Проект: Обычный день

Солнечный луч, наглый и обжигающе яркий, бесцеремонно пробрался сквозь щель в шторах и впился мне в веки. Я поморщилась, пытаясь уйти глубже в подушку, но голову тут же пронзила тупая, пульсирующая боль — закономерная расплата за вчерашнюю несдержанность и то количество саке, которое было выпито в компании Кушиды-сан и Ибуки-сан. Мой разум, обычно работающий как швейцарские часы, сейчас напоминал разбитый механизм, пытающийся собрать воедино осколки вчерашнего вечера. Я отчетливо помнила атмосферу того кафе, едкие подколки Кушиды-сан и вечное недовольство на лице Ибуки-сан, но всё это меркло перед тем всепоглощающим чувством, которое я, наконец, позволила себе признать. «Точка невозврата» — это название пульсировало в висках. Я ведь действительно это сделала: сорвала с себя маску ледяного безразличия, которую строила годами, и признала перед самой собой и, что еще хуже, перед этими двумя, что моя жизнь последние четыре года была лишь тенью, ожиданием одного единственного человека. Весь вечер мне казалось, что Киётака-кун был где-то на периферии моего зрения, его присутствие ощущалось кожей, словно электрический разряд в воздухе. Я списывала это на галлюцинации, на отчаяние, на алкоголь, который размыл границы между реальностью и моими сокровенными желаниями. Логика подсказывала мне, что после того, как я покинула кафе, я должна была оказаться в своей пустой, холодной квартире, чтобы в одиночестве справляться с последствиями своего эмоционального краха. Я пыталась восстановить последовательность действий: такси, ключи в замке, темнота прихожей… Но в эти воспоминания настойчиво вплеталось нечто чужеродное. Тепло чужих рук, носящих меня по всей квартире, знакомый запах, который невозможно спутать ни с чем другим, и голос — спокойный, лишенный лишних интонаций, но такой необходимый. Неужели мой разум настолько истосковался по нему, что создал настолько детальную иллюзию? Я размышляла о том, как опасно позволять чувствам брать верх над рациональностью, ведь теперь Кушида-сан обладает рычагом давления, который может разрушить мою карьеру и репутацию. Однако, странное дело: эта мысль, которая раньше привела бы меня в ужас, сейчас казалась второстепенной. Всё моё существо было сосредоточено на странном ощущении реальности происходящего здесь и сейчас. Я попыталась потянуться, надеясь, что движение прояснит мысли, но замерла, почувствовав необычное, обжигающее тепло, исходящее откуда-то справа. Это не было теплом нагретой солнцем постели — это было живое, пульсирующее тепло другого человеческого тела. Сердце пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой, отдаваясь грохотом в ушах. Моя рука, наполовину скрытая под тяжелым одеялом, осторожно скользнула в сторону и наткнулась на гладкую, твердую кожу. В этот момент время словно зациклилось. Тысячи сценариев пронеслись в моей голове: от абсурдных до пугающих. Но был лишь один, в который я боялась верить больше всего, потому что он означал, что мир, каким я его знала, перестал существовать. Медленно, преодолевая сопротивление собственного страха и немеющих мышц, я повернула голову. На соседней подушке, всего в нескольких сантиметрах от моего лица, лежал он. Киётака-кун. Его глаза были закрыты, пряди каштановых волос беспорядочно рассыпались по лбу, скрывая ту самую непроницаемую глубину его взгляда. В мягком утреннем свете он выглядел… обезоруживающе. Без своей привычной маски идеального инструмента, без холодного атмосферы, которая всегда окружала его, он казался просто молодым человеком. Почти уязвимым. — Стоп… Погодите-ка! Шок ударил в голову сильнее любого похмелья, заставляя меня резко приподняться на локте. Одеяло соскользнуло вниз, и холодный воздух коснулся моих обнаженных плеч, вызывая мгновенную дрожь. В этот момент осознание событий прошлой ночи обрушилось на меня сокрушительной лавиной. Под одеялом на мне не было ничего. Взгляд заметался по комнате, фиксируя неопровержимые улики: моё платье, в котором я была в кафе, небрежно брошенное на кресло, и его рубашка, сиротливо лежащая на полу у изножья кровати. — Нет… — выдохнула я, прикрыв рот ладонью, боясь, что звук моего голоса разрушит это