Воссоединение! Часть 2

Я чувствовала, как весь мир вокруг окончательно перестал существовать, превратившись в размытое пятно из золота, шелка и приглушенных звуков вальса. В моей груди, там, где все эти четыре года рос и твердел ледяной ком боли, внезапно что-то с оглушительным треском лопнуло. Эта накопившаяся горечь, тысячи бессонных ночей, когда я перечитывала его письмо до дыр, и то гнетущее одиночество, которое я привыкла носить как доспехи, — всё это хлынуло наружу неудержимым потоком. Я больше не могла и не хотела быть «достойной дочерью» или «холодным чиновником». Я была просто девушкой, чье сердце разрывалось от нежности и ярости одновременно. Прежде чем я успела осознать свои действия, я сделала шаг вперед и, убедившись, что тень портьер надежно скрывает нас от посторонних глаз, буквально врезалась в него, крепко обхватив руками его шею. Я уткнулась лицом в жесткую ткань его пиджака, вдыхая его запах — тот самый, который я безуспешно пыталась найти в толпе все эти годы. Мои пальцы судорожно вцепились в его плечи, словно я боялась, что, если я ослаблю хватку хоть на секунду, он снова растворится в тумане неизвестности, оставив после себя лишь холодную пустоту. В этот момент я ненавидела его так же сильно, как и любила, и эта двойственность разрывала меня на части. — Ты… ты просто невозможный придурок, Аянокоджи-кун! — мой голос сорвался на сдавленный всхлип, и я почувствовала, как по щекам всё-таки потекли горячие, обжигающие слезы. — Ты хоть представляешь, что я чувствовала всё это время?! Ты хоть раз задумывался, каково это — просыпаться каждый день и знать, что человек, который перевернул твою жизнь, просто исчез, не оставив ничего, кроме проклятых строк в письме? Ты опоздал! Ты опоздал не на танец, ты опоздал на несколько лет, ты, чертов гений! Я отстранилась всего на дюйм, чтобы посмотреть в его глаза, не обращая внимания на то, что моя тушь наверняка размазалась, а идеальный образ, который мы создавали с Кушидой-сан, безнадежно испорчен. Я смотрела на него с вызовом, вкладывая в каждое слово всю ту ярость и обиду, что копились в моей душе. Мои плечи дрожали от рыданий, которые я пыталась подавить, а голос звенел от напряжения, переходя на отчаянный шепот, полный боли. — Ты думаешь, что можешь просто появиться здесь, в этом дворце, на глазах у всей страны, и парой холодных фраз стереть всё то время, что я провела в аду?! Думаешь, я прощу тебе эти годы тишины только потому, что ты решил «приструнить» каких-то идиотов?! Как ты смеешь так спокойно стоять здесь и говорить о долгах, когда ты забрал у меня самое дорогое — право быть рядом с тобой! Я ненавижу тебя за то, что ты заставил меня так сильно по тебе скучать! Ненавижу! Ненавижу! Я снова прижалась к нему, пряча лицо на его груди и чувствуя, как его сердце бьется под моими ладонями — так же ровно и спокойно, как и раньше, и это злило меня еще больше. Я хотела ударить его, закричать на весь зал, выплеснуть всю ту несправедливость, с которой мне приходилось жить, но вместо этого я лишь сильнее сжала его плечи. Вся моя рациональность, все мои достижения в министерстве сейчас не значили ровным счетом ничего по сравнению с этим теплом, которое я наконец-то снова ощущала. Я чувствовала, как его тело, поначалу напряженное и прямое, словно натянутая струна, медленно начало поддаваться моему напору. Мои рыдания становились тише, переходя в прерывистые вздохи, пока я продолжала сжимать ткань его пиджака, боясь, что эта реальность — лишь очередная иллюзия, вызванный моим истощенным ожиданием разумом. Запах его парфюма, смешанный с едва уловимым ароматом озона и холодного металла, окутывал меня, создавая вокруг нас кокон, в котором время окончательно утратило свою власть. Внезапно я почувствовала, как его руки, которые секунду назад безвольно висели вдоль тела, медленно поднялись и легли мне на спину. Его объятия не были резкими или властными, они были осторожными, почти нерешительными, словно он заново учился прикасаться к другому человеку. Я ощутила тепло его ладоней даже через плотную ткань своего платья, и это прикосновение подействовало на меня лучше любого успокоительного. Он притянул меня к себе чуть сильнее, сокращая те последние миллиметры пространства, что еще разделяли нас, и я почувствовала, как его подбородок мягко коснулся моей макушки. — Тише, Хорикита. Всё хорошо. Теперь всё действительно хорошо, — его голос прозвучал прямо над моим ухом, и в нем больше не было той пугающей монотонности, с которой он отвечал Императору. Это был голос того самого парня, который когда-то сидел со мной за соседней партой, — тихий, глубокий и до боли родной. Его рука поднялась выше и начала медленно, с невероятной нежностью гладить меня по голове. Его пальцы едва касались моих волос, перебирая пряди так бережно, словно они были сделаны из тончайшего хрусталя. В этом простом жесте было столько скрытой любви и невысказанного раскаяния, что новая волна нежности захлестнула мое сердце, вымывая из него остатки той ядовитой боли, что я носила в себе годами. — Прости меня за то, что заставил тебя пройти через это в одиночку. Я не должен был оставлять тебя так надолго, — прошептал он, и я почувствовала, как его дыхание щекочет мою кожу. — Я здесь. Я никуда больше не исчезну, обещаю тебе. Я закрыла глаза, полностью отдаваясь этому моменту. Его рука продолжала мерно и ласково гладить меня по волосам, успокаивая бурю в моей душе, а крепкие объятия дарили то самое чувство безопасности, которого мне так не хватало в стерильных залах министерства и в пустой квартире. Я чувствовала, как его сердце под моей щекой начало биться чуть быстрее, и это было самым честным ответом на все мои вопросы. Он не был машиной. Он никогда не был просто «продуктом системы» для меня, и сейчас, в полумраке Императорского дворца, он доказывал это каждым своим вздохом и каждым нежным движением руки. Мы стояли так, скрытые тенью портьер, пока мои плечи окончательно не перестали дрожать. Мир за пределами нашего укрытия продолжал вращаться — играла музыка, звенел хрусталь, плелись интриги, — но здесь и сейчас существовали только мы двое. Я знала, что нам придется выйти на свет, столкнуться с его отцом и взглядами сотен людей, но теперь у меня была сила, которой не обладал ни один политик в этом зале. У меня была его рука, которая всё еще продолжала нежно гладить меня по голове, возвращая мне веру в то, что наше «завтра» наконец-то наступило. Я чувствовала, как судорожные вздохи постепенно сменяются ровным дыханием, а невыносимое давление в груди наконец начинает отступать, оставляя после себя лишь звенящую пустоту и легкое головокружение. Я осторожно отстранилась от его груди, чувствуя, как прохладный воздух зала мгновенно коснулся моих влажных щек. Достать платок из сумочки было делом нескольких секунд, и я принялась решительно приводить себя в порядок, стараясь не размазать остатки макияжа еще сильнее. Как только я убедилась, что выгляжу достаточно презентабельно для того, чтобы снова надеть маску серьезности, я выпрямилась и посмотрела прямо в эти невозможные, пустые глаза, которые четыре года назад снились мне каждую ночь. — А теперь послушай меня внимательно, Аянокоджи-кун, — я скрестила руки на груди, чувствуя, как ко мне возвращается моя привычная строгость, ставшая за эти годы в министерстве моим главным оружием. — Не думай, что эти твои дешевые трюки с объятиями и внезапным появлением в роли «спасителя» хоть на йоту меняют масштаб твоей безответственности. Ты исчез, оставив после себя лишь клочок бумаги, и заставил меня гадать, жив ты вообще или стал частью очередного безумного проекта своего отца. Это было не просто эгоистично, это было крайне неэффективно и глупо с твоей стороны — лишить себя единственного союзника, на которого ты мог положиться. Ты потратил четыре года впустую, заставляя меня тратить мои ресурсы на твои поиски, вместо того чтобы просто выйти на связь. Твое поведение недостойно выпускника класса А и тем более человека, который претендует на звание гения. Я говорила быстро, чеканя каждое слово и вкладывая в свой голос всю ту напускную суровость, которой всегда пыталась защититься от его влияния. Я обвиняла его в отсутствии логики, в пренебрежении моими чувствами, в том, что он позволил Аянокоджи-сану так открыто манипулировать собой на этом приеме. Я перечисляла его проступки пункт за пунктом, как будто составляла обвинительный акт в суде, и чем больше я говорила, тем сильнее ощущала, как из моей души уходит последний холод. Я видела, что он не пытается меня перебить или оправдаться, он просто стоял и слушал мой гневный монолог, не сводя с меня своего внимательного взгляда. И тут я осеклась, заметив то, чего никак не ожидала увидеть на его лице. Уголки его губ, которые всегда казались мне застывшей линией, едва заметно приподнялись, и на его лице появилась мягкая, почти неуловимая улыбка. В этом выражении не было насмешки или превосходства, только глубокая, искренняя нежность и какая-то светлая ностальгия, словно он вновь оказался в том старом классе, где я точно так же отчитывала его за опоздание на урок или нежелание вступать в ученический совет. Эта его реакция обезоружила меня сильнее любого признания в любви. Он смотрел на меня так, будто мой гнев был для него самым драгоценным звуком в этом огромном, фальшивом зале, и в этой улыбке я прочитала то, что он никогда бы не решился сказать вслух: он тоже скучал по этой нашей привычной манере общения. Я замолчала на полуслове, чувствуя, как краска заливает мои щеки, и отвела взгляд в сторону. Все мои тщательно выстроенные обвинения рассыпались перед этой простой человеческой теплотой, которую он больше не пытался скрывать от меня в тени этих тяжелых портьер. Мы стояли в тишине, и я понимала, что, несмотря на все мои слова, я готова простить ему еще десять таких лет, если он будет продолжать смотреть на меня именно так. Моя рука невольно коснулась рукава его пиджака, и я почувствовала, что наша настоящая встреча только что состоялась — не как политиков или фигур на доске, а как двух людей, которые наконец-то вернулись домой. Я чувствовала, как мой гнев, столь тщательно выстраиваемый годами как стена, окончательно рассыпается под этим его невозможным, теплым взглядом. Я замолчала, тяжело дыша, и в этой тишине между нами, казалось, исчезли последние капли той ледяной отстраненности, которую мы оба были вынуждены носить как маски. Аянокоджи-кун сделал шаг ко мне, сокращая то незначительное расстояние, что еще разделяло нас в полумраке за портьерами. Его рука, медленно и уверенно, поднялась и накрыла мою ладонь, которая всё еще сжимала край моего платья. Его пальцы были теплыми и сухими, и это простое прикосновение отозвалось во всем моем теле волной осознания того, что всё это происходит наяву. — Знаешь, Хорикита, за все эти четыре года в тех стенах, где мне приходилось находиться, я больше всего скучал именно по этой твоей гневной мордашке. Твои лекции о моей неэффективности это то, что напоминало мне о мире снаружи. Я рад, что ты ничуть не изменилась в этом плане. Он мягко, но настойчиво переплел свои пальцы с моими, не давая мне ни единого шанса отстраниться. Я посмотрела на наши соединенные руки, и в голове пронеслась паническая мысль о том, что нас сейчас увидят сотни людей, включая Аянокоджи-сана и моего отца, но странная решимость в его жесте заставила меня просто подчиниться. Аянокоджи-кун плавно потянул меня за