир благополучных улиц.       Двигатель взревел, и автобус рванул с места, увозя их прочь от стерильного ужаса — навстречу ужасу заброшенному, древнему и безликому. К корпусам «Светлого Берега». Туда, где любили ломать. И никогда — чинить.

***

      Машина резко остановилась на заросшей и усыпанной щебёнкой площадке перед комплексом построек «Светлого Берега». Место было немым. Тихим, вымершим, втянувшим в себя все звуки и не отдающим ничего взамен. Здания — когда-то, возможно, белые — теперь стояли в серо-грязных тонах, с осыпавшейся штукатуркой, зияющими чёрными дырами окон и трещинами, ползущими по стенам, как вены.       Помощник заглушил двигатель. Гул стих, и на них обрушилась абсолютная тишина — лишь свист ветра в разбитых рамах. Ровный, бесчувственный выдох.       — Ну что, — сказал Юджи, пытаясь говорить бодро, — добро пожаловать на самый мрачный аттракцион города. Билеты не нужны.       Они вышли. Воздух здесь был другим: холодным, влажным, с привкусом плесени, ржавчины и чего-то кислого. Контраст с солнечным днём за пределами забора был абсолютным, почти насильственным. Свет здесь будто тускнел, становясь пустым и безжизненным, как в аквариуме с грязной водой. Юмэ невольно подняла воротник пиджака, но это не спасало. Холод шёл не снаружи. Он сочился из самых стен, из самой земли.       Они подошли к главному входу. Двери давно сорваны. Проём зиял чёрной дырой, из которой лилось наружу плотное, почти осязаемое ощущение пустоты, которая смотрит.       — Поехали.       Юджи шагнул первым, включив мощный фонарь. Луч разрезал темноту, выхватывая из небытия обломки мебели, облупленную краску, разбросанные по полу старые папки и медицинские карты, размокшие от сырости.       Переступив порог, они оказались в другом мире, где законы звука и пространства исказились. Тишина. Не мирная, а глухая, прислушивающаяся, враждебная. Каждый их шаг отдавался неестественно громким эхом, словно здание усиливало движения, чтобы подчеркнуть их присутствие. Фонарь Юджи выхватывал сюрреалистичные картины: инвалидную коляску, застывшую перед стеной, как если бы её пассажир просто испарился, ржавую каталку с истлевшим матрацем, просевшим посередине, разбитую кафельную плитку, под которой чернела плесень, похожая на чернильные пятна. На стенах кое-где ещё висели таблички с названиями отделений, иероглифы стёрты временем, но читались, как эпитафии.       Юмэ шла следом, чувствуя, как каждый нерв натянут до предела. Её техника, которая в хранилище казалась инструментом, здесь превратилась в орудие пытки. Она не просто видела разруху — она ощущала её. Тягучую смесь отчаяния, страха и чистой, нерастворённой ненависти. Шлейф проклятой энергии наполнял здесь каждый уголок, как смог, он был размазан по всему пространству, не указывая на источник. Он висел в воздухе, он лип к коже. Юмэ пыталась дышать ртом, мелко и часто, чтобы не впитывать вкус этого места.       Они медленно продвигались по первому этажу, проверяя палаты. Большинство — пусто, лишь сломанная мебель, да груды мусора. В некоторых ещё стояли койки с прогнившей обивкой, с ремнями, превратившимися в труху. В одной из палат на стене чьей-то дрожащей рукой было выведено что-то ржаво-коричневое. Юмэ отвернулась, не вчитываясь. Некоторые вещи лучше не знать.       — Ничего, — сквозь зубы процедил Юджи, осветив очередной тупиковый коридор. Свет фонаря дрожал в его руке. — Как будто всё чисто. Но это чувство… Оно везде.       — Оно не везде, — тихо, почти беззвучно сказала Юмэ, замирая на месте. Она закрыла глаза, отсекая визуальный шум: осыпающуюся штукатурку, тени, движение света. Внутри было яснее. Эмоциональный фон был однородным, как болотная топь. Но в этой толще ощущалось движение. Медленное, вязкое течение. — Оно… стекается. Внизу. Там, где они нашли того парня.       Юджи развернул луч фонаря в сторону лестничной клетки. Марш уходил вверх, в кромешную тьму, и вниз — в ещё более густой мрак. Воздух, поднимавшийся снизу, был холоднее и тяжелее. Он пах сырой землёй, замшелым камнем и чем-то ещё — словно запахом рвоты и отчаяния, впитавшихся в бетон за десятилетия.       — Значит, в подвал, — констатировал Юджи. Его лицо в свете фонаря казалось сосредоточенным. Все следы бодрости испарились, осталась лишь концентрация. — Готовься, Юмэ. Там будет не жёстко. Там будет ад.       