Точка невозврата

(Примечание Автора: С сегодняшнего дня я официально заявляю, что эта глава теперь моя самая любимая. Мне настолько сильно понравилось писать эту главу, что я нарушил установленное мною лично правило, чтобы выпустить эту главу. Надеюсь вы насладитесь этой милой версией Сузуне, также как и я. Ну и еще было бы познавательно услышать от вас в отзывах не переборщил ли я где-нибудь. А так надеюсь вам понравится, приятного чтения.) Давайте вернемся на неделю назад, до основных событий в императорском дворце. Программа «Бета» представляла собой наивысшую точку экспериментального обучения в Четвертом поколении Белой комнаты, объединяя в себе экстремальные когнитивные нагрузки с физическим истощением, доведенным до абсолютного предела человеческой выносливости. В стерильно-белом тренировочном зале сектора «Зеро» воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым, ритмичным дыханием Аянокоджи Киётаки, который неподвижно сидел на вершине кучи из тел тридцати специально отобранных инструкторов. Эти люди были профессиональными наемниками и мастерами боевых искусств, прошедшими многомесячную подготовку специально для этого финального испытания, однако сейчас они представляли собой лишь беспорядочное нагромождение сломленных и лишенных сознания тел, не сумевших противостоять методичному и расчетливому насилию тринадцатилетнего подростка. Киётака сидел с обнаженным торсом, на котором отчетливо проступала каждая мышечная группа, доведенная до анатомического совершенства путем многолетних тренировок и строгого медицинского контроля. Его кожа была покрыта смесью пота и крови, которая медленно стекала по его рукам и капала на кафельный пол, создавая резкий контраст с окружающей белизной помещения. Несмотря на очевидную физическую нагрузку, его взгляд оставался лишенным каких-либо эмоций, отражая лишь процесс внутренней калибровки организма после перенесенного стресса, в то время как его разум продолжал анализировать каждый нанесенный и полученный удар в ходе этого столкновения. Условия этого финального экзамена исключали использование любого оружия со стороны Киётаки, в то время как одному из тридцати инструкторов был тайно выдан нож с указанием нанести удар в наиболее уязвимый момент. Аянокоджи был осведомлен о наличии оружия у одного из противников, но не знал, кто именно из нападавших является его обладателем, что вынуждало его вести бой с предельной осторожностью против каждого из оппонентов одновременно. Тем не менее, в процессе сражения нож так и не был использован, поскольку психологическое давление со стороны Киётаки оказалось настолько подавляющим, что инструктор, обладавший оружием, не нашел в себе воли применить его, будучи полностью деморализованным осознанием неминуемого и жесткого контрудара. Аянокоджи Киётака начал свое движение вниз, медленно и размеренно спускаясь по телам поверженных противников. Каждый его шаг по живой баррикаде из плоти сопровождался едва слышным шуршанием ткани и глухими стонами тех, кто еще оставался в сознании. В этом движении не было ни грамма поспешности или торжества; его фигура излучала подавляющую, почти осязаемую ауру абсолютного превосходства, которая, казалось, вытесняла воздух из помещения. Взгляд золотистых глаз, лишенный малейшего намека на человеческую эмпатию, был направлен в пустоту перед собой, фиксируя лишь завершение очередного цикла алгоритма. Он выглядел как воплощение холодной, механической мощи, для которой тридцать элитных бойцов были не более чем статистической погрешностью, временно возникшей на пути к цели. В этот момент тяжелые двери тренировочного зала разошлись, и в помещение вошел Аянокоджи Ацуоми, чья манера держаться ничуть не уступала в жесткости его сыну. Он остановился в нескольких метрах от груды тел, игнорируя запах крови и пота, заполнивший пространство. — Результат предсказуем, — холодный голос отца разрезал тишину. — Но ты потратил на три минуты больше, чем было заложено в оптимистичном прогнозе, Киётака. Киётака поднял голову, встречаясь взглядом с человеком, создавшим этот ад. В его глазах не было ни обиды, ни гнева. Только бесконечная, ледяная усталость, скрытая за маской безразличия. — Они начали использовать комбинированные контратаки раньше, чем я ожидал, — ответил он тихим, охрипшим голосом. — Мне пришлось потратить время на дезориентацию тыла. — У кого был нож? — спросил отец, равнодушно глядя на поверженных инструкторов. — У того, кто у меня за спиной, — честно ответил Киётака, спрыгивая с «трона» из людей. Его ноги коснулись пола почти бесшумно, а тело мгновенно приняло устойчивое положение. — Похоже, страх парализовал его тело, и, опасаясь моей кары, он решил не воспользоваться этим преимуществом. Ацуоми лишь слегка прищурился. Это было подобие улыбки, лишенное всякого тепла. — Страх — это тоже инструмент управления. Запомни это чувство. Через два месяца ты выйдешь в свет и там уже не будет ножей, Киётака. Там будут улыбки, бокалы шампанского и политические интриги, но суть останется той же. Ты должен стоять на вершине, а они должны лежать у твоих ног. Киётака промолчал, глядя на свои окровавленные руки. Он уже знал, что бал в Императорском дворце станет просто еще одним этапом программы «Бета». Только вместо крови там будет литься ложь, а вместо костей он будет ломать чужие судьбы. Но где-то глубоко внутри, под слоями тренировок и обусловленности, жила одна-единственная мысль, связанная с письмом, которое он когда-то оставил в общежитии Кодо Икусей. Внезапно за спиной Киётаки, из-за огромной кучи тел, с трудом поднялся высокий и хорошо сложенный мужчина. Его лицо было искажено гримасой паники, а дыхание сбивалось от пережитого ужаса. Он был одним из тех немногих, кто избежал прямой расправы в первые минуты боя, спрятавшись за телами коллег. — Я не давал согласия на участие в этой резне! — закричал он, срываясь на истерический тон. — Я понятия не имел, что нам придется сражаться с этим «демоном»! Вы сумасшедшие! В порыве отчаяния, понимая, что Ацуоми является ключевой фигурой этой структуры и просто так его не выпустят, мужчина выхватил нож из-за пазухи. Будучи мастером фехтования, он решил совершить безумную попытку: устранить обоих и прорваться к выходу. Его первой целью стал Аянокоджи Киётака. Мужчина ошибочно полагал, что после изнурительного боя с тридцатью противниками он истощен и не сможет оказать должного сопротивления. Инструктор резко сократил дистанцию, нанося выверенный, молниеносный удар в область шеи. Однако Киётака, даже не меняя выражения лица, среагировал с нечеловеческой скоростью. Легким, почти незаметным движением он парировал атакующую руку и резким ударом по запястью заставил противника выпустить оружие. Нож взлетел в воздух, переворачиваясь в ярком свете ламп. Киётака перехватил его в полете свободной рукой и одновременно с этим мертвой хваткой вцепился в горло нападавшего, блокируя любые попытки к бегству. Мужчина отчаянно пытался разжать пальцы юноши, которые казались отлитыми из стали, но все его усилия были тщетны. Его физическая сила, наработанная годами тренировок, оказалась бесполезной против этой абсолютной фиксации. Хватка Киётаки была настолько точной и мощной, что мужчина начал терять кислород. Глядя в пустые, холодные глаза Киётаки, в которых не отражалось ни капли жалости, инструктор прохрипел: — Кто ты… черт возьми… такой? Киётака слегка наклонил голову, не ослабляя хватки, и посмотрел в расширенные от ужаса зрачки инструктора. Несмотря на то что он только что нейтрализовал вооруженного профессионала, в его голосе не было и тени триумфа — лишь сухая, аналитическая констатация фактов. — Несмотря на всю твою физическую мощь, психически ты самый настоящий слабак, — произнес Киётака ровным тоном. — С первых секунд твоего появления я вычислил все ошибки, которые ты допустил в своей стойке и распределении веса. Я намеренно предоставил тебе иллюзию возможности, выжидая момента, когда твой страх сменится ложной уверенностью. Ты расслабился именно тогда, когда решил, что я истощен. Пока он говорил, его рука, сжимающая нож, начала медленное, почти торжественное движение. Острие лезвия дюйм за дюймом приближалось к пульсирующей сонной артерии мужчины. Но в этот критический момент лицо инструктора внезапно исказилось в хищном, безумном оскале. Тяжело дыша, он внезапно перехватил кисть руки Киётаки, в которой находился нож. — Единственный, кто тут расслабился так это ты, молокосос! — прохрипел он, вкладывая все остатки своих сил в один рывок. Он навалился всем весом, пытаясь направить лезвие в грудь Аянокоджи-младшего. План инструктора был прост и по-своему гениален: убить Киётаку его же собственной рукой, чтобы формально не становиться убийцей в глазах Ацуоми, а представить это как несчастный случай или самозащиту. Однако его триумф длился лишь мгновение. К своему нарастающему ужасу, мужчина обнаружил, что, как только кончик ножа коснулся кожи на груди Киётаки, он замер. Острие дрожало, едва ощутимо покалывая плоть, но не могло сдвинуться ни на миллиметр вглубь. Киётака обладал поистине нечеловеческой силой. Он не только продолжал железной хваткой сдавливать горло противника, лишая его кислорода, но и удерживал руку с ножом в абсолютной статике, противопоставляя весу взрослого мужчины несокрушимый рычаг своих мышц. Не дав