собой, выводя из тени на залитое светом пространство зала. Я видела, как он расправил плечи, принимая тот самый безупречный вид, который он демонстрировал перед Императором, но теперь в его походке было нечто иное — личная воля, которую никто не мог ему навязать. Как только мы вышли на открытое пространство, гул голосов в зале начал стремительно затихать, словно кто-то невидимый постепенно убавлял звук. Я чувствовала на себе сотни оценивающих, изумленных и откровенно шокированных взглядов. Люди, которые только что обсуждали котировки и политические альянсы, замирали с бокалами в руках, глядя на то, как «совершенный инструмент» партии «Сопроцветания» ведет за руку дочь лидера партии «Граждан». Это было не уму не постижимо для союзников партий наших отцов. Я видела, как мой брат замер на месте, и его глаза расширились от нескрываемого удивления, которое он даже не пытался скрыть. Премьер-министр Киджима обернулся, и на его лице отразилось тяжелое замешательство, смешанное с радостью. Но самым пугающим было выражение лица Аянокоджи-сана. Он стоял неподалеку, и я видела, как его челюсти плотно сжались, а взгляд стал похож на два ледяных клинка, направленных на сына. Он явно не планировал такого развития событий в своей идеальной шахматной партии, и этот акт неповиновения со стороны Аянокоджи-куна был для него ударом по самому больному — по его тотальному контролю. Аянокоджи-кун, ни на секунду не замедляя шага и не обращая внимания на этот немой шок окружающих, вывел меня в самый центр зала, где уже кружились несколько пар. Оркестр как раз начал новую, более глубокую и чувственную мелодию вальса. Он остановился, развернулся ко мне и, сохраняя ту самую едва заметную улыбку, предназначенную только для меня одной, официально склонил голову в приглашении. В этот момент я поняла, что пути назад нет. Мы стояли в центре этого политического шторма, и единственное, что имело значение — это тепло его руки, которая теперь уверенно легла на мою талию, приглашая меня в танец, который мы должны были станцевать еще несколько лет назад. Я чувствовала, как его рука, надежно лежащая на моей талии, направляет меня в первый такт, и мир вокруг окончательно перестал существовать. Гул голосов, звон хрусталя и даже ледяной взгляд Аянокоджи-сана отошли на задний план, превратившись в неясный шум. Мы двигались в унисон, и я с удивлением обнаружила, что, несмотря на четыре года полной изоляции, его движения остались такими же выверенными и легкими. Я приподняла подбородок, стараясь сохранять на лице выражение холодного достоинства, хотя сердце продолжало предательски колотиться о ребра. Мы кружились в самом центре зала, и я видела, как остальные пары невольно замедляются, освобождая нам пространство, словно мы были не людьми, а стихией, которой опасно преграждать путь. — Твои навыки танца напоминают хорошо отлаженный механизм, Аянокоджи-кун, — я смотрела ему прямо в глаза, стараясь сохранять беспристрастное выражение лица. — В Белой комнате, видимо, ввели обязательный курс светских манер. Должна признать, это единственное, чему тебя там действительно научили. — Я польщен, Хорикита. Хотя, учитывая, что ты наступила мне на ногу в самом начале, могу предположить, что министерство юстиции негативно влияет на координацию. Побочный эффект от чтения слишком большого количества законопроектов я полагаю? — Это была проверка твоей реакции, которую ты провалил, раз решил об этом упомянуть, — я мгновенно парировала его выпад, чувствуя забытое тепло от нашей словесной перепалки. — И что касается законопроектов, я хотя бы по крайней мере, занимаюсь чем-то полезным для общества. В отличие от некоторых людей, которые исчезают на годы и считают, что мир будет терпеливо ждать их возвращения. — Интересная формулировка. Я бы сказал, что твоя работа скорее полезна для твоего эго. Министр юстиции в двадцать четыре года — впечатляющее достижение. Не сомневаюсь, что от радости после окончания университета ты до сих пор спишь с дипломом под подушкой. — Лучше спать с дипломом, чем с пустотой в голове. К тому же ты последний человек, который может упрекать меня в эгоизме. Ты даже не удосужился послать хотя бы одно «нормальное» сообщение за все эти годы, а не ту аудиозапись, которую обычно делают после совершения преступления в полицейском участке. В Белой комнате, похоже, не преподавали базовую вежливость. — Вежливость? Ты сейчас говоришь о вежливости, Хорикита? Позволь заметить, что передо мной та девушка, которая за все три года в школе ни разу не сказала мне спасибо, даже когда я спасал ее от исключения. Твоя избирательная память поразительна. — Я говорила спасибо, — возразила я, хотя в глубине души понимала, что он прав. — Просто не так часто, как того требовало твое раздутое самомнение. — Нет, не говорила. Ни разу… Ну насколько я помню, — его голос стал чуть тише, но от этого еще более раздражающим. — Ты предпочитала выражать благодарность долгими тирадами о том, как тебе не нужна моя помощь. Кстати, эта привычка у тебя сохранилась? Вместе с манерой краснеть от каждого второго слова? — Я не краснею, — я попыталась отвести взгляд, но он продолжал смотреть на меня с тем же невозмутимым выражением. — И моя благодарность всегда была очевидна из контекста. Если ты слишком эмоционально ограничен, чтобы считывать подтекст, это твои проблемы, а не мои. — Эмоционально ограничен? Забавное обвинение от человека, который три года притворялся ледяной принцессой. Впрочем, сейчас ты выглядишь менее холодной, чем раньше. И это похоже моя заслуга, я ведь прав? — Ну, как сказать… Это результат отсутствия в моей жизни определенного типа людей. Ну знаешь… Тех, кто считает манипуляции нормой общения, а искренность лишь признаком слабости. — Ты говоришь обо мне так абстрактно, Хорикита. Будто я был той самой проблемой, которая мозолила тебе глаза всю жизнь. — Признаться честно, ты самая раздражающая проблема, с которой мне когда-либо приходилось иметь дело. Твердолобый А-я-но-ко-джи-кун! — И все же ты продолжаешь со мной танцевать, — его голос прозвучал почти у самого моего виска. — Более того, твоя рука на моем плече расслабилась примерно две минуты назад. Должен сказать, это несколько противоречит твоим словам о том, насколько я раздражающий. Я не нашла, что ответить, потому что он был прав. Как обычно… Как обычно этот придурок меня бесит!!! — Если ты не хочешь, чтобы я прикончила тебя здесь и сейчас, то заткнись и танцуй, Аянокоджи-кун! — Как скажешь, министр, — отозвался он, и в его голосе впервые за весь вечер мелькнуло что-то теплое. — Хотя мы оба знаем, что это не так. Я почувствовала, как по моей спине пробежали мурашки, и на мгновение забыла, какой колкостью должна была ответить на этот раз. Мы продолжали танцевать, обмениваясь этими привычными ударами, которые для нас значили больше, чем любые признания. Это был наш язык, наш способ сказать друг другу то, что нельзя было облечь в простые слова перед лицом всего политического бомонда Японии. Я знала, что за нами наблюдают, что завтра наши имена будут на первых полосах, но сейчас, в этом ритме вальса, мне было совершенно всё равно. Музыка плавно стихла, и последние аккорды вальса еще несколько секунд вибрировали в тяжелом воздухе зала, прежде чем окончательно раствориться в наступившей мертвой тишине. Мы замерли в самом центре, и я почувствовала, как Аянокоджи-кун медленно убирает руку с моей талии, лишая меня того самого тепла, к которому я только успела привыкнуть. Я знала, что сотни глаз сейчас прикованы к нам, и что где-то там, в паре десятков метров, Аянокоджи-сан уже наверняка просчитывает, как именно он накажет своего сына за этот акт вопиющего неповиновения. — Знаешь, Хорикита, я только что осознал одну вещь. Он поправлял манжету пиджака с таким невозмутимым видом, будто мы только что не совершили политическое самоубийство на глазах у всей элиты страны. — И какую же? Твое чувство ритма всё так же безнадежно, как и твои социальные навыки? — Нет. Я подумал о том, что если ты продолжишь смотреть на меня этим своим фирменным взглядом «я-сейчас-тебя-убью», то половина присутствующих здесь мужчин умрет от зависти, а вторая половина — от страха. Для одного вечера это слишком много жертв. — Твоя самоуверенность не знает границ, Аянокоджи-кун. Тебе не приходит в голову, что я смотрю на тебя так просто потому, что ты выглядишь крайне подозрительно в этом костюме. Ты напоминаешь мне мошенника, который только что украл государственную казну и пытается сделать вид, что он здесь просто ради развлечения. — Если бы я украл казну, я бы точно не остался здесь ради этих крошечных канапе, — он едва заметно наклонил голову к плечу, и в его глазах промелькнула та самая дразнящая искра, которую я видела только в самые редкие моменты нашего школьного прошлого. — К тому же, ты ведь сама только что прижималась ко мне так крепко, будто я твой единственный шанс не упасть в обморок от избытка собственной важности. — Я прижималась к тебе исключительно для того, чтобы ты не сбежал до того, как я закончу перечислять твои недостатки. И вообще, не смей приписывать моим стратегическим маневрам какую-то иную подоплеку. Ты опоздал на четыре года, так что теперь тебе придется выслушивать мои претензии как МИНИМУМ следующие сорок лет. Это твоё официальное наказание. — Сорок лет. Какая суровая пытка… Пожалуй, это самое заманчивое предложение, которое я получал за всё время пребывания в изоляции. Но учти, Хорикита, если ты собираешься отчитывать меня все эти годы, мне придется периодически тебя прерывать. Например, вот так. Он внезапно сделал шаг ко мне, снова нарушая все границы приличия, и я невольно затаила дыхание. Его лицо оказалось так близко, что я видела каждое мимолетное изменение в его зрачках. — Нам стоит сменить локацию, пока наши глубокоуважаемые родители не решили устроить здесь публичный скандал. Хотя выражение лица твоего отца сейчас настолько бесценно, что я бы с удовольствием сделал пару снимков на память. — Твоё чувство юмора становится всё более деструктивным, Аянокоджи-кун. Если ты сейчас же не уведешь меня отсюда, я клянусь, что сама сдам тебя твоему отцу в качестве бракованного экземпляра. И не смей на меня так смотреть, это не шутка. — Какая же ты жестокая. А я-то думал, что после танца ты станешь чуточку добрее. Впрочем, твоя привычка угрожать мне расправой это, пожалуй, единственная стабильная вещь в этом меняющемся мире. Почему-то это рождает чувство ностальгии в моей скучной душе. Мы двигались быстро, используя суету, возникшую из-за смены музыкальной темы. Я чувствовала, как адреналин заставляет мои чувства обостряться. Оказавшись в тени широких колонн, где звук оркестра становился приглушенным, я наконец смогла немного расслабить плечи. — Ух ты, наконец-то я от тебя услышала, хоть какую-то умную фразу за этот вечер. Но ты не обольщайся, я всё еще планирую высказать тебе всё, что думаю о твоем исчезновении. Вот только сейчас есть кое-что важнее твоих оправданий. Знаешь, Аянокоджи-кун, при всем своем «феноменальном интеллекте», ты упустил одну важную деталь. Кроме меня, здесь есть еще один человек, который все эти четыре года ждал встречи с тобой не меньше, чем я. И поверь, её гнев может оказаться пострашнее моего. — Вот как, — он приподнял бровь, и в его взгляде промелькнуло искреннее любопытство. — Значит, ты нашла кого-то, кто способен переспорить тебя в вопросах моей профнепригодности? Это звучит пугающе. — Переспорить — нет, но очаровать — вполне, — я невольно улыбнулась, вспоминая, как Азуми ждала этого вечера. — Идем. Моя семья расположилась в восточном крыле зала. Думаю, пришло время тебе официально познакомиться с той, кто считает тебя главным героем моих самых длинных и скучных рассказов. Я потянула его за собой, чувствуя, как его ладонь послушно следует за моей. Мы шли по коридору, скрытому за цветочными композициями, направляясь туда, где в окружении нескольких дам стояла моя мама и маленькая Азуми. Я видела, как сестра, заметив нас издалека, буквально подпрыгнула на месте, и её глаза округлились так, будто она увидела персонажа из своей любимой книжки, который внезапно сошел со страниц прямо в реальный мир. Я чувствовала, как Аянокоджи-кун идет рядом, его шаг был бесшумным, а рука в моей — непривычно спокойной, словно это не он только что бросил вызов всей политической верхушке страны. — Знаешь, Хорикита, я подготовил в голове примерно двенадцать стратегий по нейтрализации гнева твоего отца, — негромко произнес он, бросив мимолетный взгляд на наши переплетенные пальцы. — Но я совершенно не просчитал сценарий, в котором мне придется столкнуться с твоей младшей копией. Это… непредвиденная переменная. — Привыкай. Твой безупречный ум бессилен против ребенка, который верит в сказки о «таинственном умнике», которыми смог превзойти своего брата и сестру. Считай это своим самым сложным тестом в «Белой комнате». Мы подошли к небольшому подиуму, украшенному живыми цветами. Там, в окружении нескольких придворных дам, стояла моя мать, чье изящество и холодная красота всегда вызывали у меня благоговейный трепет. А рядом с ней, в маленьком пышном платье, замерла Азуми. Заметив нас, сестра на мгновение застыла, её глаза округлились, а рот приоткрылся в немом восторге. Она переводила взгляд с меня на Аянокоджи-куна, и я видела, как в её детской голове складывается пазл. — Это… он? — Азуми сделала осторожный шаг вперед, её голос дрогнул. — Тот самый Аянокоджи-сан, который «умнее всех на свете»? Он совсем не такой, как ты рассказывала, сестричка. Я почувствовала, как щеки снова вспыхнули, и поспешила отвести взгляд. К моему удивлению, Аянокоджи-кун не растерялся. Он плавно опустился на одно колено, уравнивая их взгляды. Это было настолько простое и естественное движение, что я невольно затаила дыхание. — Здравствуй, Азуми. Видимо, твоя сестра позволила себе лишнего в описаниях, — он слегка наклонил голову, и его голос прозвучал непривычно мягко. — Я обычный человек, который часто ошибается. Особенно в том, что касается твоей сестры. Надеюсь, отсутствие суперспособностей тебя не слишком разочарует? Азуми звонко рассмеялась и, поддавшись порыву, схватила его за руку. Пока она засыпала его вопросами о том, правда ли он считает быстрее калькулятора, я посмотрела на мать. Заметив наше приближение, мама мгновенно просияла. Она была удивительно похожа на Азуми: та же искра в глазах и обезоруживающая улыбка, способная растопить самый крепкий лед. В отличие от отца, она не стала выдерживать паузу или оценивать ситуацию с точки зрения выгоды. Она просто всплеснула руками и сделала шаг навстречу. — Неужели это тот самый Аянокоджи-кун? Сузуне, почему ты скрывала, что он такой симпатичный? Я-то ожидала увидеть заучку в очках… Должна признать, ты превзошла мои ожидания. — Мама, — я почувствовала, как моё лицо заливает густой румянец, — пожалуйста, не начинай. Азуми тем временем уже вовсю тянула его за рукав, сияя от восторга. — А ты не промах, Аянокоджи-сан! Спасти сестренку от тех нарциссов с такой легкостью — это похвально. Ты выглядел как настоящий принц. Вот только меч забыл. Аянокоджи-кун на мгновение задержал на ней взгляд, и в уголках его губ промелькнула едва заметная, но теплая тень улыбки. — Насчет принца не уверен, но в следующий раз я постараюсь не забывать снаряжение, раз это так важно. Мама подошла ближе и, пренебрегая светским этикетом, ласково коснулась его плеча. — Ну что ж, тогда позволь мне для начала сказать. Добро пожаловать к нам, Киётака-кун. Можно ведь тебя так называть? Я очень рада, что ты наконец-то здесь. Знаешь, в этом доме о тебе говорят гораздо чаще, чем ты можешь представить. Сузуне бывает невыносимой ворчуньей, но сегодня она просто светится. — Мама! — я возмущенно выдохнула, но она лишь озорно подмигнула. — Для меня большая честь познакомиться с вами, — Аянокоджи-кун поднялся и вежливо поклонился. — Благодарю за столь теплый прием. — Глупости, какой еще прием! Мы просто рады наконец встретится с тобой. Она продолжала улыбаться, и я видела: её доброжелательность была искренней. Она не искала в нем угрозу или выгоду — она видела человека, который дорог её дочери. Напряжение, сковывавшее меня весь вечер, наконец отступило. — Ну что, Аянокоджи-кун, видишь, в какую семью ты попал? У тебя еще есть шанс сбежать, пока мама не начала показывать мои детские фотографии. — Думаю, я рискну остаться. Будет интересно узнать, была ли ты в детстве такой же хмурой, как и сейчас. Аянокоджи-кун повернулся к моей сестре, и я заметила, как его взгляд стал мягче. Он начал рассказывать ей о созвездиях, которые можно увидеть только в горах, и о том, как древние мореплаватели находили путь по звездам. Его рассказ был простым, но в нем чувствовалась какая-то особенная магия. Он говорил о том, что даже в самой глубокой темноте всегда есть ориентир, если знать, куда смотреть. Нии-сан подошел к нам так же тихо и незаметно, как он это делал всегда, словно материализовавшись из воздуха. Его обычная суровость, которая заставляла трепетать подчиненных, сейчас сменилась чем-то иным — на его губах играла едва заметная, но вполне отчетливая улыбка. Он остановился рядом с Аянокоджи-куном, и я увидела, как два этих человека, обладающих пугающей проницательностью, обменялись понимающими взглядами. — Ну здравствуй, Аянокоджи, — Нии-сан слегка кивнул, и в его голосе прозвучало искреннее расположение. — Признаться, после нашей последней встречи я прокручивал в голове множество вариантов твоего возвращения, но даже я не ожидал, что мы встретимся при столь… щекотливых обстоятельствах. Ты умеешь выбирать момент для того, чтобы наделать шума. — Хорикита-семпай, — Аянокоджи-кун ответил на кивок с тем же спокойствием. — Жизнь полна неожиданных переменных. Но, кажется, вы ничуть не расстроены тем хаосом, который я только что внес в этот вечер. — Расстроен? Напротив. Видеть лицо твоего отца в тот момент, когда ты вывел мою сестру в центр зала — это было лучшим подарком, который я получал за последние годы. Ты ведь понимаешь, что сейчас фактически объявил войну его планам на твое будущее? — Для меня уже стало обыденностью нарушать чьи-то планы. Так что переживу. — Вот как? А ты сильно изменился. Раньше ты предпочитал оставаться в тени, позволяя другим пожинать плоды твоих действий. А сегодня ты сам вышел на свет. Это довольно смелый шаг. Но ты ведь понимаешь, что теперь на тебя будут смотреть не как на «шедевр», а как на угрозу? — Пусть смотрят. Тебе ведь самому интересно узнать, как я выберусь из этой ситуации. Верно? — Ха-ха-ха… Это весьма в твоем стиле, — Нии-сан положил руку Аянокоджи-куна на плечо, и это был жест признания равного. — Я рад, что ты здесь. Сузуне за эти четыре года стала отличным политиком, но ей явно не хватало того, кто мог бы напомнить ей, что иногда стоит просто быть собой. Судя по её лицу, тебе это удалось за один танец. — Нии-сан, не преувеличивай! — я вставила свое слово, чувствуя, как все больше нервничаю под их общим взглядом. — Он просто вовремя подвернулся под руку, чтобы избавить меня от назойливых ухажеров. Нии-сан лишь понимающе улыбнулся и снова обратился к Аянокоджи-куну, понизив голос так, чтобы слышали только мы: — Держись ближе к нам. Пока ты в кругу семьи Хорикита, даже твоему отцу будет трудно предпринять что-то радикальное в присутствии Императора. Ты ведь не против провести остаток вечера в нашей компании? — С удовольствием. После этого ответа Аянокоджи-куна я увидела, как он на мгновение расслабил плечи, чувствуя, что здесь, среди нас, ему больше не нужно быть идеальным. Нии-сан сидел рядом, потягивая вино и с интересом наблюдая за этой сценой. Время от времени он вставлял свои комментарии, подтрунивая над Аянокоджи-куном, и тот отвечал ему в своей манере — лаконично, но с той самой тонкой иронией, которую понимали только они двое. — Аянокоджи-сан, а ты останешься с нами на десерт? Уверена, сестренка уже мысленно ждет, что ты согласишься. — Азуми! Я возмущенно вскрикнула, но Аянокоджи-кун лишь тихо хмыкнул. — Ну если твоя сестра не будет против, то так тому и быть Весь этот вечер, который начинался как кошмар и политическое противостояние, внезапно превратился в нечто теплое и домашнее. Глядя на то, как Аянокоджи-кун пытается аккуратно отвечать на бесконечные вопросы Азуми и как мама подкладывает ему лучшие кусочки угощений, я поняла, что Аянокоджи-сан проиграл. Он создал идеальный разум, но забыл, что этот разум всё равно принадлежит человеку, который больше всего на свете хочет просто сидеть за столом с теми, кто его любит. — Знаешь, — прошептала я, склонившись к его уху, когда мама и Азуми отвлеклись на оркестр, — ты всё-таки выглядишь здесь гораздо уместнее, чем на том подиуме рядом со своим отцом. Глядя на то, как Аянокоджи-кун терпеливо отвечает на бесконечные вопросы ребенка, а мама подкладывает ему лучшие угощения, я поняла, что этот дурак, к счастью или к сожалению, остался таким же, каким я его помнила. И в моей голове начали всплывать воспоминания, когда я одиноко сидела в квартире и мечтала о том, чтобы увидеть такую картину. Я не могла поверить, что моя маленькая мечта смогла осуществиться так скоро. Тишина, воцарившаяся за столом после слов Нии-сана, внезапно стала тяжелой, почти осязаемой. Тепло семейного круга, которое всего секунду назад казалось мне таким надежным, столкнулось с ледяным фронтом, приближавшимся со стороны центрального зала. Я почувствовала это кожей еще до того, как услышала шаги. Отец шел к нам не спеша, и каждое его движение излучало ту самую свинцовую тяжесть власти, перед которой отступали даже самые амбициозные политики. Его лицо было скрыто за маской абсолютного бесстрастия — та самая «маска Хорикиты», которую мой брат довел до совершенства, но оригинал которой всегда выглядел куда монументальнее и пугающе. — Не ожидал увидеть свою семью в этот скучный вечер столь… шумной, — произнес отец, остановившись у края стола. Его голос, ровный и сухой, заставил Азуми испуганно притихнуть, а мама судорожно сжала край салфетки. Отец медленно перевел взгляд на него. На Аянокоджи-куна. В этом взгляде не было ни тепла, ни явной враждебности — только холодный, препарирующий интерес хищника. — И уж тем более я не ожидал, что главным зачинщиком всей этой ситуации окажется одна из главных звезд сегодняшнего вечера. Атмосфера за столом стала гнетущей. Мама, которая обычно умела превратить любой конфликт в шутку, сейчас лишь беспомощно смотрела на мужа. Она открыла было рот, чтобы что-то сказать, но, натолкнувшись на суровый взгляд отца, лишь тихо вздохнула, понимая, что сейчас не время для «сглаживания углов». Аянокоджи-кун отставил чашку. Без лишних движений, с той самой безупречной грацией, которую он продемонстрировал в танце, он поднялся и встал прямо напротив моего отца. Два абсолютно непроницаемых человека замерли друг против друга, словно две стихии, готовые к столкновению. — Киётака