Они начали спуск. С каждым шагом по покрытым скользкой плесенью ступеням давление нарастало. Перила лестницы были холодными и липкими — от того слоя запустения, который въедается в металл, когда к нему годами не прикасаются живые руки. Юмэ провела пальцами по ржавчине, и та осталась на подушечках рыжим, пахнущим железом налётом. Она вытерла руку о штанину, но запах въелся в кожу — кислый, металлический, до тошноты реальный.       Тишина сменилась навязчивым, едва слышным шёпотом — не голосов, а самого пространства, скрипом старых балок, капаньем воды вдалеке, звуками, которые складывались в зловещую, диссонирующую мелодию. Шлейф проклятия здесь уже не витал — он лежал на них невидимым покрывалом, пытаясь вдавить в грязный пол. Юмэ чувствовала, как по её спине пробегали мурашки, а дыхание сбивалось, как если бы грудь сжимал тугой корсет. Страх, который она пыталась подавить, поднимался к горлу. Она не была готова. Не была готова к такой осязаемой тьме.       Девушка шла, прижавшись к стене, почти ощупывая. Её техника, обычно пассивная, взвыла от перегрузки. Волны эмоций, исходящие отсюда, были не размытым фоном, как наверху. Это был концентрированный поток. И доминировала в нём одна, чёткая нота, пронзительная и абсолютная: ненависть. Не яростная, не горячая. Холодная, методичная, привычная. Она давила на психику, царапала изнутри, вызывая физическую тошноту.       — Здесь, — её голос сорвался, стал хриплым шёпотом, — оно здесь.       Юджи кивнул, не отрывая взгляда от темноты впереди. Он вёл лучом фонаря, но тот тускнел, истончался. Впереди угадывалась дверь, полуоторванная от петель, висящая под неестественным, ломаным углом. Луч не решался пересечь её порог.       Они подошли. На стене, среди граффити, чья-то дрожащая рука когда-то вывела мелом: «Палата №0».       Звук появился первым. Не громкий. Тихий, ритмичный щелчок. Потом скрип. Точно старая, не смазанная цепь. Щелчок. Скрип. Щелчок. Метроном кошмара.       Не отрывая взгляда от двери, Юджи сунул свой фонарь Юмэ в свободную руку. Движение было быстрым, точным, без лишних сантиментов. «Свети сюда. Не шевелись. Это моя зона».       Они шагнули внутрь, и воздух стал ещё хуже: спёртым, с привкусом пыли и чего-то горького, органического. И тогда они его увидели. Посередине комнаты, в зоне, свободной от обломков, лежало Пятно. Оно не было частью пола — это была заплатка из иной реальности, нанесённая из другого материала. Матовая, почти не отражавшая света, она напоминала поверхность высохшей, потрескавшейся грязи, но её текстура жила собственной жизнью, пульсируя с едва уловимой частотой.       Тени по краям комнаты зашевелились. Не от движения света. Самостоятельно. Они стекались, как чёрная ртуть, собираясь в центре, над тем самым пятном. Сначала это была просто клубящаяся масса, но очень быстро она обрела форму. Искажённую и противоестественную.       Оно выросло до потолка. Это была не фигура, а скульптура из мрака. Тело — пульсирующая плоть, напоминающая вязкую смолу, в которой зияли десятки глаз. Они были разных размеров, с разными выражениями: одни безумно-пустые, другие полны нечеловеческой муки, третьи — с холодным, клиническим интересом. А ниже глаз — рты. Бесконечная карусель ртов: беззубых, впалых щелей, растянутых в беззвучном крике, с неестественно острыми, сколотыми зубами. Все они шевелились и беззвучно лопотали.       Из гущи этого тела вытягивались конечности. Длинные, тонкие, как у паука, руки и ноги, но суставы на них были в неправильных местах, под невозможными углами. Конечности казались то ли костяными, то ли хитиновыми, и тускло поблёскивали во вспышках света. И пока они наблюдали, одна из этих «рук» с оглушительно громким хрустом кости выгнулась в локте в обратную сторону. Потом вторая.       Из всех ртов одновременно, голосом, сотканным из скрипа костей и шёпота, полилось, накладываясь само на себя, создавая жуткий хор:       — Сло-ма-ю… По-чи-ню… Сло-ма-ю… По-чи-ню…       Слова застряли в ушах, сверлили мозг. Суставы Юмэ заныли в унисон.       Проклятие медленно, с тягучей плавностью развернулось в их сторону. Все глаза на его теле — большие и маленькие — синхронно сфокусировались на двух фигурах в дверном проёме.       Рты растянулись в нечто, отдалённо напоминающее улыбку. И хор разделился, заговорив вразнобой, но с одной чудовищной мыслью:       Один рот, высокий и визгливый: — Будет ти-и-ихо…       Другой, низкий, булькающий: — Доктор будет доволен…       Третий, детский, плачущий: — Не дёргайся, а то сломаю криво…       И снова, все вместе, нарастая: — Сломаю. Починю.       Юджи взял Юмэ за локоть — крепко, по-товарищески.       — Рядом. Держись.       