противнику осознать провал, Киётака резко вскинул колено, нанося сокрушительный удар в лицо инструктора. Раздался хруст ломающихся хрящей, и голова мужчины откинулась назад. В ту же секунду Киётака молниеносным движением перерезал ему горло. Из глубокой раны хлынула густая, горячая кровь. Багровые брызги веером разлетелись по залу, оседая на лице и обнаженном торсе Киётаки, а затем стекая вниз, они начали стремительно окрашивать стерильный белый пол Белой комнаты в ярко-красный цвет. Стоя над умирающим человеком, чей взгляд постепенно стекленел, Киётака произнес финальный вердикт: — Я не воспринимал тебя всерьез до самого конца. Твоя победа была невозможна, потому что твое поражение было предрешено еще до того, как ты вытащил нож. Он медленно опустил взгляд на свое тело и указал большим пальцем на длинный, уродливый шрам, который тянулся через всю грудь и заканчивался на уровне живота. На фоне его идеально нетренированного тела этот след выглядел инородно и пугающе. — Вот какой должна быть решимость, если ты действительно хочешь убить меня, — холодно добавил он, глядя на шрам. За всю историю существования Белой комнаты и всю жизнь Аянокоджи Киётаки, его тело всегда оставалось неприкосновенным. Протоколы безопасности и его собственное превосходство гарантировали отсутствие серьезных травм. Но этот единственный шрам был исключением. Это была единственная рана, которая до сих пор отзывалась тупой болью глубоко под кожей, напоминая о прошлом даже после окончания школы Кодо Икусей. И тем единственным человеком, чья дикая, первобытная жажда разрушения смогла пробить абсолютную защиту «шедевра» и оставить этот вечный след, был Какеру Рьюен. Это была метка от его соперника, который не признавал правил и логики, и была единственным доказательством того, что Киётака всё же был смертен. Киётака медленно поднял руку и тыльной стороной ладони вытер теплую кровь со своей щеки, размазывая багровый след по коже. Его движения были лишены брезгливости или раздражения; это было лишь техническое действие по очистке сенсоров. Он направился к отцу, оставляя за собой дорожку кровавых отпечатков на стерильном полу, и остановился на дистанции, продиктованной протоколом. Ацуоми Аянокоджи смотрел на сына с холодным удовлетворением. — Твое обучение в Белой комнате официально завершено, Киётака, — его голос звучал сухо, как шелест старой бумаги. — Человек под именем Аянокоджи Киётака достиг того, что мы называем совершенством. Ты освоил программы Четвертого поколения, превзошел лимиты программы «Бета», показал абсолютные результаты в квантовой физике, теории игр и макроэкономике. Твой показатель адаптивности в боевых условиях теперь является эталоном для всех будущих поколений. Ты — вершина эволюции человеческого потенциала, созданная в этих стенах. Пока отец перечислял его достижения, Киётака слушал его вполуха. Эти цифры, графики и титулы «шедевра» не имели для него никакого значения. В его сознании, запертом в этой белой тюрьме последние четыре года, раз за разом всплывал один и тот же образ. Он вспоминал девушку с решительным взглядом и черными волосами, пахнущими этим знакомым и родным запахом. Ту, что смогла пробиться сквозь его расчетливость и внести каплю хаотичной, нелогичной радости в его черствое сердце. Именно память о ней была его единственным якорем в океане белизны. — Мне плевать на эти достижения, — ровным голосом перебил он отца. — Я знаю свои возможности лучше, чем любой из ныне живущих людей, включая тебя. Твои отчеты это лишь попытка измерить то, что ты не в силах контролировать до самого конца. Если я тебе понадоблюсь, я буду у себя в жилом блоке. Киётака развернулся, намереваясь покинуть тренировочный комплекс, но тяжелый голос отца заставил его остановиться. Ацуоми подошел ближе, наступая дорогой обувью прямо в лужу крови, растекавшуюся от мертвого инструктора, совершенно игнорируя стоны раненых подчиненных. — Данная победа — лишь подтверждение твоей готовности к следующему этапу, который будет проходить вне этих стен, — заявил отец, и в его тоне прорезались властные нотки. — Как я уже говорил тебе вчера, предстоящий бал в Императорском дворце потребует от тебя иной формы маскировки. Там не будет места прямой физической силе. Ты должен будешь использовать свой интеллект для манипулирования политической и деловой элитой страны, оставаясь при этом совершенным инструментом системы. Ты — наше лицо в высшем обществе. Киётака внутренне констатировал, что для него действительно нет принципиальной разницы между этим окровавленным залом и блестящим паркетом дворца. Оба этих места были лишь декорациями в рамках единого механизма его функционирования, очередными клетками, просто разного размера и отделки. — Мне это не интересно, — коротко бросил он, не оборачиваясь. — Я останусь здесь и продолжу преподавать десятому поколению. Это более рациональное использование моих ресурсов. Он снова сделал шаг к выходу, но Ацуоми, предвидевший такой ответ, заговорил вновь, и на этот раз в его голосе прозвучала фальшивая нотка сожаления. — Ох, как жаль. Я глубоко опечален этой новостью, Киётака. И искренне расстроен тем, что ты не желаешь посетить такое чудное место. Это большая потеря, ведь на этом приеме соберутся самые влиятельные семьи Японии. И кто знает… возможно, именно там ты смог бы встретить своих старых «знакомых» по школе Кодо Икусей. Киётака замер. Его пальцы едва заметно дрогнули. Он понял, что отец не просто приглашает его на бал — он расставляет ловушку, используя единственную слабость, которую смог нащупать в своем идеальном творении. Слово «знакомых» повисло в стерильном воздухе зала, меняя правила игры за долю секунды. Ацуоми Аянокоджи сделал несколько шагов в сторону, сокращая дистанцию, и в его голосе зазвучали интонации опытного кукловода, нащупавшего единственную живую струну в безупречно настроенном инструменте. Он внимательно наблюдал за реакцией сына, фиксируя малейшие изменения в его осанке, которые выдавали внутреннюю борьбу, скрытую за маской безразличия. — Ты ведь понимаешь, Киётака, что твоя привязанность к этой девушке, Хориките Сузуне, является аномалией, которую я до сих пор позволял существовать лишь из любопытства, — произнес отец, специально выделяя имя девушки, чтобы усилить давление. — Она стала для тебя своего рода экспериментом, попыткой познать человеческую близость, но в стенах этой комнаты ты никогда не получишь ответов на свои вопросы. Ты можешь годами анализировать свои воспоминания, но без прямого контакта они останутся лишь мертвыми данными. Я предлагаю тебе сделку, условия которой перевешивают любую теоретическую выгоду от твоего пребывания здесь. Отец остановился, сложив руки за спиной, и озвучил предложение, которое было тщательно сконструировано для того, чтобы лишить Киётаку возможности маневра. — Если ты согласишься стать официальным лицом моего национального проекта по реформированию образования и поможешь получить одобрение этой инициативы со стороны Императора и политической элиты, я предоставляю тебе полную свободу действий в рамках этого вечера. Я обязуюсь не вмешиваться в твое общение с Хорикитой Сузуне и позволю вам встретиться без постороннего наблюдения. На несколько часов ты получишь статус, который выведет тебя из-под моего прямого контроля, и я даю слово, что не буду ограничивать твои действия в отношении этой девушки, пока длится бал. Взамен ты лишь должен безупречно исполнить роль «идеального результата», которым ты и являешься. Киётака замер у самого выхода из зала, погрузившись в глубокий аналитический процесс. Его разум, работавший с быстротой суперкомпьютера, начал декомпозировать предложение отца на составляющие, ища скрытые пункты, двойное дно или логические ловушки, которые Ацуоми мог расставить в тексте соглашения. Он понимал, что для отца получение императорского одобрения проекта «Белая комната» на государственном уровне — это вопрос окончательной легитимизации его власти, и ради этой цели тот готов временно пожертвовать жестким контролем над своим главным активом. Просчитывая варианты, Киётака осознавал, что риск манипуляции со стороны отца велик, однако возможность увидеть Сузуне и лично убедиться в её прогрессе, а также донести до неё то, что осталось недосказанным в письме, была уникальным шансом. В текущей конфигурации сил это предложение не имело для него явных тактических минусов, кроме необходимости кратковременного сотрудничества с Белой комнатой, которую он презирал. Свобода действий в рамках одного вечера была достаточной ценой за роль манекена на светском рауте. — Хорошо, — произнес Киётака, не оборачиваясь, и его голос прозвучал как окончательный приговор. — Я принимаю твои условия. Я выступлю в роли лица твоего проекта и обеспечу тебе необходимую поддержку элиты. Но если ты нарушишь свое слово и попытаешься вмешаться в мои дела с Хорикитой, последствия для твоей политической карьеры будут необратимыми. Не дожидаясь ответа, Киётака вышел из тренировочного зала, оставляя отца в окружении окровавленных тел и стерильной белизны. В его голове уже зрел план, который выходил далеко за рамки «маскировки», о которой говорил Ацуоми; этот бал должен был стать не только демонстрацией его совершенства, но и местом его окончательного воссоединения с той, кто заставляла его чувствовать себя живым.