Аянокоджи, — вежливо представился он. — Рад личной встрече, Хорикита-сан. Я понимаю, что вам, возможно, крайне неприятно видеть сына своего главного врага возле вашей семьи. Но, учитывая, что ваш сын и дочь — мои давние друзья еще со школьной скамьи, я не смог пройти мимо. Я почувствовала, как внутри меня всё натянулось, словно струна. Отец знал. Он знал всё. Он знал о моих чувствах к Аянокоджи-куну, которые я так тщательно скрывала годами, и он определенно видел наш танец в центре зала — этот вопиющий жест, который в мире политики приравнивался к объявлению войны. Я ждала вспышки гнева, ждала, что он сейчас же прикажет охране вывести Аянокоджи-куна или обрушит на нас лавину ледяного презрения. Я сжала кулаки под столом, чувствуя, как во мне закипает странная, почти пугающая решимость. Если он сейчас решит уничтожить Аянокоджи-куна словами или действием — я не промолчу. Впервые в жизни я была готова пойти против воли отца открыто. Я защищу его. Даже если это будет стоить мне карьеры, репутации или места в этой семье. Я больше не та испуганная девочка, которая ждала одобрения. Отец долго молчал, глядя прямо в глаза Аянокоджи-куну. — Я прекрасно знаю, кто ты. И я в деталях осведомлен о том, в каких отношениях ты находишься с моими детьми. Особенно… с моей дочерью. Он сделал паузу, и я уже открыла рот, чтобы вмешаться, чтобы взять всю вину на себя, чтобы защитить Аянокоджи-куна от того удара, который, как мне казалось, сейчас последует. — Отец, я… — начала я, но он вскинул руку, мгновенно пресекая мою попытку заговорить. Он не сводил глаз с него. Маска безэмоциональности на его лице оставалась неподвижной, но вопрос, который он задал следующим, прозвучал тише, чем всё, что он говорил до этого. И от этой тишины моё сердце пропустило удар. — Скажи мне, Аянокоджи-кун. Прежде чем мы продолжим этот вечер… кем на самом деле является для тебя Сузуне? Аянокоджи-кун стоял неподвижно, и на мгновение мне показалось, что время в банкетном зале замерло. Даже звон столовых приборов вдали утих, поглощенный этой звенящей тишиной. Он смотрел прямо на моего отца, Генсея Хорикиту — человека, который привык ломать чужие судьбы одним росчерком пера, и в его взгляде не было ни тени страха. Только ледяное спокойствие. — Хорикита-сан, ваш вопрос предполагает определение статуса, которое было бы понятно в рамках этой политической игры. В мире, где вы и мой отец привыкли оперировать понятиями «инструмент», «союзник» или «препятствие», ваша дочь — единственная переменная, которую я так и не смог окончательно просчитать. Он сделал небольшую паузу, и я увидела, как его взгляд стал тяжелее, глубже. В моей груди всё сжалось в этот момент. — Мы вместе прошли путь от самого дна до вершины в Кодо Икусей. Она — человек, который заставил меня усомниться в правильности основ, заложенных в меня с рождения. Но если вы хотите знать правду, отбросив официальные термины… Ваша дочь — это та часть моей жизни, которую я отказываюсь отдавать на алтарь ваших политических амбиций. Между нами существуют особые узы, выкованные в те годы, когда у нас не было ничего, кроме доверия друг другу. Эти узы — не просто общие воспоминания. Это фундамент моего существования, как личности. Я увидела, как Аянокоджи-кун сделал полшага вперед, сокращая дистанцию с моим отцом. В его голосе впервые за вечер прорезалась едва уловимая, вибрирующая нота — не гнев, но какая-то несокрушимая, почти пугающая решимость. Она ударила по моим чувствам сильнее любого меча. — И я хочу, чтобы вы поняли меня правильно: эти узы не подлежат обсуждению или расторжению. Кем бы ни был человек, который решит встать между нами, и какой бы властью он ни обладал… я никогда и ни за что не позволю их разорвать. Ни вашему влиянию, ни планам моего отца здесь нет места. Она — это мой выбор. И я защищу этот выбор до самого конца. Я сидела, боясь даже вздохнуть, чувствуя, как кровь бешено стучит в висках. Мои ладони, сжатые под столом в кулаки, стали ледяными. Я ждала от него чего угодно: уклончивого ответа, сухого логического обоснования нашего «сотрудничества» или даже притворного безразличия ради безопасности. Но то, что я услышала… Аянокоджи-кун… Это имя пронеслось в моих мыслях, как молитва и крик одновременно. Я смотрела на его лицо, на эти плотно сжатые губы и спокойный взгляд, направленный прямо на моего отца. Он только что сделал то, что в моей семье считалось невозможным — он бросил вызов Генсею Хориките в лицо, прикрываясь не тактикой, а чем-то гораздо более глубоким и личным. В моей груди всё сжалось от невыносимого, острого чувства, которое было почти больно терпеть. Он назвал наши отношения «фундаментом своего существования». Он, человек, который всегда бежал от любых привязанностей и чувств, сейчас объявил войну всему миру, включая моего собственного отца, только чтобы защитить ту связь, которая была между нами. Аянокоджи-кун, ты хоть понимаешь, что ты сейчас сказал? Я чувствовала, как по спине пробежал мороз, мгновенно сменившийся обжигающим теплом. Моё удивление было настолько глубоким, что я на секунду забыла, как дышать. Я всегда знала, что я важна для него как союзник, возможно, как близкий друг, но услышать из его уст этот скрытый, но ясный обет верности… Это было больше, чем любое признание в любви. Это было признание того, что я — его истинный якорь в этом фальшивом, расчетливом мире. Я перевела взгляд на отца. Я видела, как он замер, как сузились его глаза, переваривая услышанное. Но в этот момент мне было абсолютно всё равно на последствия. Пусть он гневается, пусть лишит меня всего — наследства, фамилии и будущего. Если Аянокоджи-кун готов стоять так твердо, если он готов бороться за нас вопреки всему, то я больше никогда не позволю себе сомневаться. И потом я посмотрела на его широкую спину, когда он стоял между мной и моим отцом, и на моем лице появилась нежная улыбка Значит, все эти четыре года… ты действительно хранил эти узы в своем сердце так же бережно, как и я, Аянокоджи-кун? Слёзы, которые я так долго и упорно сдерживала, едва не вырвались наружу, но я заставила себя выпрямить спину и гордо поднять голову. В этот момент я впервые по-настоящему почувствовала, что я не одна против этой огромной, бездушной политической машины. Он здесь. Рядом со мной. И он ни за что и никогда меня не отпустит. Тишина, последовавшая за словами Аянокоджи-куна, была такой плотной, что казалось, в ней можно захлебнуться. Я видела, как костяшки пальцев моего брата побелели — он вцепился в подлокотник кресла, не сводя глаз с отца. Мама застыла, прикрыв рот ладонью, а в её глазах читался первобытный ужас напополам с невольным восхищением. Отец не шевелился. Он стоял прямо, словно высеченный из гранита, и его лицо оставалось всё той же непроницаемой маской. Но я знала его. Я видела, как в глубине его зрачков зажегся холодный, опасный огонь. Это был взгляд человека, которому только что бросили перчатку прямо в лицо. — Выбор, значит? Ха-ха… Какая ирония, тебе так не кажется? Ты говоришь о выборе, Аянокоджи-кун, стоя в здании, которое принадлежит в стране, созданной нашими семьями. Ты говоришь об узах, забывая, что в нашем мире любые связи это лишь способ давления. Он сделал медленный шаг к Аянокоджи-куну, так что теперь их разделяло едва ли расстояние вытянутой руки. — Ты только что открыто признал, что Сузуне — твоя слабость. Твой «якорь», как ты выразился. В политике это называется «уязвимость». Ты понимаешь, что одним своим решением я могу сделать этот твой «выбор» невыносимым для неё? Я могу стереть её амбиции, её будущее и само её имя из этого общества только ради того, чтобы доказать тебе никчемность этих «уз». Я почувствовала, как внутри меня всё похолодело, но прежде чем страх взял верх, я встретилась взглядом с Аянокоджи-куном. Он не отвел глаз. Ни один мускул на его лице не дрогнул. — Вы ошибаетесь в одном, Хорикита-сан. Она— не моя слабость. Она — причина, по которой я здесь. И если вы попытаетесь превратить её жизнь в поле боя, чтобы уязвить меня… вы обнаружите, что сражаетесь не с простодушным юношей, а с человеком, которому больше нечего терять, кроме этой связи. А вы, как политик, должны знать: нет никого опаснее того, кто уже просчитал ваш проигрыш. Отец замолчал. Воздух между ними буквально вибрировал от напряжения. Я видела, как великий Генсей Хорикита впервые за много лет по-настоящему присмотрелся к человеку, стоящему перед ним. Он искал признаки блефа или же искал страх. Но Аянокоджи-кун был неприклонен. Внезапно уголок губ отца едва заметно дернулся. — Наглая бравада… Или же абсолютная уверенность. Время покажет, что из этого правда. Но запомни: я не принимаю твой вызов сегодня только потому, что не хочу портить вечер своей семье. Он перевел взгляд на меня, и в этом взгляде больше не было того пренебрежения, к которому я привыкла. Там было что-то новое… расчетливое уважение? — Сузуне. Похоже, ты нашла себе защитника, который готов даже сжечь этот мир ради твоего спокойствия. Надеюсь, ты понимаешь, какую ответственность это накладывает на тебя. С этими словами он развернулся и, не добавив больше ни слова, направился прочь, к группе министров у входа. Я наконец-то смогла выдохнуть, чувствуя, как ноги подкашиваются. Но прежде чем я успела что-то сказать, Аянокоджи-кун повернулся ко мне. В его глазах, тех самых глазах, в которых шесть лет назад не было абсолютно ничего, всё еще горел тот странный, защищающий огонь. Как только тяжелая фигура отца скрылась в толпе гостей, напряжение, сковывавшее нас, лопнуло, как перетянутая струна. Воздух в одно мгновение стал легче, но шок на лицах родных был настолько отчетливым, что его можно было потрогать руками. Первой тишину нарушила Азуми. Она медленно выдохнула, откидываясь на спинку стула, и я заметила, как её взгляд, обычно искрящийся детским задором, на мгновение стал серьезным и вдумчивым. — Честно говоря, в какой-то момент я всерьез подумала, что отец может съесть тебя прямо здесь, вместе с пиджаком, — она посмотрела на Аянокоджи-куна с нескрываемым уважением, и в её голосе прозвучали нотки взрослой проницательности. — Но ты… Аянокоджи-сан, ты оказался куда более крепким орешком, чем я ожидала. Выдержать такой прессинг и не моргнуть глазом — это требует железной воли. Кажется, я начинаю понимать, почему сестре удалось найти в тебе что-то особенное. Мама, чье лицо только сейчас начало обретать естественный цвет, судорожно схватилась за веер и принялась быстро обмахиваться, изящно поправляя прическу дрожащими пальцами. — О боже, Киётака-кун, я чуть до смерти не испугалась! — воскликнула она, переводя взгляд с него на меня и обратно. — Мой муж… он бывает невыносим, когда включает своего «железного министра», но ты… Ты просто что-то с чем-то! Я никогда не видела, чтобы кто-то отвечал ему с таким достоинством и при этом так… Так сокрушительно честно. Даже Нии-сан, который всё это время оставался безмолвным наблюдателем, позволил себе слабую, почти незаметную улыбку. Он посмотрел на своего старого друга, и в его глазах промелькнула искра старого доброго соперничества. — Знаешь, Аянокоджи, я хоть проучился с тобой в одной школе целый год, но даже я не ожидал, что ты можешь быть настолько красноречив, когда решишь, наконец, открыть рот. Похоже, ты приберегал свои лучшие таланты для самого сложного слушателя. Я слушала их и не могла поверить своим глазам. Аянокоджи-кун… Я смотрела, как он спокойно принимает их похвалу, слегка склоняя голову в