Длинные, костлявые «конечности» проклятия, ещё миг назад яростно цеплявшиеся за воздух, вдруг обмякли, потеряв свою материальную жёсткость. Они не просто отдёрнулись — они стекали, как густая патока, обратно в основное тело, которое само схлопывалось и втягивалось в стену, оставляя после себя вмятину и липкую плёнку на штукатурке. Воздух, недавно разрываемый хором голосов, застыл в неестественном молчании.       — Не двигайся! — прошипел Юджи, вставая в стойку, его взгляд метался по стенам, потолку, полу, выискивая малейшую рябь.       Время не замедлилось — оно распалось. На смену секундам пришли короткие, обрывистые кадры: напряжение в мышцах Юджи, белая полоска его сжатых губ, пылинка, медленно падающая в луче фонаря.       И — рвануло.       Прямо из пола, в полуметре от Юджи, выстрелила заострённая костяная пика, облепленная той же пульсирующей плотью. Юджи отпрыгнул с моментальной реакцией, и пика, шипя, будто раскалённый металл в воде, ушла обратно, оставив после себя зияющую, дымящуюся чёрную дыру.       Не успел бетон перестать вибрировать — с потолка, бесшумно, как паук, свесилась петля из сплетённых жил. Она метнулась вниз, целясь в шею Юмэ. Девушка резко вжалась в стену с перехваченным дыханием. Петля шлёпнулась о бетон с мягким, мерзким звуком и обвисла, втягиваясь обратно в штукатурку, как щупальце.       — Держись подальше от центра! — рванулся к ней Юджи, но его голос был заглушён новым выпадом. На этот раз из стены справа вырвался сгусток, принявший форму хлыста с шипом на конце. Он пронёсся с едва слышимым свистом разрезаемого воздуха.       Юджи встретил атаку с разворота, всем телом. Его кулак, вспыхнувший синим свечением проклятой энергии, врезался в сгусток с резким треском ломающейся кости. Липкие, чёрные брызги фонтаном ударили в пол. Ошмётки плоти зашевелились, поползли обратно к стене, оставляя за собой жирные, дымящиеся следы.       Передышки не было. Из левой стены, с двух точек сразу, вылезли две костлявые конечности: неправильные, узловатые, с вывернутыми суставами. Они не били, они рубили — одна сверху, другая сбоку, зажимая.       Юджи завертелся. Движения — резкие, точные. Он отбил одну атаку предплечьем — звук был короткий и грубый, и тут же, используя импульс от удара, нырнул под вторую «руку», которая, пролетев над его головой, вонзилась в противоположную стену.       Бой потерял всякую ритмику. Это был не диалог ударов, а хаотичный поток разрушения. Луч фонаря выхватывал, как проклятие атаковало сразу со всех направлений: с пола выстреливали покрытые скользкой кожей шипы, со стен били хлысты из жил и сухожилий, с потолка капали тягучие сгустки, пытающиеся схватить и прилипнуть. Проклятие было самой комнатой, лепящей свои уродливые конечности из материала стен и собственной ненависти.       Юмэ, вжавшись в выемку у двери, чувствовала каждый удар. Кулаки Юджи, встречавшиеся со сгустками проклятия, отдавались в её висках тяжёлой волной, словно по натянутой струне её собственных нервов били молотом. Она видела, как после особенно сильного блока по руке Юджи пробегала судорога, как челюсть сжималась. Юмэ почти физически ощущала эту отдачу, которая должна была отзываться в его костях, сотрясать суставы. По его спине, по ткани формы, потекли тёмные полосы пота. Его дыхание стало рваным, свистящим от ядовитого воздуха, который жёг легкие.       Проклятие наращивало темп. Атаки теряли хаотичность, сливаясь в непрерывный поток разрушения. Оно не просто металось. Оно строило ловушку, сжимая пространство вокруг Юджи, заставляя его отступать к центру комнаты.       И в этой какофонии разрушения, в вихре движущихся теней и яростных выдохов Юджи, Юмэ увидела. Увидела, как он, пригнувшийся после очередного скользящего удара проклятия, на мгновение замер, широко раскрыв рот, ловя глоток воздуха. Его плечи тяжело ходили вверх-вниз. Это была микроскопическая пауза, но в ней — вся нарастающая усталость.       А прямо перед ним, в двух шагах, стена ожила. Тени не просто сгущались — они стягивались, концентрируясь в одной точке, как вода в воронке. Бетон под ними потемнел, стал влажным и пульсирующим, будто живая плоть под тонкой кожей. Формировалось нечто плотное, пульсирующее, готовое обрушиться. Очертания плыли: то сжимающийся кулак, то острая пика, то просто безобразная масса разрушения.       Все остальные конечности замерли, отползли. Бесчисленные глаза проклятия уставились в одну точку — в Юджи. Рты расползлись в единой, неторопливой ухмылке.       