***

Вечер в нашем любимом кафе, где мы когда-то праздновали свои маленькие победы, окутал нас приглушенным светом и ароматом крепкого кофе, который теперь безнадежно проигрывал запаху принесенного девушками спиртного. Я сидела в самом углу, чувствуя, как под действием алкоголя ледяная броня, которую я выстраивала долгие четыре года, начинает давать глубокие трещины. — Знаете, Кушида-сан, Ибуки-сан, я долго пыталась убедить себя в том, что наша встреча будет логическим завершением моей погони, но реальность оказалась гораздо более жестокой, чем любые мои предположения, — произнесла я, медленно помешивая янтарную жидкость в бокале. — Киётака-кун стоял в центре этого великолепного зала, окруженный политической элитой, и в каждом его движении сквозила такая пугающая безупречность, что мне на мгновение показалось, будто передо мной находится не человек, а ожившая статуя, созданная для того, чтобы демонстрировать триумф воли его отца над человеческой природой. — Хорикита-сан, ты всегда была склонна к драме, но это уже слишком. Я зря, что ли, полдня убила, выбирая тебе это платье? — Кушида-сан грациозно поправила волосы, и хотя её голос звучал мягко, в глазах вспыхнул тот самый хищный блеск. — Мой шедевральный образ должен был вызвать у него хоть какую-то реакцию, а он даже бровью не повел? Это просто оскорбительно. Хотя, смотреть, как ты сейчас расклеиваешься, признаться, неплохая компенсация за мой испорченный вечер. Я пропустила её колкость мимо ушей, чувствуя, как спиртное делает мои мысли пугающе ясными. — Его отец использовал его как живое знамя своего проекта, представляя Киётаку-куна императору как эталон нового человечества, и самое страшное заключалось в том, что сам Киётака-кун подыгрывал ему с такой точностью, что ни у кого не возникло сомнений в его преданности. Но когда он заметил, как те назойливые сыновья чиновников облепили меня со своими фальшивыми комплиментами, он вмешался с той холодной решительностью, которая всегда была его самой очаровательной стороной. Мы оказались в пустой галерее, где тишина была настолько осязаемой, что я слышала стук собственного сердца, и именно в этот момент всё то напряжение, которое я копила четыре года, вырвалось наружу неконтролируемым потоком. — Ты просто безнадежна, Хорикита. Какая еще галерея? Ты разве не видела, что он превратился в бездушный манекен? — Ибуки-сан со звоном поставила пустую бутылку на стол, скрестив руки на груди. — Я знала, что ты устроишь эту сентиментальную истерику, потому что ты всегда была зависима от него. Твои сопли на его дорогом смокинге — это просто признание твоего полного поражения. Ты серьезно думаешь, что твои слезы что-то изменят в его голове? Я лишь горько усмехнулась, чувствуя, как очередная порция алкоголя окончательно туманит мой разум. — Может быть, ты и права, Ибуки-сан, и моя слабость кажется тебе ничтожной, но в те минуты, когда я захлебывалась от слез и кричала ему в лицо слова ненависти, я увидела нечто, что не зафиксирует ни одна камера. Когда я окончательно потеряла самообладание и уткнулась в его плечо, осознавая всю тщетность своей борьбы против его судьбы, его руки на мгновение сомкнулись на моей спине с такой человеческой теплотой, что все его маски рассыпались в прах. Это было секундное мгновение, ради которого стоило ждать все эти годы, и пусть завтра он снова станет холодным инструментом власти, сегодня я знаю, что за этим фасадом всё еще живет тот человек, который когда-то написал мне то письмо. Я сделала еще один глубокий глоток, чувствуя, как алкоголь окончательно растворяет остатки моей воли, превращая сознание в зыбкое марево, где образы вчерашнего вечера мешались с парами саке. Потолок кафе начал медленно вращаться, а звуки города за окном превратились в монотонный гул, на фоне которого мои собственные слова эхом отдавались в висках, обнажая то, что я так тщательно скрывала даже от самой себя. В воздухе повисла тяжелая, почти осязаемая тишина, прерываемая лишь мерным тиканьем настенных часов. Кушида-сан и Ибуки-сан застыли с бокалами в руках, и я видела, как в их глазах отражается процесс лихорадочного анализа сказанного мною мгновение назад. Они переглянулись, и в этом немом диалоге промелькнуло осознание какой-то странной, почти невозможной детали, которая выбивалась из общего контекста моего пьяного монолога. — Погоди, Хорикита-сан, останови свой поток откровений хотя бы на секунду, — Кушида-сан подалась вперед, и её голос, лишенный привычной фальшивой приторности, прозвучал резко и требовательно. — Ты сейчас несколько раз повторила это, и я просто не могу поверить своим ушам: с каких это пор ты называешь его «Киётака-кун»? — Да, Хорикита, что это за чертовщина? — Ибуки-сан почти выкрикнула это, хлопнув ладонью по столу так, что бокалы жалобно звякнули. — С каких пор эта легкомысленная идиотка, которая вечно строит из себя образец приличия, обращается к этому монстру по имени, будто они старые любовники на прогулке в парке? Я почувствовала, как по лицу разливается блаженное тепло, и тихий, несвойственный мне смешок сорвался с губ. Прикрыв глаза, я подперла голову рукой и слегка покачнулась, ощущая, как алкоголь придает моей уверенности налет легкомысленной дерзости, которую я никогда не позволила бы себе в трезвом уме. — О, вы об этом… — я снова хихикнула, чувствуя, как мир вокруг становится всё более нереальным и далеким. — Знаете, это была идея моей мамы, когда она впервые увидела нас вместе на приеме, и, к моему огромному удивлению, сам Киётака-кун был вовсе не против такого изменения в нашем общении. Так почему же я должна была отказываться от столь заманчивого и рационального предложения, если это позволило нам стать хотя бы на шаг ближе друг к другу? В этот момент в кафе воцарилась тишина, которую не решалась нарушить даже Кушида-сан. Глядя на мое раскрасневшееся лицо и затуманенный, но непривычно мягкий взгляд, обе мои спутницы осознали одну простую и неоспоримую истину. Хорикита Сузуне, ледяная королева и гордость Тодай, была безнадежно, по самые уши влюблена в Аянокоджи Киётаку, и никакое количество алкоголя или здравого смысла уже не могло скрыть тот факт, что её сердце больше ей не принадлежало. Я сделала еще один глоток, чувствуя, как приятное онемение разливается по телу, а перед глазами снова всплывает та галерея, залитая лунным светом, который пробивался сквозь высокие стрельчатые окна дворца. В тот момент, когда мы остались одни, весь мир с его интригами и амбициями моего отца перестал существовать, оставив только нас двоих в этом безмолвном пространстве. — Знаете, Ибуки-сан, Кушида-сан, самым поразительным было не то, что он защитил меня, а то, как он это сделал, — мой голос стал мягким, почти мечтательным, и я невольно коснулась своих губ кончиками пальцев. — Когда Киётака-кун подошел ко мне, он не просто убрал руку того наглого наследника с моего плеча; он сделал это с такой пугающей грацией, что тот человек даже не понял, как оказался в нескольких метрах от нас. А потом, в тишине коридора, он вдруг поправил прядь моих волос, которая выбилась из прически во время всей этой суматохи, и его пальцы на мгновение задержались на моей щеке, согревая кожу, которая, казалось, превратилась в лед за годы его отсутствия. Я прикрыла глаза, позволяя воспоминаниям захлестнуть меня с новой силой, полностью игнорируя то, как мои собеседницы буквально затаили дыхание. — Он смотрел на меня так, будто читал ту самую недописанную главу моей жизни, и в его золотистых глазах я увидела отражение той самой искры, которую он пытался спрятать в своем письме. «Прости, что заставил тебя ждать, Хорикита», — когда он это прошептал прошептал, и от того, как он произнес мое имя, у меня подкосились ноги, заставляя забыть о всякой гордости и приличиях. Я помню тепло его дыхания на моем ухе и то, как его сердце — я клянусь, я чувствовала его ритм сквозь ткань смокинга — билось чуть быстрее обычного, выдавая его человеческую сущность, которую никто не смог в нем убить. В кафе воцарилась такая тишина, что было слышно, как на кухне закипает чайник. Кушида-сан и Ибуки-сан сидели неподвижно, их лица выражали целую гамму эмоций, от глубокого шока до плохо скрываемого раздражения. — Это просто… отвратительно, — первой нарушила молчание Ибуки-сан, и её голос так дрожал от негодования, что она едва не опрокинула свой стакан. — Хорикита, ты