своей манере, и внутри меня разливалось странное, щемящее чувство тепла. Как он это сделал? Всего за один вечер, за несколько часов, этот человек, который всегда считал себя лишним в любом обществе, смог невероятным образом влиться в мою семью. Он расположил к себе маму своей вежливостью, завоевал признание Азуми своей стойкостью и в очередной раз подтвердил статус равного в глазах моего брата. Даже отец… при всей его суровости, он ушел, не раздавив его, а признав в нем силу, с которой придется считаться. Аянокоджи-кун, ты действительно чудо, — думала я, чувствуя, как моё сердце наполняется гордостью. За один вечер ты стал частью моего мира не только как тень из прошлого, но и как человек, которого моя семья — пусть и по-своему — приняла в свой круг. Видя, как Азуми снова начала о чем-то его расспрашивать, а мама — предлагать лучшие десерты, я поняла одну важную вещь: он больше не был «сыном врага» или «бывшим одноклассником». В эту минуту, здесь, за этим столом, он был тем, без кого этот вечер уже невозможно было представить. Атмосфера за столом наконец-то стала непринужденной. Мама продолжала щебетать о том, какой Киётака-кун замечательный гость, а Азуми, подперев щеку рукой, с любопытством рассматривала его, словно пытаясь разгадать секрет его хладнокровия. Но идиллия была разрушена коротким, сухим вибросигналом. Аянокоджи-кун достал из внутреннего кармана пиджака телефон. Экран на мгновение осветил его лицо, и я увидела, как его брови едва заметно дрогнули. Всего на долю секунды, но этого было достаточно, чтобы я поняла: вечер подошел к концу. — Мой отец, — коротко пояснил он, убирая телефон. — Машина уже ждет. Нам пора уходить. По столу пронесся разочарованный вздох. Мама всплеснула руками, а Азуми даже надулась, явно не желая отпускать такого интересного собеседника. Аянокоджи-кун поднялся со своего места и первым делом повернулся к моей младшей сестре. — Азуми-сан, я был очень рад познакомиться с тобой. У тебя очень редкий дар видеть суть вещей за внешним шумом. Не теряй его. Азуми, которая обычно не лезла за словом в карман, вдруг смутилась. Она выпрямилась, стараясь выглядеть серьезной и достойной того уважения, которое он ей выказал. — Спасибо, Аянокоджи-сан, — ответила она, и я поразилась тому, как взросло прозвучал её голос. — Надеюсь, в следующий раз мы встретимся при менее… взрывоопасных обстоятельствах. И обещай мне, что ты еще покажешь отцу, где раки зимуют. Он явно этого заслуживает. Аянокоджи-кун едва заметно кивнул ей, и в его глазах промелькнула искра одобрения. — Обязательно. Я наблюдала за этой сценой, и в моей груди разливалось тепло. Аянокоджи-кун не просто уходил — он оставлял о себе след в сердце каждого члена моей семьи. Он подошел к Азуми не как к «младшей сестре Сузуне», а как к самостоятельному человеку, и я видела, как много это для неё значило. Мама, заметив, что Аянокоджи-кун поворачивается к ней, отложила веер. В её глазах, обычно искрящихся мягким светом и гостеприимством, сейчас читалась целая буря чувств: здесь был и остаточный испуг после тяжелого разговора с отцом, и искренняя теплота, и то особое материнское прозрение, которое невозможно обмануть. Он подошел к ней и, прежде чем заговорить, склонился в глубоком, безупречно исполненном поклоне. Это не было просто формальностью, в этом жесте чувствовалось признание той негласной защиты и поддержки, которую она пыталась оказать нам за столом. — Мадам Хорикита, — голос Аянокоджи-куна звучал негромко, но в нем слышалось глубокое почтение. — Я искренне благодарен вам за этот вечер. За то тепло и свет, которыми вы наполнили этот стол. В мире, где я вырос, такие вещи встречаются крайне редко. Ваше добросердечие… оно действительно делает это место особенным. Мама замерла, и я увидела, как её губы слегка дрогнули. Она протянула руку и на мгновение коснулась его плеча — жест, на который решилась бы не каждая женщина в присутствии моего отца, но она всегда руководствовалась сердцем. — Киётака-кун, — мягко произнесла она, и я услышала в её голосе слезы. — Ты удивительный молодой человек. Несмотря на всё то холодное и тяжелое, что тебя окружает, ты сохранил в себе нечто… очень важное. Я видела, как ты смотрел на мою дочь. Я видела, как ты защищал то, что тебе дорого. Она сделала паузу, и атмосфера вокруг них стала почти интимной, несмотря на шум банкетного зала. — Пообещай мне только одно, — продолжила мама, заглядывая ему прямо в глаза. — Береги себя. Мир, в котором ты живешь, очень суров, но помни, что здесь, в семье Хорикита, тебе всегда будут рады не как «сыну политика», а как человеку, который стал нам дорог. Пожалуйста, приходи к нам снова… когда эта буря утихнет. Я стояла рядом, и у меня перехватило дыхание. Я видела, как Аянокоджи-кун он на мгновение замер под её теплым взглядом. Его лицо оставалось спокойным, но в глубине его золотистых глаз отразилось нечто, напоминающее смятение — доброе, человеческое смятение. Он, привыкший к расчетам и манипуляциям, столкнулся с чистой, бескорыстной материнской любовью. — Благодарю вас. Я обязательно запомню ваши слова. Для меня это значит гораздо больше, чем вы можете себе представить. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри меня что-то окончательно надломилось и срослось заново. Наблюдать, как моя мама — женщина, которую я боготворила за её доброту — принимает Аянокоджи-куна так открыто и искренне, было для меня высшим даром. В этот момент я поняла: он действительно смог сделать невозможное. Он не просто пережил встречу с моей семьей, он стал её частью, даже если сам еще до конца этого не осознал. Аянокоджи-кун… спасибо тебе, — прошептала я про себя, чувствуя, как по сердцу разливается горько-сладкая нежность. — Спасибо за то, что позволил моей маме увидеть в тебе того, кого вижу я. Нии-сан поднялся вслед за мамой. Его высокая, прямая фигура словно создавала защитный барьер между нашим столом и остальным залом, где продолжали кружить в танце политики и бизнесмены. Взгляд Нии-сана был серьезным, как и всегда, но сейчас в нем не было той давящей строгости, которую я помнила по школьным временам. Аянокоджи-кун повернулся к нему. Они стояли друг напротив друга — два человека, чье противостояние и сотрудничество когда-то определили судьбу целой школы. Теперь же они стояли здесь как двое мужчин, нашедших свое место в реальном и жестоком мире. — Хорикита-семпай, спасибо за приглашение. Этот вечер… он оказался гораздо более значимым, чем я предполагал. Нии-сан молчал несколько секунд, внимательно изучая лицо Аянокоджи-куна. Затем он протянул руку для рукопожатия — жест, который в его исполнении всегда значил больше, чем любые слова. — Ты проделал долгий путь, Аянокоджи. И сегодня ты доказал, что те изменения, о которых мы когда-то говорили, были не напрасны. Ты больше не просто наблюдатель, каким был в прошлом. Ты стал человеком, способным не только защищать, но и созидать. Брат на мгновение перевел взгляд на меня, и в его глазах промелькнула едва заметная тень одобрения, от которой у меня потеплело на душе. — Мой отец сложный человек, — продолжил Нии-сан, снова глядя на Аянокоджи-куна. — Но он уважает силу и искренность. Ты продемонстрировал и то, и другое. Береги Сузуне. Теперь я окончательно спокоен, зная, что рядом с ней стоит кто-то столь же непоколебимый, как и она сама. Я видела, как рука Аянокоджи-куна твердо сжала руку моего брата. В этом рукопожатии была безмолвная клятва, мужское соглашение, не требующее лишних объяснений. — Я знаю цену ответственности, которую на себя взял. Ты же наверное прекрасно знаешь, что я не привык проигрывать в том, что для меня действительно важно. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри меня закрывается последняя брешь. Одобрение Нии-сана всегда было для меня высшей целью, но сейчас я понимала, что оно предназначалось не мне одной. Оно предназначалось нам. Тому пути, который мы прошли вместе. Наблюдать за тем, как мой брат, мой вечный идеал, признает Аянокоджи-куна не просто достойным, а равным себе и достойным быть рядом со мной — это было моментом абсолютного триумфа. Мое сердце замирало от осознания: между ними больше не осталось недомолвок. — Мы еще встретимся, Аянокоджи, — добавил Нии-сан, отпуская его руку. — В следующий раз, надеюсь, на нейтральной территории. — Конечно. Я подошла чуть ближе, чувствуя, как внутри всё дрожит от предвкушения нашего последнего момента наедине. Прощание с семьей закончилось. Теперь остались только мы. Когда Нии-сан отпустил его руку, между нами повисла та самая пауза, которую я ждала и которой одновременно боялась весь этот вечер. Аянокоджи-кун повернулся ко мне. В его взгляде уже не было той ледяной брони, которую он выставил против моего отца; сейчас он смотрел на меня мягче, но в его глазах всё еще читалась усталость от долгой маскировки. Он глубоко вдохнул, словно собираясь сказать нечто важное, что копилось в нем всё это время. — Хорикита, я… — начал он, но не успел закончить фразу. — Киётака-кун, — внезапно перебила моя мама. Мы оба вздрогнули и обернулись. Мама стояла, сложив руки перед собой, и на её лице играла та самая лукавая и мудрая улыбка, которая всегда означала, что она видит ситуацию насквозь. — Ты ведь заметил, что за этим столом абсолютно все присутствующие носят фамилию Хорикита? — она сделала тонкий, почти невесомый акцент на этом факте, и я почувствовала, как мои щеки начинают предательски гореть. — Когда ты говоришь «Хорикита», это звучит слишком официально и… немного путает. Она сделала шаг ближе к нам, и в её глазах заплясали искорки. В глубине души я знала, на что она хочет намекнуть. — Скажи, ты не будешь против, если с этого момента ты начнешь обращаться к моей дочери по имени? — спросила она, мягко склонив голову набок. — Ты ведь уже называешь Азуми по имени и… было бы только справедливо, если бы ты назвал Сузуне по имени… И если хочешь и меня с Манабу тоже. — Мама! Это уже слишком! Ты не можешь предлагать Аянокоджи-куну такое ни с того ни с сего, это… это нарушает все границы приличия! Я была готова провалиться сквозь землю. Предлагать такое человеку, который так дорожит своей дистанцией и личным пространством? Я боялась, что это заставит его почувствовать себя неловко. Мама проигнорировала моё возмущение, продолжая смотреть на Аянокоджи-куна. — И еще я думаю, будет честно, если и Сузуне начнет обращаться к тебе по имени, чтобы всё было честно. Ты не возражаешь, Киётака-кун? Я замерла, не смея взглянуть на него. Тишина длилась всего пару секунд, но для меня она растянулась на вечность. Я ждала, что он вежливо откажется или переведет тему, но его ответ заставил мое сердце пропустить удар. — Я не вижу в этом никаких проблем. Напротив, если вы позволите мне такую близость, я бы сочел это за честь. Я резко повернула голову к нему, мои глаза округлились от шока. Аянокоджи-кун… ты серьезно? Мама просияла, её лицо озарилось искренним восторгом, и она легонько хлопнула в ладоши. — Вот и договорились, Киётака-кун! — весело подытожила она, бросив на меня торжествующий взгляд. — Видишь, Сузуне? Иногда нужно просто спросить. Я стояла как громом пораженная. В этот вечер произошло столько невероятных вещей, но то, что он так легко согласился переступить этот барьер… это казалось финальным аккордом его вхождения в нашу семью. Барьер фамилий, который он так долго удерживал между нами, рухнул по велению моей матери. И, судя по его спокойному виду, он был к этому готов.