И из этого сгустка, ещё не обрётшего окончательную форму, полился звук. Низкий рокот, который ощущался зубами, костями, позвоночником. В котором угадывались слова:       — Сло-о-омаю…       Юджи выпрямился, оторвав руки от колен.       Проклятие атаковало хаотично, но в этой хаотичности Юмэ уловила ритм. Его эмоциональный заряд был чудовищным, но… однородным. Сфокусированным. Идеальной мишенью. «Я могу его замедлить», — мелькнула безумная мысль.       — Юджи! Я могу его замедлить! Но мне нужно подойти ближе! — Её крик, резкий и визгливый, прозвучал чужим и неестественным.       Юджи даже не повернул головы:       — Нет! Не подходи! — рявкнул он.       Но её ноги уже двигались сами. Шаг. По полу, усыпанному обломками. Ещё шаг. Мимо движущихся костлявых отростков. Всё внутри выло, цеплялось за пятки, тянуло назад. Но поверх страха включился холодный, аналитический механизм. Юмэ ощущала эмоциональный центр, эту кипящую точку ненависти.       Она судорожно рылась в себе, ища тишину, ту позицию наблюдателя, что нашла в зеркале. Мир вокруг начал менять качество. Звуки приглушились, стали плоскими, как из-под воды. Движения теней замедлились, превратившись в тягучие, сонные потоки.       Тончайшая, невидимая нить её техники дрогнула и потянулась сквозь едкий воздух к бушующему ядру проклятия. Это было в тысячу раз тяжелее, чем с воспоминаниями. То было прошлое, замкнутое в стекле. Это — живое, яростное, суровое настоящее. Её сознание скрежеталo, корёжилось от контакта, как рука, сунутая в кипящее масло. Голову сдавило. Она сжала зубы до боли. Но не отпускала «захват» изо всех сил.       В этот миг стена слева от неё ожила.       Одна из сломанных «рук», ещё не до конца парализованная её волей, вышла из бетона. Она рванулась, коротко и стремительно, не к Юджи, а к ней — к источнику этой давящей, чужой тишины.       Юмэ увидела движение краем глаза, но было уже поздно. Холодные, костлявые пальцы обхватили её запястье мёртвой хваткой.       Это было не просто давление. Это было ощущение самого перелома. Чёткий, сухой щелчок кости отдался в локте. Вверх по руке взметнулась волна тошнотворной агонии. Она вскрикнула. Боль не походила ни на что из того, что она знала. Ни на ожог кипятком в мастерской, когда она спешила доделать вазу к вечеру. Ни на растяжение после первой тренировки с Маки. Это было другое — холодное, чужое, словно кто-то очень терпеливый и очень жестокий решил разобрать её руку по косточкам, изучая анатомию страдания.       Ярость Юджи, до этого сдержанная, сфокусированная, направленная, взорвалась.       Это была не эмоция. Это была физическая вспышка. Физический закон, отменённый в радиусе трёх метров. Воздух вокруг него заволновался, исказился от чистой энергии, которая затмила собой даже ненависть проклятия. Свет, казалось, погас на миг, а потом вспыхнул вновь, исходя от него самого. В его глазах не осталось ничего человеческого — только ослепительное пламя абсолютного гнева.       Проклятие, связанное ослабевающей, но действующей техникой Юмэ, дрожало. Сотни глаз моргали вразнобой.       Всё заняло меньше секунды.       Юджи исчез с места. Не побежал, не прыгнул — исчез. Лишь световая дорожка на сетчатке и раскатистый, разрывающий воздух гром указали на его движение.       В следующий миг его фигура врезалась в сердцевину тьмы.       Это был не удар. Это был тотальный выброс. Энергия, высвобожденная его яростью, вырвалась и разорвала сущность проклятия изнутри. Оно не испустило крик, издало влажный хлопок, будто лопнул огромный пузырь. И рассыпалось в чёрную, безжизненную пыль, которая тут же, с шипением, испарилась в застоявшемся воздухе подвала.       Конечность, сжимавшая запястье Юмэ, распалась первой, оставив на её коже онемение и багровый след, похожий на отпечатки пальцев.       Тишина. Только прерывистое дыхание Юджи, стоящего в центре комнаты, и тихий, сдавленный стон Юмэ.       Парень в два прыжка, оказался рядом. Он рухнул перед ней на колени. Юмэ сидела на корточках, прижимая запястье к груди, и сквозь пелену боли видела, как его лицо, ещё секунду назад искажённое яростью, изменилось на глазах. Плечи расслабились. Злость сменилась чем-то гораздо более жёстким и беззащитным.       — Ты в порядке? Говори! Я же кричал — не подходить! — Его слова сорвались, сдавленные и резкие. Юджи схватил её за плечо. Пальцы сжимались слишком сильно, дрожали.       Боль в руке была острой, пульсирующей, живой. Каждое биение сердца отправляло в мозг новый сигнал тревоги. Но сквозь эту боль пробивалась тихая волна. Не облегчения. Триумфа. Крошечного, личного. Она смогла. Её техника сработала. Не в тренировочной комнате, а здесь, в самом аду.       — Болит, — выдавила она сквозь зубы, но губы сами собой дёрнулись вверх, в слабой улыбке. — Но… получилось. Я его замедлила.       Юджи замер, вглядываясь в её лицо. Он медленно кивнул, и хватка на её плече ослабла, превратившись просто в твёрдую опору.       — Да, — прохрипел он. — Получилось. Чёрт возьми, да, получилось. — Парень глубоко, с шумом вдохнул, вытирая тыльной стороной ладони пот со лба. — Ты… ты выиграла нам эти полсекунды. Именно то, что было нужно. Его взгляд упал на её запястье, на проступившие тёмные отпечатки. Его лицо снова потемнело. — Ладно… Двигаться можешь?       — Могу. — Юмэ попыталась встать, опираясь на него. Нога подкосилась, но он тут же подхватил её, взяв почти весь вес на себя. Контакт, тёплый и живой, насыщенный энергией — полная противоположность ледяной пустоте Годжо или костлявой хватке проклятия. От этого чуть-чуть стало легче.       Юджи одной рукой удерживал её, другой достал телефон. Экран был в паутине трещин, но работал. Он быстро пролистал контакты, набрал номер, прижал трубку к уху. Сигналы шли долго. Наконец, соединение.       — Мегуми. Всё. Проклятие уничтожено. — Пауза. — Рэн? Жив? Отлично. Слушай, нам нужно к Сёко. Сейчас. Юмэ ранена. — Ещё одна пауза, более короткая. — Не знаю. Похоже на… перелом. Да. Встречаемся там.       Он сбросил звонок, сунул телефон в карман.       — Поехали. Держись, — и почти на руках поволок её к выходу от палаты боли, которая теперь была просто грязным, пустым подвалом.

***

      Кабинет Сёко Иэйри был тем местом, где смерть и жизнь заключали хрупкое перемирие. Свет был приглушённым и милосердным к воспалённым глазам. Юмэ сидела на кушетке, вгрызаясь в собственное терпение, пока тонкие, неожиданно тёплые нити исцеляющей техники Сёко окутывали её запястье. Ощущение было странным: не больно, но и не приятно. Словно костная ткань, нервы и мышцы методично пересобирали пазл, который грубо выбили из руки. Юмэ слышала тихое потрескивание — то ли энергия, то ли микроскопические осколки кости, встающие на место. Она зажмурилась, сосредоточившись на дыхании.       — Готово. — Сёко отстранилась, вытерла руки бумажным полотенцем. — Кость цела. Связки в порядке. Остался энергетический… осадок. Со временем рассосётся.       Боль отступила мгновенно, сменившись тёплым нытьём, а потом и полным облегчением. Юмэ осторожно пошевелила пальцами, сжала кулак. Всё работало.       — С твоими скромными данными лезть под руку такому проклятию — форменное самоубийство, — проворчала Сёко, закуривая сигарету прямо в кабинете. Дым заклубился под потолком. — Но, судя по тому, что ты здесь, а не в моём холодильнике, твой напарник отработал свою стипендию. И, видимо, ты — свою.       В этот момент дверь с грохотом распахнулась. В кабинет ввалились Нобара, Мегуми и Юджи. Их лица были бледными, но глаза лихорадочно блестели.       — Как ты? — выпалила Нобара, бросив взгяд на забинтованную руку. — Всё цело? Серьёзно?       — Да, всё в порядке, благодаря Сёко, — кивнула Юмэ. — А как Рэн?       — В норме, напуган до полусмерти, но жив, — отчеканил Мегуми. — Мы приехали как раз, когда у него началась очередная паническая атака. Вызвали врачей, они накачали его успокоительными. Говорит, отражение перестало… шевелиться. Как только вы разобрались с источником.       — Но всё же выложить это… — Юджи на секунду замолчал, но злости в его голосе уже не было. — Это было отвратительно. Не сама смерть — с этим мы сталкиваемся. А то, как они с ней обошлись. То, что случилось с ними потом… Даже не знаю, карма или просто жуткая ирония. — Он вздохнул, плечи ссутулились, потом выпрямился. — Кто-то когда-то ломал людей физически. А эти… ломают всё, что осталось — сочувствие, границы.       В комнате повисло молчание.       — Спасибо, — тихо, но очень чётко, глядя на них, сказала Юмэ.       — Да брось, — Юджи мягко, осторожно ткнул её в плечо. — Ты теперь с нами. Со всеми вытекающими ранами, глупостями, проклятиями и вот этим вот всем. — Он улыбнулся. — Без права на обратный билет.       Сёко, наблюдая за этой сценой, фыркнула, затушила сигарету в переполненной пепельнице.       — Всё, свободна, — бросила она в сторону Юмэ. Это прозвучало как приговор, диагноз и разрешение одновременно, наложенное на усталый, задымлённый выдох, — и чтоб я тебя тут больше по такому поводу не видела, ясно? Следующий визит — только за шоколадом или виски. Или и тем и другим.       Юмэ кивнула, спускаясь с кушетки. Под бинтом, оставался лёгкий, почти неосязаемый холодок.