видение. В памяти вспыхнули рваные, но пугающе отчетливые кадры: как он вносит меня в квартиру, как я, окончательно потеряв контроль над собой, цепляюсь за его руку, требуя доказательств того, что он настоящий. Его руки на моих запястьях — жесткие, но одновременно невероятно нежные. Жар его дыхания у моего уха и его слова о том, что он не остановится, пока не изучит каждую грань моей любви. Мы действительно… Мы сделали это. Я смотрела на него, и внутри меня бушевал шторм из стыда, восторга и абсолютного непонимания того, как вести себя дальше. Та Сузуне, которая стремилась к вершинам власти, сейчас готова была исчезнуть, лишь бы это мгновение тишины длилось вечно. Точка невозврата была пройдена не в кафе и не во дворце. Она была пройдена здесь, в этой постели, когда я позволила ему увидеть себя настоящую, лишенную всех защитных барьеров. И теперь, глядя на спящего Киётаку-куна, я понимала — обратного пути нет. Моя жизнь больше никогда не будет прежней, и, как ни странно, это было самое правильное чувство в мире. Я сидела, вцепившись в край одеяла так сильно, что костяшки пальцев побелели. В голове, словно в заевшем проекторе, прокручивались кадры вчерашней ночи, и каждый новый фрагмент заставлял меня желать немедленной аннигиляции. Сузуне Хорикита, серьезный государственный служащий, которая еще вчера днем рассуждала о бюджетах и реформах, ночью превратилась в некое подобие стихийного бедствия. Я вспомнила, как едва сняла с него одежду, не дала ему сказать ни слова, буквально заткнув его поцелуем, в котором было больше агрессии, чем нежности. Я помнила, как тянула его за собой, и как мои руки — обычно такие точные и выверенные — с какой-то жадной поспешностью избавлялись от его одежды. Я вела себя так, будто он был единственным спасательным кругом в океане моего четырехлетнего одиночества, и я боялась, что если отпущу его хотя бы на секунду, он снова растворится в тумане Белой комнаты. — Нет… Только не говорите мне, что я… Глядя на его оголившееся плечо, я увидела… След от укуса! Боже, я же действительно его покусала… На его плече, прямо над ключицей, отчетливо алел след от моих зубов. Я зажмурилась, чувствуя, как лицо обжигает нестерпимый жар. — По-моему, ты слишком строго себя судишь, Сузуне. Хотя твое лицо сейчас выражает такую гамму эмоций, что я бы посоветовал тебе не играть в покер ближайшие пару лет. Голос Киётаки-куна прозвучал совсем рядом — тихий, сонный и непривычно мягкий. Я вздрогнула и обернулась. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на меня. В его глазах не было того холодного блеска, который я привыкла видеть. Вместо этого там плескалось какое-то ленивое, почти домашнее спокойствие. — Доброе утро, — он едва заметно улыбнулся одними уголками губ. — Должен сказать, ты меня вчера удивила. Я всегда знал, что у тебя сильный характер, но не подозревал, что ты можешь быть настолько… решительной. В какой-то момент мне показалось, что ты решила меня просто съесть, чтобы я больше никуда не смог сбежать. Знаешь, это было даже немного лестно, хоть и местами травмоопасно. Мои щеки вспыхнули с новой силой. Весь мой накопленный годами самоконтроль позорно капитулировал перед этим простым «лестно». — Замолчи! — выпалила я, пытаясь вернуть себе маску строгости, хотя понимала, что сидеть голой под одеялом и пытаться командовать было провальной затеей. — Ты… что ты вообще здесь делаешь? Почему ты не ушел? Это же верх неприличия — оставаться в квартире женщины в таком… виде! Ты воспользовался тем, что я была не в себе после общения с Кушидой-сан и Ибукой-сан! Если бы ты был джентльменом, ты бы просто оставил записку и ушел! Я хотела продолжить тираду, обвинить его во всех смертных грехах, но слова застряли в горле. В памяти вспыхнул момент, как он пытался донести меня до кровати, а я, вцепившись в его рубашку, кричала, что если он уйдет, я найду его даже на дне океана и лично придушу. Инициатива была моей от первого до последнего вздоха. Киётака-кун чуть приподнялся, и одеяло сползло к его поясу. Он провел пальцами по следу от укуса на своем плече и перевел взгляд на меня. — Воспользовался? Сузуне, когда ты прижала меня к стене и заявила, что четыре года ожидания