***

Мы медленно шли к выходу из ярко освещенного зала. Шум банкета, смех гостей и звон бокалов постепенно отдалялись, превращаясь в приглушенный гул, который теперь казался мне бесконечно чужим. Здесь, в полумраке коридора, ведущего к выходу, мир сузился до нас двоих. В моей груди всё сжалось в тугой, болезненный узел. Страх медленно расползался по венам, отравляя ту мимолетную радость, что я чувствовала мгновением ранее. Я боюсь. Господи, как же я боюсь. Я смотрела на его прямую спину, на уверенный шаг, и в голове набатом стучала одна и та же мысль: «Если я отпущу его сейчас, увижу ли я его снова?» Четыре года разлуки научили меня тому, как легко он может исчезнуть, словно призрак, растворившись в тумане амбиций своего отца. Тогда он ушел, не сказав ни слова, оставив после себя лишь пустоту и пачку безответных писем. Аянокоджи-кун… нет, теперь уже Киётака-кун. Это имя ощущалось на губах чем-то запретным и в то же время священным. Мама дала нам свое благословение, она открыла дверь, которую я не смела коснуться годами. Но теперь, когда барьеры рухнули, мне стало еще страшнее. Потому что теперь мне было что терять по-настоящему. Теперь это не просто «союзник» — это человек, который впустил меня в самый фундамент своего существования. Пожалуйста, не уходи. Оглянись. Скажи, что это не последняя наша встреча в этом фальшивом блеске. Я чувствовала, как дрожат мои пальцы, спрятанные в складках шелкового платья. Мне хотелось сорваться с места, схватить его за руку, прижаться к его спине и закричать, чтобы он не возвращался в ту холодную клетку, которую его отец называет домом. Я знала, куда он едет. К человеку, который видит в нем лишь идеальный инструмент. К человеку, который только что прислал сухое уведомление, словно вызывая на ковер подчиненного, а не сына. Киётака-кун… В моей голове проносились картины нашего прошлого: школьная скамья, холодные расчеты, редкие моменты искренности и этот сегодняшний танец. Я так долго строила вокруг себя стены, так долго училась быть сильной и независимой «Хорикитой Сузуне», но сейчас, перед лицом этой разлуки, я чувствовала себя той самой маленькой девочкой, которая когда-то отчаянно искала признания брата. Только теперь мне нужно было не признание. Мне был нужен он. Каждый шаг к массивным дверям выхода отзывался в моем сердце ударом колокола. Я понимала: за этими дверями его ждет машина, охрана и железная воля его отца. Там он снова наденет маску, которую он так успешно приоткрыл сегодня для моей семьи. А что останется мне? Снова ждать? Снова гадать по редким новостям, жив ли он, свободен ли он? Я не вынесу еще четырех лет тишины. Я просто не вынесу этого, Киётака-кун. Мои глаза начало щипать, но я упрямо сглотнула слезы. Я должна проводить его достойно. Я должна показать ему, что я — та самая Сузуне, которую он выбрал защищать. Но внутри… внутри я просто молила время остановиться. Я хотела, чтобы этот коридор никогда не заканчивался, чтобы мы могли вечно идти в этом полумраке, подальше от политики, от вражды наших отцов, от всего мира. Он остановился у самой двери и начал медленно поворачиваться ко мне. Моё сердце замерло. Сейчас. Сейчас наступит тот самый момент, которого я боялась больше всего. Момент, когда мне придется отпустить его руку и смотреть, как гаснут габаритные огни его машины в ночной тишине. У самых дверей, ведущих к главному выходу, замерла массивная фигура в безупречном черном костюме. Мужчина с непроницаемым лицом и наушником в ухе — личный охранник его отца. Как только мы приблизились, он сделал четкий, почти механический шаг вперед, преграждая нам путь к дальнейшему неспешному разговору. — Аянокоджи-сама, — голос охранника прозвучал сухо и бесстрастно. — Время вышло. Машина подана к парадному входу, ваш отец ожидает. Прошу следовать за мной. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Этот человек не был просто водителем, он был живым напоминанием о том, что Киётака-кун всё еще находится под пристальным надзором. Весь уют и тепло, что мы создали за столом, мгновенно испарились, вытесненные этой суровой реальностью. Я невольно сжала ладони. Страх, который я так старательно прятала в глубине души, вспыхнул с новой силой. Я смотрела на охранника, который стоял как каменное изваяние, и понимала: одно неверное движение, одна лишняя минута — и это может обернуться проблемами для него. Киётака-кун остановился, его взгляд на секунду замер на охраннике, оценивая ситуацию с той самой аналитической точностью, которую я так хорошо знала. В его осанке снова появилась та неуязвимая прямота, которую он носил как доспехи. Я видела, как он собирается с мыслями, чтобы сказать мне что-то важное перед тем, как окончательно уйти под конвоем людей своего отца. Воздух в прихожем зале стал тяжелым. Я безумно боялась, что если он сейчас шагнет за этим человеком, то двери дворца закроются за ним навсегда, и я снова останусь один на один с этой удушающей неизвестностью. — Хорикита… — начал он, но на этот раз в его голосе было нечто иное. Он не смотрел на охранника. Он смотрел только на меня, словно фиксируя мой образ в своей памяти перед тем, как снова погрузиться в холодный мир своего отца. Я сделала шаг к нему, игнорируя тяжелый взгляд службы безопасности. Моё сердце колотилось так сильно, что, казалось, его стук слышен во всем огромном зале. Киётака-кун остановился и медленно повернулся ко мне. В полумраке коридора его лицо казалось высеченным из мрамора, но в глубине глаз больше не было той пугающей пустоты. Там было что-то живое, обращенное только ко мне. — Ой, то есть… Сузуне, — произнес он. Мое имя, впервые сорвавшееся с его губ вслух, ударило меня в самое сердце. Это было так непривычно, так интимно и так… страшно. Оно прозвучало как прощание. — Киётака-кун… Мой голос подвел меня. Он надломился, превратившись в жалкий, надтреснутый шепот. Где-то на периферии сознания еще билась привычная мысль о достоинстве семьи Хорикита, о том, как я должна выглядеть со стороны. Но сейчас всё это казалось мелким, почти смехотворным. Я сделала шаг к нему, и этот шаг был похож на падение в бездну. — Пожалуйста… просто скажи. Это ведь не конец? Ты ведь не исчезнешь снова, как тогда? Четыре года. Четыре года тишины, которую я пыталась заполнить достижениями, учебой, гордостью. И вот теперь, когда он снова рядом, я чувствую, как по щеке катится слеза. Первая. За ней — вторая. Я не пытаюсь их смахнуть. В этот момент я была не наследницей великой фамилии. Я была просто девушкой, которая до судорог в легких боялась, что её единственный человек — это иллюзия, которая вот-вот развеется. — Весь этот вечер… всё, что ты сказал моему отцу… — я вцепилась в лацканы его пиджака. Пальцы одеревенели, я чувствовала под ними жесткую ткань, а под ней его сердцебиение. Или мне это только казалось? — Это ведь не была просто игра? Не очередная стратегия, чтобы выиграть время? Я заглядывала ему в глаза, пытаясь пробить этот непроницаемый панцирь. «Скажи, что я для тебя значу. Скажи, что я — не просто удачно подобранный элемент в твоей игре с чужими чувствами». — Я боюсь, Киётака-кун. Боюсь, что стоит дверце этой машины захлопнуться, и та «переменная», которой ты меня назвал, будет просто стерта из твоего уравнения за ненадобностью. Твой отец… он не прощает поражений. Он уничтожит любого, кто встанет у него на пути. И тебя в первую очередь. Он не отстранился. Медленно, почти нежно, Киётака-кун накрыл мои ладони своими. Его тепло ощущалось как якорь в бушующем океане моей паники. — Сузуне, послушай меня. Я замерла, ловя каждое колебание его голоса. — Я знаю, что ты видишь в моих глазах только холод. И те четыре года… они были нужны мне. Не для того, чтобы сбежать от тебя, а чтобы сегодня я мог стоять здесь и диктовать условия твоему отцу. Я больше не тот мальчик, которого можно было запереть в Белой Комнате и лишить права на собственное «я». — Но он не остановится! Он найдет способ вернуть тебя в эту клетку… — Пусть попробует, — он едва заметно сжал мои пальцы. Это было мимолетное движение, но для меня оно значило больше, чем любая клятва в верности. — Я сказал это твоему отцу и повторю тебе: ты — мой выбор. А я не намерен отдавать то, что выбрал сам. «Мой выбор». Эти слова эхом отозвались где-то под ребрами. Не «инструмент». Не «союзник». Выбор. — Будет трудно, но я уверен, мой отец не примет этот проигрыш. Но одно я обещаю твердо: я больше не исчезну молча. Теперь между нами нить, которую не перерубить ни властью, ни деньгами. Он наклонился. Его дыхание коснулось моей кожи, а затем я почувствовала почти невесомое прикосновение его губ к своему лбу. Это не было страстью. Это было клеймо. Защитный знак. Я невольно зажмурилась, стараясь каждой клеткой тела впитать это мимолетное тепло, сохранить его про запас — на те дни или месяцы, что нам придется провести врозь. — Иди к семье, Сузуне. Твоя мама ждет. А я вернусь. Обязательно вернусь, вот увидишь. Дверь распахнулась, впуская в дом колючий ночной воздух. Водитель ждал. Я медленно разжала пальцы, чувствуя, как с каждым миллиметром расстояния между нами ладони обжигает холодом. Я смотрела, как он уходит. Прямая спина, уверенный шаг. Когда дверь открылась, я видела, как он растворяется вдали. Я всё еще стояла в центре коридора, прижимая руки к груди — туда, где еще теплился его след. — Киётака-кун… Я буду ждать. Даже если весь мир будет против тебя, я буду твоим тылом. Только, пожалуйста… не заставляй меня снова волноваться за тебя.