серьезно сейчас расплываешься в лужицу из-за того, что этот «демон» погладил тебя по голове и назвал по имени? Ты ведь понимаешь, что это абсолютное поражение? Ты строила из себя независимую женщину, лидера, а в итоге превратилась в обычную влюбленную дурочку, которая готова вилять хвостом перед хозяином только потому, что он не забыл, как её зовут! Это просто абсурд! Мне уже начинает становится стыдно, за то что я с тобой вообще продолжаю диалог! Кушида-сан, напротив, не кричала. Она медленно откинулась на спинку стула, и на её лице заиграла странная, почти зловещая ухмылка, в которой сквозило торжество пополам с горькой завистью. Она внимательно рассматривала мое раскрасневшееся лицо, словно фиксируя каждый признак моей капитуляции перед чувствами. — О-о-о, Хорикита-сан, это действительно финал, — пропела она, и в её голосе зазвучали нотки истинного удовольствия от чужого падения. — Видеть тебя такой безнадежно влюбленной, пьяной и лепечущей о романтике это лучший подарок, который я могла получить за все годы нашего знакомства. Ты больше не ледяная королева, ты просто маленькая девочка, чье сердце принадлежит человеку, который даже не принадлежит самому себе. Твое поражение настолько великолепное, что мне даже не нужно ничего делать, чтобы хотеть твоей «смерти» — ты сама это сделала, признав, что Аянокоджи-кун… простите, Киётака-кун… стал центром твоего мира. Я лишь слабо улыбнулась им обеим, чувствуя, как сознание окончательно уплывает в сладкий туман. Пусть они считают это поражением. Пусть Ибуки-сан злится, а Кушида-сан наслаждается моим «падением». Они не чувствовали того, что чувствовала я в его объятиях. Они не знают, что иногда признать свою любовь — это самая большая победа, на которую способен человек, выросший в тени Белой комнаты. Я тяжело вздохнула, чувствуя, как очередная волна опьянения заставляет кафе медленно покачиваться, словно палубу корабля во время шторма, и это физическое ощущение нестабильности лишь подчеркивало ту пустоту, которая образовалась в моей груди сразу после того, как двери его машины закрылись. — Вы можете называть это поражением или сентиментальной глупостью, Ибуки-сан, но правда в том, что даже после того, как я наконец-то смогла коснуться его спустя четыре бесконечных года разлуки, я скучаю по нему так сильно, что это чувство кажется почти физической болью, — мой голос дрогнул, и я судорожно сжала бокал, боясь, что если отпущу его, то окончательно потеряю связь с реальностью. — Если бы не его проклятый отец, который держит его на цепи своих амбиций и превращает каждое наше мгновение в политическую сделку, всё могло бы быть иначе, совсем как в те старые добрые времена в школе. Я на мгновение замолчала, и в моем затуманенном сознании возник образ настолько яркий, что я почти почувствовала за спиной знакомое присутствие, излучающее то самое спокойствие, которое всегда одновременно раздражало и успокаивало меня. — Знаете, если бы он был сейчас здесь, он бы наверняка бесшумно появился прямо за моей спиной, сложил бы руки в карманы и смотрел на эту нашу неуклюжую картину своим фирменным нечитаемым взглядом, — я слабо хихикнула, чувствуя, как по щеке снова катится слеза, и медленно, с трудом координируя движения, вытянула указательный палец, указывая в пустое пространство за своей спиной. — Он бы стоял вот здесь и своим ровным, лишенным эмоций голосом сказал бы мне, насколько НЕ милой и жалкой я выгляжу в данный момент, потягивая алкоголь в компании своих бывших врагов. Он бы обязательно высказал свое глубокое отвращение к моему нынешнему состоянию и прочитал бы лекцию о том, как нерационально я расходую ресурсы своего организма, но при этом… при этом он всё равно бы не ушел. Кушида-сан и Ибуки-сан невольно проследили за моим жестом, и на мгновение мне показалось, что они тоже увидели этот призрачный силуэт, застывший в тени кафе, настолько сильно было мое желание материализовать его из пустоты. — Он бы смотрел на меня сверху вниз, называя меня глупой и несносной, и в этих словах, которые для любого другого прозвучали бы как оскорбление, для меня было бы больше тепла, чем во всех изысканных речах императорского бала, — я уронила руку на стол, чувствуя, что силы окончательно покидают меня. — Я так хочу, чтобы он был здесь, прямо сейчас, пусть даже для того, чтобы снова отчитать меня за мою слабость… мне просто не хватает его присутствия, которое делает этот мир хоть немного более понятным. Я уронила голову на сложенные руки, чувствуя, как сознание окончательно капитулирует перед выпитым саке, и мой указательный палец всё ещё дрожал, направленный в пустоту за моей спиной. — Вот увидите… он бы просто стоял там и молчал, презирая меня за эту слабость, — пробормотала я, закрывая глаза. — В этом ты ошиблась, Сузуне. До боли знакомый, монотонный и пугающе спокойный голос разрезал полумрак кафе, заставив меня вздрогнуть всем телом. Этот тембр я узнала бы из тысячи, даже находясь в самом глубоком беспамятстве. — Даже сейчас, когда ты так беззаботно пьешь алкоголь и ведешь себя крайне нерационально, я нахожу тебя… очень милой. Кушида-сан и Ибуки-сан застыли, словно статуи. Я видела, как у Кушиды-сан медленно отвисла челюсть, а её идеальная маска окончательно треснула, обнажая первобытный шок. Ибуки-сан и вовсе выронила пустую бутылку, которая с глухим стуком покатилась по полу, но она даже не вздрогнула. Они обе потеряли дар речи, глядя куда-то мне за спину, не в силах поверить, что человек, о котором мы говорили как о недосягаемом призраке, стоит прямо здесь. Я озадаченно перевела взгляд с одной подруги на другую, чувствуя, как алкоголь мешает мне быстро соображать. — Кушида-сан… Ибуки-сан… — я запнулась, пытаясь сфокусировать зрение. — Почему у вас такие лица? Вы будто увидели призрака. Неужели мой пьяный бред настолько напугал вас? Но прежде чем они успели издать хотя бы звук, я почувствовала движение за своей спиной. Тяжелая, теплая ткань длинного пальто коснулась моего плеча. Высокая фигура, одетая по-зимнему просто, но элегантно, возникла в моем поле зрения. Киётака-кун подошел ко мне вплотную. Его ладони, те самые, что вчера сжимали мои плечи в галерее дворца, уверенно и мягко легли мне на плечи, приобнимая. Я замерла, боясь пошевелиться, боясь, что это галлюцинация, рожденная спиртным и тоской. Но когда он наклонился и я почувствовала легкое, почти невесомое прикосновение его губ к моей макушке, по моему телу пробежала электрическая искра, мгновенно протрезвившая часть моего разума. — Для призрака я более чем реален, не так ли? — произнес он, и я почувствовала вибрацию его голоса каждой клеткой своего существа. Золотистые глаза Киётаки-куна встретились с ошарашенными взглядами Кушиды-сани и Ибуки. В его взгляде не было враждебности, лишь та самая ледяная аналитика, смешанная с едва заметным, доступным только мне оттенком нежности. Он действительно здесь? Мой «шедевр», мой личный демон и единственный человек, ради которого я была готова сжечь все мосты, стоял посреди нашего старого кафе, нарушая все законы логики. Я прикрыла глаза, чувствуя, как тепло его ладоней проникает сквозь ткань моего платья, и в этот момент во мне зародилась горькая, но удивительно сладкая уверенность: всё это — лишь милосердный плод моего опьяненного сознания. Алкоголь в сочетании с невыносимой тоской наконец-то сломил рациональность работника Министерства юстиции, воссоздав этот безупречный образ из самых потаенных уголков моей памяти. Но даже если этот Киётака-кун был всего лишь призраком, рожденным моим измученным сердцем из-за слишком сильной любви, я не хотела просыпаться. Даже если это иллюзия, я была готова остаться в ней навсегда, лишь бы не возвращаться в мир, где его нет рядом. — Надо же, как далеко зашли мои галлюцинации. Хе-хе-хе… — я мягко, почти неслышно рассмеялась, и этот смех был полон нежной печали. Медленно, боясь, что видение развеется от одного резкого движения, я подняла руку и коснулась его щеки. К моему огромному удивлению, кожа была до неожиданности теплой, а текстура — пугающе реальной. Мои пальцы, словно живя собственной жизнью, соскользнули выше, зарываясь в его мягкие каштановые волосы; я начала нежно перебирать их, наслаждаясь каждым мгновением этой воображаемой близости. — Ты такой теплый для призрака, Киётака-кун… — прошептала я, продолжая играть с его прядями и чувствуя, как