дают тебе право делать со мной всё, что угодно, у меня было не так много вариантов. К тому же, я не робот. И когда женщина, которую я… — он на секунду запнулся, и его взгляд стал серьезнее, — которую я так долго не видел, говорит мне такие вещи, уйти было бы самым глупым поступком в моей жизни. Я отвела взгляд, чувствуя, как гнев сменяется странной, щемящей нежностью. — Ты невыносим, Киётака-кун, — пробормотала я, кусая губу. — Ты специально запомнил самые постыдные моменты, чтобы издеваться надо мной всё утро? — Не только утро, — в его голосе снова послышались смешинки. — Я планирую помнить это очень долго. Но не как «постыдный момент», а как доказательство того, что ты наконец-то перестала со мной сражаться. Кстати, ты была очень убедительна, когда говорила, что любишь меня. Или это тоже было «побочным эффектом» саке? Я посмотрела на него в упор, готовая съязвить что-то в ответ, но увидела, как он смотрит на меня — открыто и почти тепло. Вся моя агрессия испарилась, оставив только усталость и тихое, глубокое осознание: он здесь. Он правда здесь. Слушать его спокойные, почти ласковые подколы становилось невыносимо. Моё самолюбие, взращенное годами дисциплины, сейчас кровоточило не меньше, чем его искусанное плечо. Я чувствовала, что если не предприму что-то прямо сейчас, он так и будет препарировать мой позор до самого вечера. — Ты… ты просто невыносимый, наглый, самоуверенный… Я задохнулась от возмущения, пытаясь подобрать достойное определение, и, не выдержав, резко замахнулась, чтобы отвесить ему звонкую пощечину. Это было ошибкой. Стоило мне резко податься вперед и напрячь мышцы, как всё тело пронзила такая острая, парализующая боль в бедрах, что у меня потемнело в глазах. Ноги словно налились свинцом, а мышцы отозвались протестующим стоном, заставляя меня охнуть и бессильно повалиться обратно на подушки. — Ох… — я прижала ладонь к лицу, чувствуя себя окончательно разгромленной. — Киётака-кун… ты совсем не умеешь сдерживаться, верно? Мог бы быть и поаккуратнее. Ты здесь тоже явно переборщил, учитывая, что я… я всё-таки не из Белой комнаты! Ух, мои бедра. Бедные мои бедра! Какого черта, он у тебя настолько огромный?! Ты меня насквозь пробить, что ли хотел?!.. Ай, мои бедра! Я надеялась, что это замечание заставит его хоть немного смутиться или хотя бы извиниться, но Киётака-кун лишь приподнял бровь. Его взгляд на мгновение скользнул по моему одеялу, а затем он сделал нечто совершенно неожиданное. Он медленно сел, обхватил себя руками за плечи, словно пытаясь защититься, и, чуть сжавшись, посмотрел на меня снизу вверх. Когда он заговорил, его голос изменился — он стал тихим, жалобным, почти девичьим, с такой поразительной ноткой невинности, что я на секунду лишилась дара речи. — Сузуне, как ты можешь говорить такое? — произнес он, и в его глазах блеснула наигранная обида. — Вообще-то, это я должен жаловаться на жестокое обращение. Всю прошлую ночь ты пользовалась моим телом с таким энтузиазмом, будто я был твоей личной секс-игрушкой, купленной по случаю большой распродажи. Он шмыгнул носом, продолжая свою маленькую театральную постановку, от которой у меня челюсть едва не встретилась с полом. — Если честно, в какой-то момент я всерьез почувствовал себя жертвой изнасилования в руках ненасытной девушки. У меня не было ни единого шанса на спасение. Ты была так… убедительна в своих требованиях «продолжать и не останавливаться», что я просто побоялся тебе отказывать. Такое отношения к такому ранимому существу, как я, уголовно наказуемо вообще-то. Я смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Моё лицо, казалось, достигло предела возможной температуры и теперь было готово начать плавиться. Этот человек… этот гениальный стратег и лучший выпускник самой суровой школы в мире… он только что изобразил жертву моего темперамента? — Ах, ты без эмоциональный придурок! — я схватила ближайшую маленькую подушку и, несмотря на боль в теле, с силой запустила её в его невозмутимое лицо. — Замолчи немедленно! Как ты можешь нести такую чушь с таким серьезным видом?! Киётака-кун легко поймал подушку одной рукой, и на его губах снова появилась та самая живая, человеческая улыбка, которую