***

(От лица Аянокоджи Киётаки)

Я шел за охранником, чей шаг был безупречно выверен и лишен всякой индивидуальности. Ритмичный стук подошв о мраморный пол огромного холла эхом отдавался в пустоте, напоминая метроном, отсчитывающий последние секунды моей свободы. Этот вечер подошел к концу. Если анализировать его как шахматную партию, то я совершил ряд ходов, которые мой отец назвал бы неоправданным риском. Я вышел из тени, я открыто обозначил свои приоритеты и, что самое важное, я позволил себе стать частью «шумного семейного вечера». Что я приобрел за эти несколько часов? Я увидел мир, который был мне недоступен в Белой Комнате и который я лишь изучал со стороны в Кодо Икусей. Мир искреннего тепла матери Сузуне, сдержанного уважения Манабу и живого любопытства Азуми. Я приобрел нечто эфемерное, но весомое — признание семьи Хорикита. Теперь я для них не просто статистическая единица или угроза, я — Киётака. Человек, которому они доверили самое ценное. Что я потерял? Временно я потерял тишину и безопасность своего нейтралитета. Мой вызов Генсею Хориките не пройдет бесследно. Я добровольно подставил под удар свою неуязвимость, признав наличие «уз». В глазах Белой комнаты я совершил ошибку, создав точку давления на самого себя. Но, странное дело, тяжесть в груди, которую я чувствовал, прощаясь с Сузуне, не казалась мне слабостью. Скорее, это был новый вид силы. Я взглянул на широкую спину охранника. Он выполнял свою работу, не задумываясь о том, что происходит в моей голове. Для него я был лишь объектом транспортировки. Нужно было подготовиться к встрече с отцом. Разговор в машине не будет легким, и мне требовалось еще несколько минут, чтобы окончательно выстроить линию защиты и привести мысли в порядок. Кроме того, мне нужно было сделать кое-что еще. — Мне нужно отойти в уборную, — ровным голосом произнес я, остановившись. Охранник замер на месте и медленно повернулся ко мне. Его взгляд был пустым, сканирующим. Он оценил расстояние до выхода, сверился с часами и едва заметно кивнул. — Прошу за мной, Аянокоджи-сама. Ближайшая здесь, — коротко ответил он, указывая направление. Мы свернули в один из боковых коридоров, где свет был чуть более приглушенным. Я чувствовал его присутствие за своей спиной — молчаливое напоминание о том, что даже в такие моменты я не принадлежу самому себе. Но эти несколько минут тишины перед финальным рывком были мне необходимы. Партия еще не закончена. Она только переходит в эндшпиль. Я выключил кран и несколько секунд смотрел на то, как вода стекает в слив. Холод помог окончательно вытеснить остатки того тепла, что окутывало меня за столом Хорикиты. Предстоящий разговор в машине не будет просто обменом репликами. Это будет столкновение с человеком, который всю жизнь пытался вытравить из меня всё живое. И мой отец не упустит возможности нанести удар по тому, что он назовет моей «слабостью». Но он ошибается. Всё, что я приобрел сегодня, — это не уязвимость. Это мой смысл. На протяжении долгого времени я сравнивал свои связи с разными людьми. Каруизава, Хиёри, Ичиносе… все они были важными этапами моего пути, но ни одна из них не смогла разжечь во мне то, что теплится сейчас. Сузуне стала единственной, кто не просто прошел рядом, а пророс в самую суть моего существования. Те «теплые угольки» внутри, которые люди называют любовью, — это то, что я не планирую предавать. Никогда. Однако отец не должен увидеть этого пламени. Для него я всё еще должен оставаться «идеальным продуктом». Поэтому я выстрою свою линию защиты на его языке — языке сухого расчета, чтобы спасти то, что для меня свято. Если он спросит о моем поведении, я подам это как сложную политическую инвестицию. Семья Хорикита — слишком серьезный актив, и мое внедрение в их внутренний круг дает нам рычаги, которых нет ни у кого другого. Я скажу ему, что танец и конфронтация с Хорикитой Генсеем были способом закрепить мое доминирование и лояльность наследницы их рода. Это ложь, которую он проглотит, потому что она вписывается в его картину мира. Я не скажу ему, что каждый мой жест был искренним. Я не скажу, что признание «уз» было манифестом моей свободы, а не тактическим ходом. Я преподнесу свою привязанность к Сузуне как способ контроля над ней, хотя на самом деле это она — тот единственный человек, ради которого я готов переписать правила этой игры. Я посмотрел на свое отражение в зеркале. Лицо было абсолютно неподвижным, глаза — холодными. В этом зеркале не было и следа того Аянокоджи Киётаки, который секунду назад сжимал пальцы Сузуне. Я должен быть идеальной машиной снаружи, чтобы защитить человека внутри. Отец увидит успех своего воспитания — сына, который не дрогнул перед министром. Он увидит расчетливого игрока. И пока он будет верить в эту иллюзию, Сузуне будет в безопасности. Я вытер руки бумажным полотенцем и бросил его в корзину. Секундная пауза, глубокий вдох — и маска безразличия снова стала моим лицом. Я уже сделал шаг к выходу и собирался коснуться ручки двери, чтобы вернуться к охраннику, но внезапно замер. Позади меня, со стороны дальних туалетных кабинок, раздались голоса. В этом стерильном, облицованном мрамором пространстве любой звук обретал пугающую четкость. Я бесшумно развернулся и, стараясь не издавать ни единого шороха, скользнул назад, вглубь помещения. Там, за декоративным выступом стены, отделяющим зону умывальников, была густая тень, в которой я мог оставаться незамеченным. Я аккуратно выглянул из своего укрытия. Возле кабинок стояли трое. Я мгновенно узнал двоих из них — те самые молодые люди в безупречных смокингах, которые всего полчаса назад настойчиво пытались пригласить Сузуне на танец. Тогда она даже не удостоила их полноценным ответом, отшив с тем ледяным спокойствием, которое всегда так сильно задевает самолюбие тех, кто привык к поклонению. Их позы были расслабленными, но в голосах чувствовалось плохо скрываемое раздражение. Они явно искали место, где можно было бы выплеснуть желчь вдали от лишних глаз банкетного зала. Мне стало любопытно. В моем нынешнем положении любая информация о тех, кто затаил обиду на Сузуне, была на вес золота. Люди в состоянии уязвленного эго часто становятся неосторожными и болтают лишнее, раскрывая свои истинные намерения или связи. Я затаил дыхание, превратившись в безмолвного свидетеля. Мне нужно было знать, насколько далеко распространяется их злость и не планируют ли они превратить свою обиду в нечто более осязаемое и опасное для неё. — Видел бы ты её лицо, — процедил один из тех, кого Сузуне выставила перед всем залом. Он с силой ударил кулаком по ладони. — Эта сука Хорикита даже не посмотрела в мою сторону. Стояла там со своим ледяным видом, будто я пустое место под её туфлями. — О да, высокомерия ей не занимать, — подхватил второй, брезгливо кривя губы. — Строит из себя недоступную святошу, а сама весь вечер липла к этому невзрачному типу. Видели бы вы, как она на него смотрела. Смешно даже: дочь министра и какой-то цепной пес без роду и племени. Видимо, у «ледяной королевы» на самом деле довольно специфический вкус на дворняжек. Третий парень, тот, что постарше, выпустил густую струю дыма, и его глаза недобро блеснули в свете ламп. — Вы просто не понимаете. Такие, как она, ломаются громче всех. Она думает, что фамилия отца — это броня, но на деле это просто мишень. Вся её холодность всего лишь маска, которую так и хочется сорвать, чтобы посмотреть, как она будет унижаться и молить о пощаде, когда её репутация полетит в сточную канаву. — И как ты планируешь это сделать? — Есть проверенные способы, — ухмыльнулся третий. — Стоит только пустить слух о её «особых» отношениях с этим Аянокоджи, добавить пару грязных подробностей об их школьном прошлом, и её идеальный образ рассыплется на куски. Посмотрим тогда, как она будет задирать свой породистый нос, когда все в этом зале начнут шептаться у неё за спиной о том, какая она на самом деле дешёвка. — Точно! Пора бы этой птице подрезать крылья. А то слишком высоко взлетела, забыла, чьё внимание должна ценить. Я слушал их, и внутри меня больше не было спокойствия. Те «теплые угольки», о которых я думал минуту назад, превратились в ровное, холодное пламя. Эти люди не просто оскорбляли девушку, которую я любил — они пытались разрушить то достоинство, которое она так тяжело выстраивала годами. — На следующей неделе прием в посольстве. Там будет много прессы. Если мы подстроим всё так, будто она в пьяном виде устроила сцену или, еще лучше, застукаем её в сомнительной позе с этим её «охранником», скандал будет не замять. Её папаша помешан на репутации. Он сам сотрет её в порошок за такой позор. — Представляю, как эта ледяная сука будет оправдываться. Будет ползать в ногах у отца, умоляя не лишать её наследства. А мы будем стоять в первом ряду и наслаждаться зрелищем. Может, тогда она станет посговорчивее и поймет, что лучше было потанцевать со мной, чем строить из себя королеву. — Мы можем подсыпать ей кое-что в напиток. Совсем немного, чтобы она потеряла ориентацию и выглядела… доступной. Сделаем пару снимков в темном углу, и дело в шляпе. Никто не поверит её оправданиям, когда на фото она будет виснуть на ком попало. — Именно. Мы не просто унизим её. Мы превратим её жизнь в ад. Она поймет, что в нашем мире нельзя просто так говорить «нет» тем, кто выше её по положению. К утру её имя будет ассоциироваться только с грязью. Они переглянулись и одновременно рассмеялись — сухим, торжествующим смехом людей, которые уже праздновали победу. Они были так упоены собственной подлостью, что совершенно перестали следить за окружением. В их представлении они были хищниками, загнавшими жертву в угол. Я продолжал стоять в тени, не двигаясь. Мой пульс пока что оставался ровным, но далее мое сознание уже работало на пределе возможностей, анализируя каждое их слово, каждый жест и каждую деталь их плана. Они хотели использовать прессу, наркотики и шантаж. Они хотели лишить Сузуне её будущего ради удовлетворения своего ничтожного эго. В моей голове уже не было сомнений. Я не собирался ждать следующей недели или приема в посольстве. Эти трое только что подписали приговор своему будущему, даже не осознавая, что их судьба решилась здесь, в этом туалетном зале, подслушанная человеком, которого они так неосмотрительно назвали «дворняжкой». Я медленно отделился от тени. Мои шаги по мрамору были практически бесшумными, но само мое присутствие словно изменило плотность воздуха в помещении. В этот момент в моей груди заворочалось нечто странное. Это было гадкое, жгучее и совершенно незнакомое мне чувство, которое поднималось из самых глубин, разливаясь по венам жидким свинцом. Оно не было похоже на расчетливый холод, к которому я привык. Это было что-то первобытное, пульсирующее в такт участившемуся сердцебиению. Что это? — пронеслось в голове. Я не мог дать этому имя. Была ли это злость? Ненависть? Или тот самый гнев, о котором я читал в учебниках по психологии, но никогда не испытывал на практике? Жар в груди требовал выхода, он заставлял мои пальцы непроизвольно сжаться, а взгляд — сфокусироваться на целях с пугающей остротой. Это чувство было иррациональным, оно мешало холодному анализу, но в то же время давало мне импульс, какого я не знал прежде. Я просто знал одно: эти трое должны замолчать. Навсегда. Когда я вышел на свет и остановился в нескольких метрах от них, смех мгновенно