***

      Девушка молча разглядывала повязку на запястье, под которой уже не было боли, а лишь воспоминание о травме. Она понимала всё яснее: самые страшные монстры рождаются не в тёмных пещерах, а в самых тёмных, заброшенных углах человеческих душ, где чужую агонию готовы обменять на горсть лайков.       В этот момент её личное пространство снова бесцеремонно нарушили — у этого человека был врождённый, почти сверхъестественный талант появляться именно тогда, когда её внутренние границы были наиболее уязвимы.       В дверях, расслабленно прислонившись к косяку одним плечом, стоял Годжо. В простой чёрной футболке и потёртых джинсах он выглядел… почти обычным. Опасной, идеально выполненной иллюзией нормальности. Тёмные очки в тонкой металлической оправе скорее напоминали аксессуар кинозвезды, чем функциональный атрибут сильнейшего мага. В руках он небрежно держал две банки колы, покрытые конденсатом.       — Я даже не удивляюсь, что ты не стучишься. — Юмэ вздохнула, отводя взгляд к потолку и чувствуя, как усталость накрывает её с новой силой.       — Разрешение на вход просят только трусы и те, кто не уверен в своей харизме, — парировал он, легко оттолкнувшись от косяка и проходя вглубь комнаты плавными, бесшумными шагами, оставляя за собой шлейф беззаботной, но всезаполняющей энергии.       Он уселся на тумбочку рядом с кроватью, развалившись с видом полного, бесспорного хозяина положения, и протянул ей одну из банок. Конденсат с ледяного алюминия капнул на одеяло, оставив пятно.       — Ну, наслышан о ваших похождениях. Психушка, проклятие, героический эпос. И, говорят, кто-то там чуть руку не оставил на память. Смелость, безусловно, впечатляет. Безрассудство — тоже. Ну и как ты? Что скажет пострадавшая сторона?       Застигнутая врасплох, Юмэ машинально прикрыла ладонью повязку, словно пряча улику.       — Всё в порядке.       — Это я вижу, — он отхлебнул из своей банки, — но это не отменяет того, что ты полезла под удар. — Годжо поставил колу на тумбочку с тихим стуком. — Теперь рассказывай. Что там было на самом деле? Что ты ощутила, когда использовала свою технику на полную катушку? На настоящем противнике. Юджи в своём стиле выдал: «А потом она такая — бах, а оно такое — вж-ж-ж, а я — бум!». Мне нужна твоя версия. Без лишнего пафоса и героического глянца.       Юмэ задумалась, сжимая в руках ледяную банку так, что пальцы онемели от холода, но она этого почти не чувствовала.       — Всё было примерно так… только без «бах». — Она сглотнула, глядя куда-то поверх его плеча, в память. — Я просто ощутила исходящую от него эмоцию, решила попробовать его замедлить. Сработало… но ненадолго. Оно было сильнее, чем я думала. Гораздо сильнее. — Она выдохнула, вспоминая тот сокрушительный напор, который давил на её волю. — Это как… как пытаться голыми руками остановить водопад. Я ощущала каждую каплю этой ненависти, каждую крупицу… и понимала, что моих сил едва хватает, чтобы слегка притормозить поток, но не остановить его. Сдержать. Хотя бы на миг.       Годжо внимательно слушал, его голова была слегка наклонена. Затем он медленно, почти небрежно, сдвинул очки на кончик носа.       — Хм, хорошая метафора. Значит, поняла, где предел. Теперь задача — научиться этот предел сдвигать. — Он взглянул на неё поверх стёкол.       И Юмэ перестала дышать.       Она впервые видела его глаза без привычной повязки, и это было оглушительно. Глаза цвета холодного лазурита, сияющие таким живым, пронзительным светом, что, казалось, они видят саму суть вещей. Бесконечность была не просто его техникой — она жила в этой пронзительной, невыносимой синеве.       Годжо лишь хитро прищурился, на его губах застыла полуулыбка — как если бы он делился невысказанной шуткой, понятной только им двоим.       — Нравится? Редкий эксклюзив. Обычно за такой приватный вид приходится платить кровью. Но для тебя, учитывая обстоятельства, сделаю исключение.       Юмэ не могла оторваться. Пальцы, сжимавшие банку, замерли. Она перестала моргать.       — Сила… — Годжо чуть наклонился вперёд, сцепляя пальцы в замок, — это не про то, чтобы бить быстрее всех или крушить всё подряд. — Он не отводил взгляда. — Иногда самое сложное — это не атаковать, а выстоять в потоке. Удержаться и не дать ему сломать тебя, когда каждая клетка кричит «беги» или «бей». Когда инстинкты глушат мозг.       — Я хотела помочь, — поправила Юмэ, и ответ прозвучал резче, суше, чем она планировала. — Я видела момент. И использовала его. Просто… расчёт оказался на полшага короче, чем нужно.       — Хотела помочь, да? Только помощь чуть обузой не стала, — отрезал он, безжалостно сдирая с её поступка романтический флёр. — Слушай, и слушай внимательно. Твоя техника… штука тонкая. Она не делает тебя неуязвимой. Сегодня рука. В следующий раз… — Годжо оставил фразу незаконченной. — Моя страховка не покрывает самоубийственный героизм. Если уж лезть под удар — оформи хотя бы расширенный полис. — Он замолчал на секунду, и когда заговорил снова, его интонация смягчилась, стала почти усталой. — Так что запомни: не лезь на рожон. Герой в могиле — это просто герой в могиле. А живой, думающий маг — это головная боль для моих врагов. И для меня, кстати, тоже. Так что будь моей головной болью, а не статистикой в отчете. Идет?       — Постараюсь не испортить твою безупречную статистику, — пробормотала она, чувствуя, как щёки краснеют. Не от страха, а от интенсивности этого взгляда и простой, беспощадной правды его слов.       И тут же, словно по щелчку, вся серьёзность с его лица испарилась, сменившись знакомой, беспечной, слегка нагловатой ухмылкой. Лёгким, отработанным движением вернув очки на переносицу и вновь скрыв ошеломляющую бездну своих глаз за тёмным барьером, он бесшумно соскочил с тумбочки, и его тень накрыла её.       — Ну вот и чудненько! — Хлопок в ладоши прозвучал оглушительно резко после тишины. — А то я уже начал скучать. Слишком уж предсказуемы здесь все стали.       Шагнув к кровати, он наклонился, скрестив руки на груди — их лица снова оказались на одном уровне. Воздух вокруг сгустился, став плотнее и тяжелее.       — Но ты… ты внесла сегодня столь долгожданный элемент хаоса в наши будни. Практически искусство. — Голос понизился, перейдя на заговорщицкий. — Давай проверим, на что ты действительно способна. Проклятие третьего уровня. Как думаешь, на сколько секунд сможешь его сдержать?       Юмэ замерла.       «Третьего уровня? Они слабее… Их поток должен быть тоньше, управляемее».       Мысль пронеслась мгновенно, и в её душе вспыхнул азарт, перекрывая усталость.       — Третьего?.. Думаю и на шесть смогу.       — О-хо-хо! — Его ухмылка стала шире, будто он только этого и ждал. Лёгким движением он откинул со лба непослушную прядь волос. — Обожаю непомерные амбиции. Но давай начистоту: сегодняшнее было второго, и ты выжала из себя миг. Ставлю на реалистичные четыре секунды. Проиграешь — моешь всю раздевалку в одиночку. Только тряпка и ведро.       — А выиграю? — выпалила она, уже ощущая, как тяжесть разговора сменяется жаром ожидания.       — Тогда я покажу тебе, как заставить этот твой «водопад» захлебнуться. — Он сказал это тише, почти конфиденциально. — Не моей техникой. Твоей. Но направленной… с изящным коварством. Принимаешь?       На её лице расцвела не сдержанная улыбка, а настоящая, широкая, жадная до этого вызова. Он ловил её на амбициях, и она прекрасно это понимала, но от этого ставка становилась только слаще.       — Значит, береги свой педагогический авторитет, — парировала она, чувствуя, как тяжесть отступает, сменяясь предвкушением новой цели. — А то вдруг окажется, что твоё «коварство» я освою на раз-два.       — Тем интереснее будет проверить! — Он выпрямился во весь рост и, развернувшись, направился к выходу, небрежно помахав рукой через плечо. Его тень отступила, точно снимая с неё давление. — Отдыхай, наша самая рискованная и непредсказуемая тактическая помеха.       И дверь за ним мягко закрылась, оставив Юмэ в одиночестве с неоткрытой банкой колы и со смешанным чувством лёгкого раздражения, глубочайшего облегчения и странного, почти головокружительного тепла где-то глубоко внутри, которое никак не хотело уходить. Теперь к этому коктейлю добавился чёткий, холодный расчёт: четыре секунды. Не просто цифра, а порог, который он установил, и который ей предстояло взять.