я видела так редко. — Просто констатирую факты, Сузуне. Но если тебе от этого станет легче, то я готов простить своего «агрессора». При условии, что на завтрак будет что-то съедобное. Хищники ведь должны кормить свою добычу, верно? Я только открыла рот, чтобы ответить на его нелепую шутку про «жертву», как тишину спальни разрезал резкий, бодрый звук уведомления. Мой телефон, брошенный вчера на тумбочку, засветился, словно детонатор. Я замерла, и в груди неприятно кольнуло. В министерстве меня учили, что информация — это самое мощное оружие, и сейчас я чувствовала, что по мне только что произвели прицельный залп. Дрожащими пальцами я взяла телефон. Сообщение от Кушиды-сан. «Доброе утро, Хорикита-сан! Надеюсь, тело не слишком болит? Ты вчера была такой… откровенной в кафе. Мы с Ибуки-сан до сих пор под впечатлением от твоей пламенной речи о “насыщении” и “наверстывании упущенного”. Кстати, ты так внезапно исчезла с Аянокоджи-куном… Расскажешь потом, как прошло ваше “индивидуальное занятие”? Уверена, твой имидж строгой начальницы заиграет новыми красками, если коллеги узнают, какая ты на самом деле горячая штучка! Целую!» Телефон выпал из моих рук, глухо ударившись о мягкий ворс ковра. Перед глазами всё поплыло. Мой имидж — безупречный, выстраиваемый годами кирпичик за кирпичиком, — только что превратился в груду мусора. — Это конец. Киётака-кун, ты слышишь? Это звук того, как моя жизнь разваливается на куски, словно карточный домик, который переехал грузовик. Я медленно повернулась к нему, и мой взгляд, должно быть, был полон того самого экзистенциального ужаса, который испытывают люди перед лицом неминуемой катастрофы. — Она знает. Она всё поняла. Кушида-сан не просто догадывается, она уже, вероятно, составила график моих репродуктивных планов на ближайшую пятилетку! — мой голос сорвался на высокий, почти истерический тон. — Ты понимаешь, что это значит? Если она проговорится хотя бы одному человеку в министерстве, завтра на совещании на меня будут смотреть не как на перспективного политика, а как на… на женщину, которая «насыщается» в свободное от работы время! Я обхватила голову руками, чувствуя, как паника окончательно берет верх над рассудком. — Весь мой авторитет… Вся моя строгость… Всё это было лишь фасадом, который ты обрушил за одну ночь! — я посмотрела на Киётаку-куна, ища в нём хоть каплю сочувствия, но видела лишь его привычное, невозмутимое спокойствие. — Киётака-кун, сделай что-нибудь! Ты же можешь взломать её телефон? Стереть её память? Или, может быть, у тебя завалялась какая-нибудь сыворотка забвения из Белой комнаты? Я вцепилась в край одеяла, раскачиваясь из стороны в сторону. — Я больше не смогу войти в здание правительства с гордо поднятой головой. Я буду видеть в каждом взгляде охранника намек на вчерашнее саке и это платье… Боже мой, моё платье до сих пор валяется на полу! Это же вещественное доказательство моего грехопадения! Киётака-кун спокойно поднял мой телефон, прочитал сообщение и вернул его на тумбочку с таким видом, будто это была обычная рассылка спама. — Моя дорогая Сузуне, ты сильно преувеличиваешь. Хоть Кушида любит играть на нервах, но она не дура. Ей гораздо выгоднее иметь в союзниках «горячую штучку» из министерства, чем разрушать твою карьеру ради минутной забавы. К тому же, разве твой имидж не заключался в том, чтобы всегда добиваться поставленных целей? Считай, что вчера ты просто закрыла один очень старый и очень важный проект. И, судя по твоим нынешним жалобам на мышцы бедер, проект был выполнен с перевыполнением плана. Я уставилась на него, задыхаясь от возмущения. — Проект?! Ты называешь… «ЭТО» проектом?! — я схватила подушку, намереваясь закончить то, что не удалось минуту назад, но резкая боль в бедрах снова заставила меня вскрикнуть и бессильно повалиться обратно. — Ты невыносим. Ты просто чудовище без сердца, Киётака-кун. И самое ужасное во всём этом то, что я… что я всё равно не могу заставить себя тебя выгнать. Моя репутация в руинах, а я думаю о том, что мне подать тебе на завтрак. Я продолжала сидеть, глядя в экран телефона, который в моих глазах превратился в детонатор, способный подорвать основы моей карьеры. Паника