оборвался. Первым меня заметил тот, что поправлял галстук. Его лицо, только что сиявшее от злорадства, застыло в нелепой гримасе. Глаза расширились, а челюсть слегка отвисла. — Ты что здесь забыл? Второй парень, который предлагал подсыпать наркотики в напиток, резко обернулся и непроизвольно сделал шаг назад, задев краем пиджака раковину. Его уверенность испарилась, сменившись испугом пойманного на месте преступления вора. Он судорожно оглянулся на своих друзей, ища у них поддержки, но те были не в лучшем состоянии. Третий — тот, что постарше и выглядел зачинщиком, — попытался сохранить самообладание. Он медленно выпрямился, прищурив глаза, но я заметил, как задрожали его пальцы, сжимающие зажигалку. Его высокомерная ухмылка превратилась в нервный оскал. — А, это тот самый «телохранитель»? Ты давно тут стоишь, парень? Слушать чужие разговоры вообще-то дурной тон. Тебя разве не учили манерам там, а? Из какой норы ты вылез? Они стояли передо мной — трое «хозяев жизни», которые минуту назад планировали уничтожить человека. И глядя на их побледневшие лица, я чувствовал, как то самое жгучее, незнакомое чувство в моей груди требует, чтобы я стер это выражение превосходства с их лиц. Я молчал. Мой взгляд, лишенный всякой человечности в этот момент, давил на них сильнее любых слов. Я просто стоял и слушал, как в тишине туалетного зала нарастает их паника. Я сократил расстояние между нами так быстро, что для их человеческого восприятия это выглядело как телепортация. Воздух в комнате словно выкачали насосом. Тот, что постарше — зачинщик с зажигалкой — не успел даже моргнуть. Моя ладонь врезалась в его грудь, впечатывая его тело в холодный мрамор стены с глухим, костедробильным звуком. Он открыл рот, чтобы вскрикнуть, но я перехватил его запястье и в то же мгновение резким, точным движением затолкал горящую сигарету, которую он держал, прямо ему в глотку. Его глаза чуть не вылезли из орбит, наполнившись безумным ужасом и слезами. Я плотно зажал его рот ладонью, не давая ни выплюнуть окурок, ни издать ни единого звука. Внутри его рта шипело и жглось, но я лишь сильнее придавил его к стене, чувствуя, как его тело содрогается в немых конвульсиях. Двое других отшатнулись, спотыкаясь о собственные ноги. Один из них с грохотом повалился на пол, судорожно перебирая руками по кафелю, пытаясь отползти. Другой просто застыл, его лицо стало мертвенно-серым, а штаны в паху начали стремительно темнеть от расползающегося пятна. Я медленно повернул голову к ним. Мой взгляд не был человеческим. В нем не было ни капли сочувствия, только та самая жгучая, темная пустота, которая теперь заполнила всё моё существо. — Какие же вы жалкие. Имея при себе статус и деньги, вы смеете называть себя элитой? Вы планируете «ломать» жизни, используя яд и сплетни, скрываясь в тенях, потому что у вас нет ни капли той силы, которой обладает она? Жалкие ничтожества. Я чуть ослабил хватку на горле первого, давая ему вдохнуть запах собственной обугленной плоти, но не убирая руки. — Вы — мусор, который случайно занесло в этот дворец. Ошибка эволюции, возомнившая себя хищниками. Вы смели произносить её имя своими грязными ртами… Вы строили планы, как унизить человека, который стоит бесконечно выше всей вашей никчемной родословной. Жгучее чувство в груди достигло апогея. Оно требовало не просто тишины. Оно требовало прекращения их существования. Я посмотрел на них, и в этом взгляде они прочитали не предупреждение, а окончательный вердикт. Я наклонился чуть ближе к задыхающемуся лидеру, так, чтобы мои глаза оказались в сантиметре от его зрачков, расширенных от боли. — Знаете, в чем ваша главная проблема? Вы решили, что мир — это игра слов и репутаций. Но сегодня я напомню вам, что мир — это игра жизни и смерти. И ваша роль в ней только что подошла к концу. Я оскалился — это не была улыбка, это был обнаженный инстинкт убийцы. — Я просто убью вас сегодня. Прямо здесь. И никто не найдет даже ваших имен в списках пропавших. Жажда крови, которую я никогда не знал раньше, накрыла меня с головой. Я чувствовал, как реальность вокруг них начала крошиться. Они больше не были людьми. Они были целями.

***

Тишина в салоне дорогого седана была абсолютной, почти осязаемой. После того хаоса звуков и чувств, что остались за дверями дворца, этот холодный вакуум казался привычным. Я сел на заднее сиденье, аккуратно поправив полы пиджака. Мои руки были чисты, дыхание — ровным, а лицо вновь превратилось в ту самую непроницаемую маску, которую невозможно прочесть. Жгучее чувство в груди не исчезло полностью, но оно утихло, свернувшись глубоко внутри, словно хищник, который временно насытился. За рулем в позе идеального шофера застыл Цукиширо. Он мельком взглянул на меня через зеркало заднего вида, и в его глазах промелькнула тень понимающей, почти издевательской усмешки. Он знал, что в туалете произошло нечто, выходящее за рамки «гигиенических процедур», но хранил молчание. Рядом со мной, в тени заднего сиденья, сидел мой отец. От него исходила аура такой тяжелой власти, что обычный человек задохнулся бы в этом пространстве через минуту. — Ты опоздал на семь минут. Это недопустимая халатность, Киётака. Я не повернул головы, глядя прямо перед собой на мелькающие огни ночного города. — Прошу прощения. Возникли непредвиденные обстоятельства, требующие немедленного устранения, — мой тон был лишен всяких красок. Отец медленно повернулся ко мне. Его взгляд буравил мой профиль, пытаясь найти хоть одну трещину в моей защите. — Мы едем в «Белую комнату». У нас накопилось слишком много тем для обсуждения, которые не терпят отлагательств. И нам обязательно нужно переговорить о твоей сегодняшней выходке. Твой танец с дочерью семьи Хорикита… Это было излишне. Ты привлек внимание, в котором мы не нуждаемся, и создал тем самым для меня серьезную проблему. Ты вел себя не как мой сын, а как импульсивный юнец. Сын? Может на словах и так, но он никогда не считал меня своим сыном и я его своим отцом. Это лишь на словах мы одна семья, но на деле совершенно чужие друг для друга люди. Я закрыл глаза на мгновение. Перед мысленным взором пронеслось лицо Сузуне, её шепот и тот нежный момент, который эти люди никогда не смогут понять или отобрать у меня. Все их угрозы, всё их давление — это была лишь цена, которую я платил за право чувствовать себя живым. — Хорошо, — тихо произнес я. Это «хорошо» не означало покорность. Оно означало, что я принял условия этой новой фазы игры. Машина плавно тронулась с места, унося меня прочь от света дворца в сторону стерильных стен моего прошлого. Но теперь внутри меня горела решимость, который никакая «Белая комната» не была способна потушить. Машина плавно скользила по ночному шоссе, разрезая густой туман. Свет уличных фонарей ритмично проносился по лицу отца, делая его черты еще более жесткими. — Твое обучение в Белой комнате официально завершено, Киётака, — заговорил он после долгого молчания. — Ты превзошел все ожидания в плане интеллекта, физической подготовки и тактического мышления. Но ты все еще не идеален. Я слегка повернул голову в его сторону. Фраза о «несовершенстве» из уст человека, который всегда требовал абсолюта, звучала странно. — Не идеален? На что именно ты намекаешь? По всем тестам мои показатели находятся на пике человеческих возможностей. Отец бросил на меня холодный, оценивающий взгляд. — Тесты измеряют логику. Но чтобы стать идеальным политиком, лидером, который поведет эту страну, тебе нужно нечто большее. Тебе нужно научиться понимать сердца и эмоции людей. А без наличия самих эмоций и живого сердца внутри тебя это невозможно. Ты — совершенный механизм, но люди не подчиняются механизмам долго. Им нужен тот, кто может имитировать человечность, понимая её изнутри. Я молчал, переваривая услышанное. Это противоречило всему, чему меня учили с рождения. Белая комната была создана для того, чтобы вытравить слабость эмоций, а теперь он говорит об их необходимости? — Поэтому я принял решение. На какое-то время ты будешь предоставлен сам себе. Ты поживешь один, как самый простой человек. Без надзора и без прямых инструкций. Ты должен окунуться в этот хаос чувств, чтобы в конечном итоге стать «идеальным» с моей точки зрения. Ты вернешься, когда поймешь, как работают струны человеческой души. Я начал судорожно искать подвох. Что это за игра? Человек, который годами пытался вернуть меня под замок, внезапно дарует мне свободу ради «изучения эмоций»? Это не было похоже на милосердие. Этот человек не совершает поступков просто так. Либо это была ловушка, чтобы проверить мою преданность, либо он подготовил некий сценарий, в котором моя «свобода» будет лишь очередным экспериментом под микроскопом. Возможно, он узнал о моих чувствах к Сузуне и решил использовать это как полигон для испытаний? — Жить как простой человек… Ты действительно готов отпустить свой «лучший продукт» в неконтролируемую среду? — Неконтролируемых сред не существует, Киётака, — тонко улыбнулся он, и от этой улыбки в салоне стало еще холоднее. — Есть лишь те, где контроль неочевиден. Я снова откинулся на спинку сиденья. Если он хочет, чтобы я познал эмоции — что ж, я уже начал этот путь сегодня в том дворце. Но я не собирался становиться тем «идеальным политиком», которого он вообразил. Если он дает мне этот шанс, я использую его, чтобы укрепить те самые узы, которые он считает лишь учебным пособием. Я снова откинулся на спинку сиденья, стараясь унять внутренний гул. Взгляд отца, внимательный и хищный, вдруг замер на уровне моей шеи. — Твой воротник, Киётака. На нем что кровь? Что произошло за те семь минут, на которые ты опоздал? Я мельком глянул в зеркало заднего вида. На безупречно белой ткани действительно расплывалось несколько крошечных алых пятен которые я не заметил в порыве того жгучего чувства. — Ничего, что могло бы повлиять на ваши планы, отец, — ответил я, сохраняя абсолютное спокойствие. — Просто небольшое препятствие, которое было устранено для обеспечения бесперебойного течения вечера. Считайте это первой практикой по изучению человеческих импульсов. Отец ничего не ответил. Он лишь кивнул Цукиширо, и машина, прибавив скорость, скрылась в густой темноте туннеля, оставляя огни города позади. В это же время в туалетной комнате дворца царила оглушительная тишина, нарушаемая лишь мерным, ритмичным звуком. Кап. Кап. Кап. По белоснежной глянцевой плитке медленно стекали густые багровые капли. Они брали свое начало у края раковины и тянулись неровным, рваным следом к дальней кабинке. На полу крови было гораздо больше — она растеклась широкой темной лужей, в которой отражался стерильный свет люминесцентных ламп. Дверца последней кабинки была закрыта, но заперта она была не изнутри, а подперта снаружи сломанной шваброй. Там, в тесном пространстве, нечеловеческим образом буквально вдавленные друг в друга и утрамбованные в угол находились те трое. Их дорогие смокинги превратились в пропитанное кровью тряпье. Лица были неузнаваемы, а глаза тех, кто еще мог их открыть, застыли в вечном, парализующем ужасе. В воздухе всё еще висел тяжелый, сладковатый запах меди и гари от той самой сигареты. Они хотели «подрезать крылья» и разрушить чужую жизнь ради забавы. Теперь они сами стали лишь безымянным грузом, оставленным в тени сияющего дворца. Аянокоджи Киётака сказал, что убьет их. И в отличие от них, он никогда не бросал слов на ветер.