***

      На следующее утро кухня напоминала штаб перед вылазкой. Юджи, Нобара и Мегуми двигались быстро, перебрасываясь короткими фразами, их взгляды скользили по комнате, ни на чём не задерживаясь дольше секунды.       — Юмэ! — Юджи, размахивая рукой с зажатыми в ней палочками для еды, словно флагом, едва не опрокинул стоящую на столе чашку. Его щёки были набиты рисом, отчего слова выходили слегка приглушёнными. — Мы сегодня опять выдвигаемся! Новое задание!       — Спасать очередных бедолаг? — спросила она, пододвигая к их столу свой скромный завтрак и с любопытством поднимая брови, пытаясь поймать общий настрой.       — Ага! — Нобара закивала, и её серёжки заплясали, сверкнув в утреннем свете. — На металлургическом заводе на окраине завёлся какой-то неприятный тип. Представляешь? Шум станков, грохот, жар, а посреди этого ада ещё и что-то невидимое.       — Очередное проклятие второго уровня, — сказал Мегуми, не поднимая глаз от стакана. — Обычная рутина.       В этот момент в столовую вошёл Годжо. На нём были его тёмные очки, скрывающие взгляд за непроницаемым зеркальным барьером, а на лице не было и тени привычной, небрежной улыбки. Вместо неё — лёгкая, почти неуловимая усталость в уголках рта, будто он только что закончил долгий и очень, очень скучный разговор с кем-то невероятно глупым.       — Не совсем обычная, — поправил он, уверенно подходя к их столу. Его шаги были бесшумны, но каждый чувствовал его приближение. Он остановился прямо перед Юмэ, и она откинула голову назад, чтобы попытаться разглядеть его глаза сквозь тёмные стёкла. Поставил ладонь на столешницу, словно заявляя права на территорию. — На заводе уже пропало трое рабочих. Идеальная тренировочная площадка для кого-то, — его пальцы слегка постучали по столу, отбивая тихий нетерпеливый ритм, — кто учится эффективно работать в сложных условиях. А Юмэ сегодня проходит у меня индивидуальный зачёт. У нас есть невыполненный спортивный норматив.       Наступила секунда тишины, которую нарушал лишь гул холодильника и собственное громкое сердцебиение Юмэ в ушах.       — Но… — начал Юджи, глотая комок риса так поспешно, что тот застрял в горле, заставив парня слегка покраснеть и похлопать себя по груди.       — Никаких дискуссий. — Годжо поднял руку, останавливая его. — Ваша задача — командная работа. Наша — сдача персонального норматива, — его взгляд, скользнув по троице, окончательно отсёк все вопросы, — не будем друг другу мешать.       Команда переглянулась.       — Ладно. — Нобара ткнула пальцем в грудь Юджи, смиряясь с неизбежным. — Значит, справляемся втроём. Только, Итадори, постарайся не развалить всё здание до основания в порыве героизма.       — Эй, я всегда стараюсь! — Тот возмущённо всплеснул руками. — Я образец аккуратности и бережливости! Мегуми, скажи им!       Мегуми лишь тихо вздохнул, поднимаясь из-за стола.       Юмэ слушала их, и холодное беспокойство сжалось в груди. Они уходили в неизвестность без неё. Она оставалась. С ним.       — Вы… будьте осторожны, — сорвалось у неё вдруг, слова прозвучали незнакомо, дрогнув на последнем слоге.       — Не парься! — Бросил Юджи, уже отступая к выходу за остальными, на ходу торопливо натягивая куртку. — Всё будет чётко! Разберёмся и вернёмся к ужину!       Дверь захлопнулась, оставив Юмэ наедине с Годжо во внезапно опустевшей кухне. Он снял очки, одним точным движением сложил дужки и засунул их в карман джинсов. Без них его лицо казалось моложе, резче.       Он плавно развернулся к Юмэ, и его осанка снова изменилась — из деловой собранности в расслабленную.       — Ну что, — мурлыкнул он, улыбнувшись, и в уголках его глаз собрались лучики мелких морщинок, — готовься к самому интересному зачёту в твоей жизни. Обещаю, будет не скучно… Ну, или почти не скучно. Всё зависит от того, насколько ты хочешь выиграть.       Улыбка была искренней, даже весёлой, но Юмэ почудилось, что в её глубине, за сиянием голубых глаз, таится та же холодная, деловая сосредоточенность, что и за минуту до этого. Он не шутил. Он пришёл взыскать долг по пари и получить свои цифры.       — Пойдём. — Годжо протянул руку, чтобы мягко подтолкнуть к выходу, и его пальцы на мгновение, легко коснулись её предплечья.       И Юмэ снова ощутила это.       Пустоту.       Не холод и не отсутствие тепла. В точке прикосновения расстояние между ними вдруг стало протяжённым, твёрдым и абсолютно непроницаемым. Это не был физический барьер — это было само пространство, изогнутое и сжатое его волей, делающее его непостижимо близким и в то же время бесконечно далёким.       Годжо поймал её взгляд — широкий, потерянный, застывший на месте касания, где ничего не было и было всё. По его губам пробежала тень улыбки — быстрая и призрачная. Похоже, он прекрасно понимал, что она чувствовала, и это тихо его забавляло. Приподнятая бровь дополняла картину немым вопросом: «Ну? Усвоила первый урок дистанции?»       — Не задерживаемся. — Годжо сделал крохотную, едва заметную паузу, не убирая руку. — У нас с тобой сегодня очень жёсткий дедлайн. Четыре секунды. Помнишь?       И в этих простых словах — «четыре секунды» — слышалось нечто большее. Вызов, обёрнутый в цифры.