накатывала волнами: я уже видела, как завтра на летучке в министерстве Кушида-сан «случайно» роняет фразу о том, как хорошо Сузуне-тян умеет «насыщаться» проектами в нерабочее время. — Всё, — я швырнула телефон на одеяло. — Я увольняюсь. Перееду на Хоккайдо, заведу ферму с альпаками. К счастью, у них нет социальных сетей и они не знают, кто такая Кушида Кикё. — На Хоккайдо сейчас холодно, — заметил Киётака-кун, совершенно игнорируя мой экзистенциальный кризис. Он взял мой телефон и внимательно перечитал сообщение. — И альпаки требуют много ухода. К тому же, убегать сейчас значит признать полное поражение. Если хочешь победить, то контратакуй ее. Я посмотрела на него так, будто он предложил мне прыгнуть с крыши без парашюта. — Какая контратака?! Киётака-кун, она держит меня за горло! Одно её слово и мой имидж «ледяной королевы» превратится в мем. — Ошибаешься. Кушида ждет, что ты начнешь оправдываться или просить её о молчании. Это даст ей власть и еще один рычаг манипуляции над тобой. Вместо этого ты должна ответить ей так, чтобы она поняла, что ты не боишься и что именно ты контролируешь ситуацию. Дай мне телефон. — Что ты собираешься делать? — я настороженно прищурилась, но телефон не отобрала. — Напишем ей «профессиональный» ответ, — в его голосе проскользнула та самая расчетливая уверенность, которая когда-то заставляла меня в Кодо Икусей замирать от предвкушения. — Пиши под мою диктовку. Я нехотя разблокировала экран, открыла чат и приготовилась записывать. — «Доброе утро, Кушида-сан». — Слишком официально, — буркнула я, но напечатала. — «Благодарю за беспокойство о моем самочувствии. Рада, что вчерашний вечер в кафе помог нам прояснить некоторые важные вопросы. Что касается Киётаки-куна, то наше “индивидуальное занятие” действительно оказалось крайне продуктивным для обеих сторон. Мы достигли полного взаимопонимания по ряду стратегических пунктов. Надеюсь, ты и Ибуки-сан тоже провели время с пользой. Буду рада обсудить рабочие моменты в понедельник. Хороших выходных». Я замерла, глядя на текст. Каждое слово было правдой, но в контексте того, что мы сейчас находились в одной постели, это выглядело как изощренное издевательство. — Ты с ума сошел? — я вскинула голову. — «Стратегические пункты»? «Продуктивно для обеих сторон»? Она же прочитает это между строк и просто лопнет от смеха! Это звучит так, будто я составила отчет нашей… ночи! — Именно. В этом и есть смысл. Ты подтверждаешь факт, но делаешь это на своем поле, используя свой язык. Если она попытается использовать это против тебя, ты всегда сможешь сказать, что речь шла о нашем политическом союзе. А то, что она увидела в этом что-то другое лишь плод её испорченного воображения. Ты лишаешь её главного оружия в виде тайны. Когда тайна становится «явной», она перестает быть интересной. В этом вся суть. Я еще раз перечитала сообщение. Это было безумно. Это было возмутительно. Это было… абсолютно в стиле Аянокоджи Киётаки. Прямо как и тогда, он все такой же невероятный. С тяжелым вздохом я нажала кнопку «Отправить». Мгновение — и статус сменился на «Прочитано». — Теперь жди, — спокойно сказал он, откидываясь на подушки. Не прошло и десяти секунд, как телефон завибрировал. «Ого… Стратегические пункты, значит? Хорикита-сан, ты превзошла саму себя. Ладно-ладно, не буду отвлекать вас от “подписания финальных соглашений”. Передай Аянокоджи-куну, что он мастер своего дела раз сумел так быстро превратить тебя в дипломата… или в кого-то поинтереснее. Увидимся!» Я медленно выдохнула, чувствуя, как напряжение в плечах немного спадает, хотя лицо всё еще горело. — Кажется… она отступила? — Похоже она оценила ход. А теперь, когда дипломатический кризис миновал, может, мы всё-таки перейдем к вопросу завтрака? Хищникам нужны калории, чтобы поддерживать имидж, не так ли? Я со стоном накрыла голову подушкой. — Киётака-кун, я тебя ненавижу. — Я знаю… Ты говорила это примерно пять раз между двумя и четырьмя часами ночи. Сразу после того, как говорила, что любишь. Наконец, осознав, что сидеть под одеялом вечно не получится, я предприняла героическую попытку встать. Боль в мышцах никуда не делась, но теперь к ней прибавилось странное