по телу разливается блаженное спокойствие. — Пожалуйста, не исчезай, даже если ты всего лишь сон. В то время как я пребывала в своем иллюзорном раю, атмосфера за столом накалилась до предела. Кушида-сан и Ибуки-сан, в отличие от меня, были достаточно трезвы, чтобы осознать: перед ними стоит живой человек из плоти и крови. Их шок перерос в стадию шумного неверия, и они обе подались вперед, едва не опрокинув стол. — Да быть этого не может! — Ибуки-сан почти выкрикнула это, её голос сорвался на высокой ноте, а глаза округлились до предела. — Откуда ты вообще здесь взялся?! Ты же должен быть под замком у своего папаши или где там вас держат! Это вправду ты? Тот самый Аянокоджи, которого мы знали в школе, или я тоже окончательно спятила вслед за Хорикитой? — Аянокоджи-кун… это действительно ты? — Кушида-сан спросила это шепотом, но в её тоне сквозила такая смесь ужаса и недоумения, что это было слышно даже сквозь шум моих мыслей. — Как ты здесь оказался? Как ты нашел нас? Это… это просто невозможно. Киётака-кун не убрал рук с моих плеч, позволяя мне продолжать свои ласки, и лишь слегка повернул голову к моим спутницам. Его взгляд оставался всё таким же невозмутимым, каким я запомнила его в день нашей первой встречи. — В мире мало вещей, которые были бы действительно невозможны, если правильно рассчитать переменные, — ответил он своим привычным ровным голосом, в котором не было ни капли бахвальства. — И да, Ибуки, это действительно я. Приятно видеть, что за четыре года вы почти не изменились. Я продолжала свои неспешные исследования этого удивительно реалистичного образа, чувствуя, как алкоголь окончательно превращает мою осторожность в детскую непосредственность. Мои пальцы, словно ведомые любопытством ученого, мягко потянули его за щеку, проверяя эластичность кожи, которая на ощупь была безупречной. Я видела, как он покорно склоняет голову, позволяя мне делать всё, что заблагорассудится, и этот акт абсолютного доверия со стороны «монстра» Белой комнаты заставил мое сердце забиться в унисон с его собственным. Я снова перебирала его каштановые волосы, ощущая их мягкость, а затем мои пальцы, дрожа от собственной смелости, скользнули вниз и коснулись его губ. Они были теплыми, чуть плотно сжатыми, но податливыми. Я едва заметно провела по ним подушечкой большого пальца, поражаясь тому, насколько детально мой пьяный мозг смог воссоздать физическое присутствие человека, которого я не видела вечность. — Ты такой послушный сегодня, Киётака-кун… — пробормотала я, глупо улыбаясь и не замечая, как Кушида-сан и Ибуки-сан смотрят на эту сцену с выражением крайнего дискомфорта и шока. — Если ты и вправду плод моего воображения, то я явно переоценила свою фантазию. — Я не призрак, Сузуне, и твоему воображению не пришлось бы так трудиться, если бы я не обладал определенными привилегиями, — Киётака-кун мягко перехватил мою руку, удерживая мои пальцы у своего лица, и перевел взгляд на наших ошарашенных спутниц. — Что касается моего появления здесь… Вчерашняя сделка с отцом включала пункт о «полной свободе действий» на неопределенный период. Я убедил его, что для успешной интеграции в элиту мне необходимо завершить все социальные гештальты прошлого. Он счел это рациональным вложением времени, не подозревая, что под «завершением» я подразумевал именно это. — Свобода действий? — Кушида-сан наконец обрела голос, хотя он всё еще звучал на октаву выше обычного. — Ты хочешь сказать, что его отец просто отпустил тебя в кафе попить кофе с бывшими одноклассниками? Ты манипулировал собственным отцом ради того, чтобы посмотреть, как Хорикита-сан заливает горе саке? — Скорее, я использовал его собственные логические цепочки против него самого, — спокойно ответил Киётака-кун, слегка поправив воротник своего пальто. — Ибуки, не стоит так сжимать челюсти, это вредно для суставов. Я здесь не для того, чтобы оценивать вашу жизнь. Мне было любопытно, во что превратился класс А спустя четыре года, и, судя по тому, что я вижу, динамика ваших отношений осталась пугающе стабильной. — Стабильной? Да ты посмотри на неё! — Ибуки-сан указала на меня, всё еще не в силах скрыть дрожь в руках. — Она в полной отключке и лезет к тебе целоваться, а ты рассуждаешь о динамике! Ты всё такой же ненормальный, Аянокоджи!!! Как ты вообще собираешься возвращаться обратно после такого? Твой старик наверняка приставил к тебе хвост. — Хвост был устранен еще на подходе к этому кварталу, — в голосе Киётаки-куна промелькнула та самая холодная нотка, напоминающая о событиях во дворце. — Так что все нормально, можете не переживать. И, кстати, Кушида, я заметил, что ты всё еще хранишь те файлы, которые мы собирали на третьем году. Это не самый безопасный актив в твоем нынешнем положении, учитывая твою карьеру. Кушида-сан мгновенно подобралась, её глаза сузились. — Ты… ты даже за этим следишь? Даже оттуда? — она нервно рассмеялась, прикрывая рот ладонью. — Ты не меняешься, Аянокоджи-кун. Всё такой же пугающий и всезнающий. Но раз уж ты здесь, скажи: неужели рыдания этой идиотки действительно стоят того риска, на который ты пошел? Киётака-кун посмотрел на меня, и в его взгляде на мгновение проступило что-то настолько глубокое и личное, что даже Кушида-сан замолчала. — Риск — это всего лишь математическая вероятность неудачи, — произнес он, вновь касаясь моей макушки. — А Сузуне… она единственная переменная в моей жизни, которую я так и не смог до конца вычислить. И это делает её ценнее любого политического влияния. Я продолжала самозабвенно перебирать его волосы, изредка касаясь кончиками пальцев мочки уха, который теперь, в тепле кафе и под завесой алкоголя, казался мне таким мягким, что мне хотелось укусить за него. Киётака-кун не шевелился, позволяя мне эту тихую вольность, пока его внимание было сосредоточено на моих спутницах. — Слышь, Аянокоджи, — Ибуки-сан сделала глубокий вдох, пытаясь вернуть себе самообладание, хотя её пальцы всё ещё нервно подрагивали, — Если ты действительно здесь, то ты должен знать, что Рьюен до сих пор бесится, когда слышит твою фамилию. Он стал владельцем сети отелей, ворочает миллионами, но я уверена: он бы отдал всё своё состояние за ещё один раунд с тобой. Тот шрам, который он оставил тебе… это единственное, что заставляет его чувствовать себя живым в этом мире скучных сделок. — Рьюен всегда был мне интересен тем, что его невозможно до конца просчитать, — сказал он спокойно, его ровный голос без усилий заполнял пространство кафе. — Меня учили подавлять эмоции, в то время как Рьюен жил ими и поэтому, как соперник, он приглянулся мне больше всех. Если будет возможность, передай ему: тот его «след» до сих пор остается для меня самым важным уроком в жизни. Он напомнил мне, что боль — это не просто физическое ощущение, а знак того, что у человека есть воля идти наперекор навязанным правилам. — Ты говоришь о нём почти с симпатией, Аянокоджи-кун, это так… необычно, — Кушида-сан хитро прищурилась, и её профессиональное любопытство на мгновение пересилило страх. — Но что дальше? Ты планируешь и дальше играть в «идеальный инструмент»? Твой отец явно строит грандиозные планы на твой счёт, и я не думаю, что в его макроэкономических стратегиях есть место для посиделок в кафе с Хорикитой-сан. Киётака-кун перевёл взгляд на меня, и я, почувствовав его внимание, глупо улыбнулась, не переставая накручивать прядь его волос на палец. — Планы моего отца действительно большие, но в них есть одна простая ошибка: он думает, что совершенство не меняется. Моё будущее не сводится к роли «витрины проекта». Я уже начал играть по своим правилам внутри его же системы. Пока он считает меня итогом своей работы, я буду становится тем, кто будет эту работу переписывать. Через год или два расклад сил изменится, и тогда свобода перестанет быть условием и станет фактом. — Ты хочешь сказать, что планируешь свергнуть собственного отца? — Ибуки-сан почти подавилась воздухом, глядя на него с нескрываемым ужасом. — Ты сумасшедший. Ты собираешься пойти против всей системы Белой комнаты в одиночку? — Не в одиночку, Ибуки, — Киётака-кун снова коснулся моей макушки, и в этом жесте было слишком много уверенности, чтобы его можно было не заметить. — В Кодо Икусей я понял одну простую вещь: в одиночку далеко не уйдешь. Самые сильные люди — это те, кто сам выбирает, за что и за кого стоять. Сузуне, сама