чувство непривычной легкости в груди. Я накинула свой шелковый халат, стараясь не смотреть на Киётаку-куна, и побрела в сторону ванной, надеясь, что прохладная вода поможет мне вернуть хотя бы подобие должностного лица. Я стояла перед зеркалом, рассматривая свои припухшие губы и растрепанные волосы, когда дверь тихо открылась. В узком проеме показался Киётака-кун. Он был по пояс обнажен, и в ярком свете ламп его торс выглядел как ожившая античная статуя — совершенные линии мышц, за которыми скрывалась сокрушительная сила. След от моего укуса на его плече теперь казался еще более отчетливым, и я поспешно отвела взгляд, чувствуя, как краска снова заливает шею. — Ты не против, если я присоединюсь? — спросил он своим обычным ровным голосом, будто мы каждое утро чистили зубы вместе. Я лишь неопределенно кивнула, вцепившись в край раковины. Он подошел и встал рядом. В тесном пространстве ванной комнаты его присутствие ощущалось особенно остро: запах его кожи, тепло, исходящее от него, и наши отражения в зеркале, которые выглядели пугающе… правильно. Словно мы всегда были частью этой картины. К моему удивлению, он достал из небольшой сумки, которую принес с собой, новенькую зубную щетку и тюбик пасты. — Подожди, — я нахмурилась, наблюдая, как он деловито выдавливает пасту. — Откуда у тебя всё это? Ты что, заранее планировал остаться у меня и прихватил принадлежности для личной гигиены? Киётака-кун взглянул на меня через зеркало. Его взгляд был спокойным, но в глубине зрачков промелькнуло нечто, похожее на горькую усмешку. — После того как я покинул стены Белой комнаты, я усвоил один важный урок: ты никогда не знаешь, где окажешься в следующие пять минут и сможешь ли вернуться обратно. Поэтому я всегда ношу с собой в сумке необходимый минимум на первое время. Привычка, продиктованная необходимостью и быть готовым к любому сценарию. Его слова на мгновение заставили меня забыть о смущении. За этой простой фразой скрывалась вся тяжесть его жизни. Жизни человека, у которого никогда не было настоящего дома, места, где можно было бы просто оставить зубную щетку в стаканчике. — Понятно… — тихо ответила я, ощущая внезапный укол жалости, смешанный с уважением. Мы начали чистить зубы одновременно. В тишине раздавался лишь мерный звук щеток. Я старалась сосредоточиться на процессе, но мои глаза то и дело предательски соскальзывали на его отражение. Видеть, как этот «идеальный инструмент» в одних только домашних брюках, с голым торсом и пастой на губах, занимается таким обыденным делом, было… странно. В какой-то момент наши локти столкнулись. Я вздрогнула и чуть не выронила свою щетку, а Киётака-кун, заметив мою неловкость, лишь слегка подвинулся, давая мне больше места, но при этом его плечо всё равно продолжало касаться моего. — Ты слишком напряжена, — произнес он с набитым ртом, не отрываясь от зеркала. — Если ты будешь так сильно сжимать щетку, ты просто сотрешь эмаль. Расслабься. Худшее на сегодня уже произошло. Теперь это просто утро. Я сердито фыркнула, пытаясь прополоскать рот. — Легко тебе говорить. Это не у тебя репутация «ледяной леди», которая рухнула за одну ночь. И не ты сейчас стоишь рядом с… с… — С кем? — он выплюнул пасту и повернулся ко мне, вытирая губы полотенцем. — С человеком, который знает о тебе больше, чем кто-либо другой? Или с тем, кого ты вчера пообещала придушить, если он снова исчезнет? Я замерла с полотенцем в руках, глядя на его обнаженную грудь, где всё еще виднелись следы моих ногтей. Неловкость быта внезапно сменилась чем-то более глубоким, интимным пониманием того, что между нами больше нет секретов. Ни в политике, ни в этой ванной. — С невыносимым Киётакой-куном, — наконец выдавила я, пытаясь скрыть улыбку за полотенцем. — Который даже в ванной умудряется читать мне лекции. — Это тоже часть моего «стратегического плана». Пока мы стояли плечом к плечу, и ритмичный звук щеток был единственным, что нарушало утреннюю тишину, я не выдержала. Сделав вид, что крайне увлечена процессом чистки дальних зубов, я скосила глаза в сторону, надеясь, что периферийное зрение позволит мне провести «инспекцию» незамеченной. (Примечание автора: Тут, к сожалению, нельзя загрузить иллюстрацию как на ватпаде, так что можете перейти по ссылке и самим взглянуть на объект «инспекции» Сузуне:) Он изменился. За те четыре года, что его не было рядом, Киётака-кун перестал быть просто одаренным подростком. Он стал выше — теперь в нём было не меньше 184 сантиметров, и рядом с ним я чувствовала себя непривычно миниатюрной. Но дело было не только в росте. Его тело, которое и в школе Кодо Икусей казалось мне верхом совершенства, теперь выглядело пугающе функциональным. Мускулатура стала более плотной, рельефной, словно каждый миллиметр его кожи скрывал в себе сжатую пружину, готовую распрямиться в любой момент. В свете ламп его торс казался высеченным из камня, и я невольно задалась вопросом: через какой ад ему пришлось пройти в Белой комнате за эти годы, чтобы довести себя до такого состояния? (Примечание автора: На данный момент рост Сузуне— 161 см, а рост Киётаки — 184 см, так что у нее есть полное право считать себя «миниатюрной Сузуне») Мой взгляд задержался на изгибе его плеча чуть дольше, чем следовало. Я засмотрелась на то, как перекатываются мышцы под кожей, когда он поднимает руку… и тут наши глаза встретились в зеркале. Киётака-кун не шевельнулся, но в его взгляде я прочла четкое понимание: меня поймали с поличным. Я тут же резко отвернулась к раковине, чувствуя, как лицо обдает жаром. Я начала лихорадочно полоскать рот, едва не захлебываясь водой, лишь бы скрыть своё замешательство. — Знаешь, Сузуне, — произнес он, спокойно вытирая лицо полотенцем, — у меня возникло странное чувство дежавю. Я выпрямилась, стараясь придать себе максимально невозмутимый вид, хотя моё сердце колотилось где-то в горле. — О чем ты говоришь, Киётака-кун? Твои чувства меня мало интересуют, особенно с утра. Он слегка повернулся ко мне, облокотившись на край ванны, и на его губах заиграла та самая едва уловимая, раздражающая улыбка. — Твоя привычка пристально изучать моё тело совсем не изменилась за эти годы. Сейчас ты смотрела на меня точно так же, как в тот день на первом году обучения, когда мы были в бассейне. Помнишь? Ты тогда пыталась найти во мне изъяны или подтверждение своим теориям, но в итоге просто… смотрела. Вижу, за четыре года в министерстве твои навыки маскировки не слишком продвинулись, если я до сих пор так легко считываю твои взгляды. — Это… это было чисто профессиональное наблюдение! — выпалила я, вскидывая подбородок и пытаясь перейти в контратаку. — Как государственный служащий, я обязана оценивать потенциальную физическую угрозу, исходящую от подозрительных лиц в моей квартире. К тому же, в бассейне я смотрела на тебя из чистого любопытства, как на редкий экспонат в музее. Не льсти себе, Киётака-кун, твои лишние сантиметры роста не делают тебя объектом моего восхищения! — Вот как? — он приподнял бровь. — «Редкий экспонат»? В таком случае, судя по тому, как долго ты задерживаешься в этом «музее», тебе стоит купить годовой абонемент. Я уже открыла рот, чтобы ответить на этот наглый выпад чем-то по-настоящему колким, но мой взгляд случайно упал на его бок, чуть ниже ребер. Там, среди идеальной глади мышц, выделялся след, который не был результатом тренировок. Мои слова застряли в горле. Я медленно протянула руку, почти касаясь его кожи, и мой голос внезапно потерял всю свою боевитость, став тихим и серьезным. — Этот шрам… Это ведь от Рьюена-куна? Мои пальцы продолжали медленно очерчивать контур шрама. В памяти всплыл тот оглушительный момент на острове, когда над лагерем взметнулся флаг. Королевский флаг. Символ абсолютной власти в том экзамене. И на его древке была не рука Аянокоджи Киётаки, а моя. — Ты проиграл тогда. Мы все знали, что ты — монстр, которого невозможно одолеть в лоб. Но пока ты сражался с Коэнджи-куном, тратя силы на его безумную энергию, я сделала то, чему ты сам меня учил. Я перестала играть в героя и начала использовать по-настоящему грязные методы. Я подняла взгляд на его отражение. Он слушал меня молча. — Чтобы заставить Коэнджи-куна действовать, мне пришлось пригрозить ему исключением Мэй-чан в случае нашего проигрыша. Это было жестоко, но эффективно. А Рьюен-кун… я просто дала ему то, чего он жаждал больше всего. Я обманула