того не замечая, стала для меня важнее чего бы то ни было в этом мире. И пока мой отец возводит преграды, я буду собирать людей, которые однажды помогут мне их сломать. Я тихо икнула и, окончательно захмелев от его близости, прижалась щекой к его руке. — Он такой умный… — пробормотала я, обращаясь к Кушиде-сан. — И такой… теплый. Кушида-сан, почему вы не верите, что призраки могут говорить о макроэкономике? Кушида-сан лишь страдальчески закатила глаза, понимая, что в этом треугольнике из гениального манипулятора, пьяной влюбленной женщины и агрессивной модельерши она — единственное звено, которое всё ещё пытается сохранить остатки здравого смысла. Киётака-кун плавно отвел мою руку от своего лица, но не отпустил ее, а мягко сжал мои пальцы в своей ладони. Он перевел взгляд на Кушиду-сан и Ибуки-сан. В кафе стало тише; его присутствие словно вытеснило весь лишний шум. — Думаю нужно отвезти Сузуне домой. Но перед уходом я скажу вам одну вещь. Слушайте внимательно. Он посмотрел на Кушиду-сан, которая невольно притихла. — Кушида. Ты привыкла выживать, собирая грязь на других. Ты думаешь, что это твоя защита, но на самом деле — это поводок, за который тебя в любой момент могут притянуть к ответу. В том мире, где сейчас нахожусь я, такие игры не прощают. Перестань копаться в чужом мусоре и начни использовать свое обаяние, чтобы заводить настоящих союзников. Ты умеешь нравиться людям — это твой главный козырь. Если не научишься играть по-крупному, тебя просто заменят кем-то более полезным. Затем он перевел взгляд на Ибуки-сан. Она нахмурилась, но промолчала. — Ибуки. Твоя прямолинейность — это и сила, и твоя главная слабость. Ты слишком легко ведешься на провокации. Вспомни Рьюена: он побеждает не только кулаками, но и тем, что заставляет врага беситься и совершать ошибки. Если не научишься держать свой гнев в узле, ты всегда будешь лишь инструментом в руках тех, кто умнее. Сейчас Сузуне не нужна твоя критика. Ей нужно, чтобы кто-то был рядом, пока меня нет. Киётака-кун на мгновение замолчал, и его хватка на моих плечах стала чуть ощутимее, словно он пытался передать мне часть своего тепла. — Мир скоро станет очень неуютным местом, — добавил он тише. — Белая комната — это не просто школа, это амбиции моего отца, которые скоро коснутся всех вас. Вам придется держаться вместе, даже если вы друг друга терпеть не можете. Это единственный способ не сломаться. Я почувствовала, как он начал отстраняться. От этого внезапного холода у меня по телу пробежала дрожь, и я жалобно простонала, пытаясь удержать его за край пальто. — Киётака-кун… — мой голос был совсем слабым. — Почему ты говоришь так, будто уходишь на войну? Останься… хотя бы еще на пять минут… Он ничего не ответил, лишь слегка коснулся пальцами моей щеки. Кушида-сан и Ибуки-сан молчали, и по их лицам было видно, что эти простые, лишенные заумных слов советы ударили им прямо в цель. Киётака-кун наконец перевел взгляд с застывших девушек на меня. Я в этот момент пыталась сфокусировать зрение на пуговице его пальто, но та коварно двоилась и уплывала в сторону. Он вздохнул тихо, но в этом звуке я уловила какую-то непривычную для него искру живого интереса. — Надо же, Сузуне, — произнес он, и я почувствовала, как уголок его губ едва заметно дернулся вверх. — За четыре года в Тодай ты выучила высшую математику, но так и не научилась рассчитывать свою норму алкоголя. Я знал, что ты бываешь упрямой, но не подозревал, что в нетрезвом виде ты становишься такой… «иррациональной». Он осторожно убрал мою руку от своей щеки, но я тут же попыталась схватить его за лацкан. — Ты… Даже для призрака ты слишком много воображаешь о себе, Киётака-кун… — пробормотала я, обиженно надув губы. — Вот как? — Киётака-кун чуть прищурился, явно забавляясь моим состоянием. — Значит, по-твоему, призраки настолько терпеливы, что позволяют тебе тянуть их за волосы? Пожалуй, стоит записать это: «Хорикита Сузуне проявляет аномальную милость в состоянии опьянения». Тебе очень повезло, что здесь только твои друзья, а не мой отец. Не давая мне опомниться, он внезапно наклонился и, к полному онемению присутствующих, уверенным и сильным движением подхватил меня на руки, как принцессу. Я вскрикнула от неожиданности, но тут же инстинктивно обхватила его шею руками, нежно прижимаясь к нему всем телом и пряча лицо в изгибе его плеча. От него пахло ночным воздухом и тем самым ароматом, который я помнила по нашим редким встречам в школе. — Я сам провожу её до дома, — обратился он к Кушиде-сан и Ибуки-сан, удерживая меня на руках так легко, будто я ничего не весила. — Можете за неё не переживать. В таком состоянии она вряд ли способна на конструктивный диалог, но до кровати я её доставлю в целости и сохранности. Ибуки-сан лишь махнула рукой, отворачиваясь к окну. Кажется, её мозг просто отказался обрабатывать информацию дальше. — Забирай её уже, Аянокоджи. Смотреть на это тошно. Только не вздумай завтра прислать отчет о том, сколько раз за ночь ты ее оприходовал. Киётака-кун поудобнее перехватил меня, и я, окончательно расслабившись от действия саке, еще крепче прижалась к его шее, чувствуя мерное биение его пульса. Мы уже направились к выходу, когда голос Кушиды-сан заставил нас остановиться у самых дверей. Она не вскочила, не начала язвить, а просто смотрела нам в спины с какой-то странной, задумчивой полуулыбкой. — Знаешь, Аянокоджи-кун… — она сделала небольшую паузу, и в её голосе на мгновение исчезла вся фальшь. — Четыре года назад я была уверена, что ты идеальная машина. Но то, как ты держишь эту влюбленную дуру прямо сейчас… Пожалуй, это первый раз, когда я вижу в тебе что-то, что нельзя просчитать. Постарайся не сломать её окончательно, ладно? Она ведь действительно тебя ждала. Киётака-кун замер на секунду, не оборачиваясь. — Я учту это, Кушида, — коротко ответил он. Киётака-кун уже развернулся к выходу, уверенно держа меня на руках. Я чувствовала, как его пальто приятно холодит мою кожу, а тепло его тела, наоборот, согревает, создавая вокруг нас какой-то кокон безопасности. Но стоило ему коснуться дверной ручки, как голос Кушиды-сан заставил нас замереть. — Аянокоджи-кун, постой секунду, — произнесла она, и в её тоне больше не было сарказма. Она подалась вперед, и её глаза лихорадочно блестели. — Раз уж ты получил эту свою «свободу действий», пусть и временную… как насчет того, чтобы использовать её по полной? Я хочу организовать вечер выпускников. Не просто наши посиделки, а настоящий сбор для всей параллели. Класс A, класс B… все, кто выжил в той мясорубке Кодо Икусей. Поверь, для меня не составит труда всё устроить в лучшем виде. Ибуки-сан, которая до этого момента пыталась просто не смотреть в нашу сторону, резко обернулась, едва не опрокинув свой стул. — Кушида, ты это серьезно сейчас?! — выпалила она, глядя на подругу как на сумасшедшую. — Ты хочешь собрать всех этих людей в одном месте, зная, кто перед нами стоит? Ты хоть понимаешь, какой хаос начнется, когда Рьюен, Сакаянаги или Ичиносе увидят его? — Именно поэтому это и стоит сделать, Ибуки-сан, — Кушида-сан хитро улыбнулась, переводя взгляд на Киётаку-куна. — Ну так что, Аянокоджи-кун? Ты примешь приглашение? Я почувствовала, как грудь Киётаки-куна слегка шелохнулась от глубокого вдоха. К моему удивлению, он не стал анализировать риски вслух и не выдержал паузу. — Я согласен, — ответил он без тени колебания, и его голос прозвучал удивительно мягко. — Это хорошая идея. Было бы неплохо еще раз увидеть старых друзей в неофициальной обстановке. К тому же… — он на мгновение опустил взгляд на мое сонное лицо, — следующего раза может и не быть. Мой отец редко дает второй шанс на подобные «девиации» от программы. — Договорились, — Кушида-сан торжествующе кивнула, уже явно прокручивая в голове список гостей и план мероприятия. — Я пришлю детали через Сузуне-сан, когда она протрезвеет и сможет держать телефон в руках. — Буду ждать. Он поудобнее перехватил меня, и я, окончательно расслабившись, сильнее обхватила его за шею, вдыхая знакомый запах. Дверь кафе открылась, колокольчик над входом звякнул на прощание, и мы вышли в прохладу ночного города. Кушида-сан и Ибуки-сан остались позади, в компании пустых бутылок и шокирующих новостей, а я… я чувствовала, как Киётака-кун несет меня сквозь темноту, и в этот момент мне было абсолютно всё равно, настоящий он или нет.

***

Мир за пределами его рук перестал существовать. Остались только мерные шаги по асфальту и тихий шепот ночи, обещающий, что это еще не конец. Дорога до моей квартиры пролегала через ночной город, залитый неоновыми огнями, которые ритмично сменяли друг друга, отражаясь в лобовом стекле машины. Киётака-кун вел автомобиль уверенно и плавно, стараясь не тревожить мой покой, но алкоголь в моей крови требовал продолжения нашего странного одностороннего диалога. Я полулежала на переднем сиденье, чувствуя себя максимально уютно в коконе из его пальто, и продолжала бормотать всё то, что годами копилось в самых темных уголках моей души. — Киётака-кун, а ты ведь знал, что я храню ту твою дурацкую ручку? — я приоткрыла один глаз, пытаясь сфокусироваться на его лице. — Ту самую, из школы. Она давно перестала писать, но я всё равно носила её в сумке на все важные совещания в министерстве. Мне казалось, если она со мной, то я не допущу логических ошибок. Глупо, правда? Великая Хорикита Сузуне верит в талисманы. Я тихо хихикнула, уткнувшись носом в мягкую обивку кресла, и не заметила, как руки Киётаки-куна на руле на мгновение напряглись, а потом снова расслабились. — И еще… — я сладко потянулась, задевая его плечо рукой. — Я часто представляла, как ты входишь в мой кабинет и критикуешь мои отчеты. Ты бы наверняка нашел там кучу лишних запятых или обвинил меня в излишней эмоциональности при принятии решений. Я так привыкла спорить с твоим образом в своей голове, что настоящий ты кажешься мне слишком молчаливым. Ну же, Киётака-кун, скажи что-нибудь обидное. Скажи, что я безнадежна. Он продолжал молчать, сосредоточенно глядя на дорогу, но в какой-то момент, когда мы остановились на красном сигнале светофора, он повернул голову ко мне. Свет уличного фонаря упал на его лицо, и я замерла, почти протрезвев от увиденного. На его губах, обычно сжатых в тонкую линию, играла едва заметная, но совершенно искренняя улыбка. Это не была его привычная маска для светских раутов; в этом выражении лица читалось нечто такое, что заставило мое сердце пропустить удар. — Ты действительно не меняешься, Сузуне. Даже спустя столько лет и занимая такой высокий пост, ты остаешься всё той же девочкой, которая прячет свою уязвимость за колючими словами. Твоя привязанность к старой ручке — самый нерациональный и в то же время самый человечный поступок, о котором я слышал за последнее время. — Значит, я тебе нравлюсь такая… нерациональная? — я сонно улыбнулась, чувствуя, как веки становятся невыносимо тяжелыми. — Пожалуй, именно такая версия тебя представляет для меня наибольший интерес. Я закрыла глаза, окончательно сдаваясь во власть сна, под мерный гул мотора и его спокойное присутствие. Последнее, что я запомнила перед тем, как окончательно провалиться в темноту, было ощущение его ладони, которая на секунду накрыла мою руку, согревая её своим теплом. Мне больше не нужно было бороться или что-то доказывать. Киётака-кун был рядом, и мир вокруг наконец-то стал правильным. Машина плавно остановилась у современного жилого комплекса, где я жила. Киётака-кун заглушил двигатель, и в салоне воцарилась уютная тишина, нарушаемая лишь моим мерным дыханием. Он не стал меня будить. Вместо этого он снова взял меня на руки, и я, почувствовав знакомое тепло, лишь плотнее прижалась к его груди, окончательно погружаясь в безмятежный сон. Поднявшись на нужный этаж, Киётака-кун аккуратно выудил из моей сумочки ключи. Замок щелкнул, и он вошел внутрь, не включая основной свет, чтобы не резать глаза. Переступив порог моей квартиры, он на мгновение замер, медленно оглядывая обстановку. Интерьер был строгим и минималистичным, выдержанным в холодных тонах, что во многом напоминало эстетику того места, где он провел всю свою жизнь. Однако здесь эта холодность не была мертвой. На полках аккуратно стояли книги, которые мы когда-то обсуждали, а в углу на рабочем столе лампа подсвечивала стопку документов, среди которых, как он и предполагал, лежала та самая старая ручка. Каждая деталь в этой комнате кричала о том, что я продолжала жить по тем принципам, которые мы когда-то разделяли, выстраивая свой мир вокруг памяти о нем. Киётака-кун прошел в спальню и осторожно опустил меня на кровать. Я неохотно разжала руки, выпуская его шею, и перевернулась на бок, обнимая подушку. Он не спешил уходить. Он подошел к окну, откуда открывался вид на ночной Токио, и еще раз взглянул на мою комнату. Его взгляд задержался на прикроватной тумбочке. Там, в простой рамке под стеклом, лежал пожелтевший листок бумаги — то самое письмо, которое он оставил мне четыре года назад. Оно было аккуратно расправлено, и каждая строчка была подчеркнута моими пометками на полях. Киётака-кун подошел ближе и коснулся рамки кончиками пальцев. Для него это было доказательством того, что его эксперимент по внедрению человеческих чувств в мою жизнь удался даже лучше, чем он рассчитывал. — Ты создала свою собственную Белую комнату, Сузуне, — тихо произнес он, поправляя одеяло. — Но в отличие от моей, здесь есть место для тепла. Он выпрямился, и в его взгляде на мгновение промелькнула тень сожаления. Время его свободы неумолимо истекало, и его совесть требовала, что он должен был покинуть мою квартиру, когда я нахожусь в таком состоянии. Прежде чем покинуть квартиру, он достал из кармана своего пальто небольшой предмет и положил его поверх рамки с письмом. Киётака-кун аккуратно выпрямился, собираясь уйти, и его взгляд в последний раз скользнул по моему лицу. Он уже мысленно переключился на расчет времени до прибытия машины, когда тишину спальни нарушил резкий шорох ткани. Едва он успел сделать шаг и отвернуться от кровати, как я, ведомая каким-то животным инстинктом и не желая отпускать свое единственное счастье, резко выбросила руку вперед. Мои пальцы мертвой хваткой вцепились в его рукав, и я с неожиданной для своего состояния силой дернула его на себя. Равновесие Киётаки-куна, обычно безупречное, на мгновение подвело его из-за полной неожиданности маневра. Он повалился назад, и пружины матраса жалобно скрипнули, когда его тело приземлилось на постель. В его золотистых глазах, всегда таких спокойных и расчетливых, на долю секунды отразилось подлинное, ничем не прикрытое недоумение. Это была та редкая эмоция, которую не смогла бы выжать из него ни одна политическая интрига отца, но пьяная и отчаявшаяся Хорикита Сузуне справилась с этой задачей одним рывком. Однако его удивление быстро сменилось привычным аналитическим любопытством. Вместо того чтобы немедленно высвободиться, он замер, позволяя мне продолжать. Ему явно стало интересно, насколько далеко может зайти «неукротимая» Сузуне в своем нерациональном порыве. Я же, не давая ему опомниться, ловко перекатилась и буквально оседлала его, нависая сверху. Мои волосы рассыпались по его плечам, создавая своего рода занавес, отсекающий нас от всего остального мира. Я уперлась ладонями в его грудь, чувствуя, как под моими пальцами бешено — или мне так только казалось — колотится его сердце. — Куда это ты собрался, Киётака-кун? — мой голос прозвучал хрипло, с той самой властной ноткой, которая обычно заставляла подчиненных в министерстве дрожать, но сейчас в ней было гораздо больше личного. — Ты думал, что можешь просто занести меня домой, погладить по голове и исчезнуть на следующие четыре года? Я наклонилась еще ниже, так что кончик моего носа почти коснулся его. Мой взгляд, всё еще затуманенный алкоголем, был полон решимости, которую он сам во мне когда-то взрастил. — Я не выпущу тебя из этой комнаты, пока не буду уверена, что ты не плод моего воображения. И мне плевать на твое мнение и на мнение твоего отца. Сейчас ты принадлежишь мне и только мне, а не Белой комнате. Киётака-кун лежал неподвижно, его руки покоились по бокам, но я видела, как он внимательно изучает мое лицо, словно считывая данные, которые никогда раньше не попадали в его базу. — Твоя сила захвата увеличилась на двенадцать процентов по сравнению со школьными годами, Сузуне, — произнес он, и в его голосе послышалась та самая легкая ирония, смешанная с интересом исследователя, нашедшего новый вид жизни. — Ты действительно настроена серьезно. Но ты понимаешь, что удерживать меня силой — это самая нелогичная стратегия из всех возможных? — Логика переоценена, Киётака-кун, — я победно улыбнулась, чувствуя, как его тепло окончательно кружит мне голову. — Пора тебе выучить новый урок, которому не учат в твоих учебных комнатах. Киётака-кун продолжал лежать неподвижно, но я чувствовала, как его взгляд буквально сканирует меня, проникая глубже любого рентгена. Его руки медленно поднялись и замерли в воздухе, едва касаясь моих бедер, но не отталкивая. Это была опасная игра, и он явно решил принять в ней участие, превращая мою спальню в поле для самого интимного психологического поединка в нашей жизни. — И что дальше, Сузуне? Ты заперла меня в своей крепости. Ты сидишь на мне, контролируя каждое мое движение. Но готова ли ты к последствиям того, что случится, если я перестану сопротивляться? Я почувствовала, как по позвоночнику пробежал электрический разряд. Его дыхание обжигало мою кожу, а близость была настолько запредельной, что я видела каждую золотистую искру в его глазах. — Ты всегда говорила, что хочешь превзойти меня, — продолжал он, и его ладони наконец уверенно легли на мою талию, слегка сжимая её. — Сейчас у тебя есть шанс. Но понимаешь ли ты, что в этой игре нет правил? Если ты не отпустишь меня в ближайшие тридцать секунд, мой обратный путь будет отрезан окончательно. Ты действительно готова разрушить тот хрупкий порядок, который мы выстраивали годами, ради одной ночи с «призраком»? Я наклонилась еще ниже, так что мои губы почти коснулись его мочки уха. Алкоголь притуплял страх, но обострял каждое прикосновение до предела. — Порядок слишком скучен, Киётака-кун, — прошептала я, чувствуя, как его руки медленно скользят вверх по моей спине, заставляя меня невольно выгнуться навстречу его теплу. — Я слишком долго жила согласно твоему плану. Сегодня я хочу написать свой собственный сценарий. И мне плевать, какой будет цена. — Твое сердце бьется слишком быстро для обычного блефа, — его голос теперь звучал у самого моего горла, и я почувствовала, как он слегка приподнял голову, сокращая последние миллиметры между нами. — Твои зрачки расширены, а дыхание сбито. Это не просто алкоголь, Сузуне. Это желание, которое ты подавляла слишком долго. Если я сейчас сделаю то, что ты хочешь, ты уже никогда не сможешь смотреть на меня просто как на старого знакомого. Он сделал паузу, и его ладонь мягко переместилась на затылок, запуская пальцы в мои волосы и слегка оттягивая их назад, заставляя меня смотреть ему прямо в глаза. В этом жесте было столько же нежности, сколько и скрытого доминирования. — Ну же, президент Хорикита. Сделайте свой ход. Покажите мне, что за этими стенами из логики и амбиций скрывается женщина, способная заставить меня забыть о времени. Или вы просто играете в храбрую девушку, зная, что я всегда могу уйти? Я не ответила словами. Вместо этого я просто подалась вперед, окончательно стирая границы между нами и позволяя тишине комнаты заполниться тяжелым, прерывистым дыханием. Воздух между нами буквально искрился от напряжения, и было ясно, что эта ночь уже никогда не станет просто воспоминанием о пьяной встрече. Киётака-кун на мгновение замер, словно внутри него происходила титаническая борьба между привычным холодным рассудком и чем-то первобытным, что я сумела пробудить своим безрассудством. Его ладони, до этого лишь изучающе лежавшие на моей талии, вдруг сжались с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Вместо того чтобы попытаться высвободиться, он резко приподнялся, сокращая расстояние между нами до нуля, и его руки сомкнулись у меня на спине в мощном, почти сокрушительном объятии. Я почувствовала, как он вжался лицом в изгиб моей шеи, и этот жест был полон такого отчаяния и признания, каких я никогда не ожидала от «шедевра» Белой комнаты. — Ты победила, Сузуне, — его шепот, горячий и прерывистый, обжег мою кожу. — Твоя иррациональность оказалась сильнее всех моих планов. Признаю свое полное поражение перед тобой. Он чуть отстранился, чтобы видеть мое лицо, но не отпустил, продолжая удерживать меня в этом плену тепла и близости. Его взгляд больше не был холодным зеркалом — в нем полыхал настоящий, живой огонь, который он больше не пытался гасить. — К черту все это, — прошептал он мне прямо в губы, и я почувствовала, как его рука скользнула по моему позвоночнику, заставляя меня мелко дрожать от предвкушения. — Если ты хочешь увидеть, что скрывается за маской, которую я носил всю жизнь… я покажу тебе. Но учти: после этой ночи пути назад не будет. Я заберу тебя с собой в этот хаос, и ты уже никогда не сможешь стать прежней. Его пальцы нежно, но властно коснулись моего подбородка, заставляя меня затаить дыхание. — Ты всё еще хочешь этого, Сузуне? — его шепот стал совсем тихим, вибрирующим от напряжения. — Хочешь узнать, на что способен человек, который лишен чувств, но который только что нашел свое единственное исключение в тебе? Я лишь крепче сжала его плечи, чувствуя, как мир вокруг окончательно растворяется в этом безумном ритме наших сердец и смущенно кивнула на этот вопрос. Его губы коснулись моих — сначала осторожно, словно пробуя на вкус мою решимость, а затем с той самой сокрушительной страстью, которую он подавлял долгие годы. Это не был поцелуй старых знакомых; это была вспышка сверхновой, уничтожающая всё старое и создающая нечто совершенно новое и пугающее. Киётака-кун медленно перехватил инициативу, заставляя меня откинуться назад на подушки, и теперь уже он нависал надо мной, блокируя любую возможность для отступления. Его движения стали уверенными и лишенными всяких сомнений. — Боже, ты как всегда такой тормоз, Киётака-кун. Раз уж я дала свое согласие, сделай это уже наконец. Ты хоть знаешь сколько лет я ждала этого момента?! Я не позволю себе отступить сейчас, когда главное блюдо всей моей жизни прямо передо мной! Киётака-кун окончательно отбросил роль стороннего наблюдателя. Его движения стали плавными и уверенными, лишенными той механической точности, к которой я привыкла. Теперь в каждом его жесте читалась живая, пульсирующая страсть, которую он так долго прятал глубоко внутри. Он медленно перехватил мои запястья, прижимая их к подушке над моей головой, но сделал это так нежно, что я почувствовала не силу, а бесконечную преданность. — Как скажешь, Сузуне, но учти…, — прошептал он, и его губы скользнули по моей скуле к самому уху. — Теперь я не остановлюсь, пока не изучу каждую грань той любви, о которой ты кричала мне в лицо. Я чувствовала, как пуговицы его рубашки поддаются моим дрожащим пальцам, а тепло его кожи обжигает мои ладони. В комнате стало невыносимо жарко, и воздух, казалось, превратился в густой электрический туман. Киётака-кун навис надо мной, закрывая собой весь мир, и в его глазах я видела не холодный аналитический взгляд, а отражение своего собственного желания. Он наклонился, и наш поцелуй стал глубоким, отчаянным, стирающим границы между прошлым и будущим. Его ладонь медленно скользнула по изгибу моего бедра, заставляя меня забыть о том, как дышать. В этот момент не было ни Белой комнаты, ни политики, ни долгих лет разлуки — была только эта комната, залитая приглушенным светом, и двое людей, которые наконец-то позволили себе быть просто мужчиной и женщиной. Мир за окном продолжал жить своей жизнью, но в этой тишине, нарушаемой лишь нашим прерывистым дыханием и шорохом одежды, рождалось нечто такое, что нельзя было измерить или просчитать. Я закрыла глаза, окончательно растворяясь в его объятиях, зная, что эта ночь станет точкой невозврата для нас обоих.