его, пообещав, что позволю ему сразиться с тобой один на один, если он возьмет на себя нейтрализацию Ичиносе-сан. Пока классы вязли в бесконечных стычках, я, оставшись в одиночку, просто прошла мимо всех за флагом. Я сделала паузу, ощущая тяжесть своих слов. — Именно помощь этого тирана и эгоизм Коэнджи-куна позволили мне проскользнуть к цели. В тот день наш класс стал классом А не потому, что мы были сильнее физически, а потому, что я смогла стравить и подчинить тех, кто ненавидел друг друга. Киётака-кун медленно выдохнул. Его рука накрыла мою ладонь, всё еще лежащую на его боку. — Ты права, Сузуне. Это был мой полный провал как стратега, — произнес он без тени горечи. — Я настолько сосредоточился на двух самых опасных фигурах на доске, что забыл: самый непредсказуемый игрок — это ты. — Значит, ты не злишься за ту ложь и за то, как я поступила с Мэй-чан? — Злиться? — Киётака-кун едва заметно улыбнулся. — Сузуне, если бы ты играла честно, ты бы не победила. Этот шрам — единственная вещь на моем теле, которой я по-настоящему горжусь. Потому что его косвенно поставила женщина, которая смогла меня переиграть. В ванной снова стало невыносимо жарко. Его голый торс, близость, тепло его руки на моей — всё это снова начало туманить мой разум, возвращая к событиям прошлой ночи. — Ты всё равно невыносим, — пробормотала я, упираясь ладонями в его грудь, чтобы сохранить хоть какую-то дистанцию. — Даже свое поражение ты умудряешься превратить в комплимент, от которого мне хочется тебя ударить. — Ударь, если это поможет тебе справиться с мышцами бедер. Но учти, если ты снова начнешь меня «изучать», мы рискуем опоздать на завтрак еще на пару часов. — Хватит с меня твоих «комплиментов»! — я резко вырвала свою руку и, схватив влажное полотенце, с силой шлепнула им по его мокрому плечу. — Это тебе за «хищницу», за «игрушку» и за то, что ты до сих пор стоишь тут полуголый и мешаешь мне сосредоточиться на гигиене! Киётака-кун даже не вздрогнул, лишь слегка приподнял бровь, глядя на покрасневший след от полотенца. — Твои атаки становятся всё более предсказуемыми. Видимо, утренний голод действительно снижает твою боеспособность. — Убирайся из ванной! — я указала на дверь, стараясь придать голосу властность, но вышло скорее жалобно. Когда он, наконец, вышел, я потратила еще десять минут, чтобы привести лицо в порядок. Холодная вода помогла убрать красноту со щек, но стоило мне выйти в коридор, как я столкнулась с новой проблемой. Киётака-кун стоял посреди моей гостиной в одних брюках. Его рубашка, пострадавшая от моего ночного «энтузиазма», сиротливо валялась на кресле. Глядя на оторванную пуговицу, я поняла, что в таком виде он не может не то что выйти на улицу, но даже просто находиться в приличном доме. — Тебе нужна другая одежда, — констатировала я, сложив руки на груди и стараясь смотреть исключительно ему в глаза, игнорируя рельефный торс. — Даже если у меня выходной, это не повод позволять тебе разгуливать по моей квартире в рваной ветоши. К тому же, если кто-то заглянет, мне будет сложно объяснить твой… деструктивный вид. — У меня есть сменная футболка в сумке, но она выглядит слишком неформально, — отозвался он. — У тебя есть другие предложения? Учитывая, что я пока не обзавелся гардеробом вне стен Белой комнаты, я полностью полагаюсь на твой вкус. Я замялась. Предложение было только одно, и оно вызывало во мне бурю смешанных чувств. Я подошла к шкафу в спальне и открыла дальнюю секцию, где под чехлом хранились вещи, которые я берегла как самую дорогую память. — Вот, — я достала классическую белую рубашку и темно-синий джемпер. — Это вещи моего брата. Нии-сан оставил их здесь в свой последний визит, чтобы у него всегда была смена, когда он заезжает ко мне. Думаю… по размеру должно подойти. Вы с ним теперь почти одного роста. Киётака-кун подошел ближе. Я видела, как изменилось его лицо, когда он коснулся ткани. Имя Манабу Хорикиты всегда было для него чем-то особенным — символом искреннего уважения. — Рубашка твоего брата? Он посмотрел на меня с легким сомнением. — Ты уверена? Это ведь… личное. — Если ты останешься в своей, это будет еще более «личное» объявление о том, чем мы занимались всю ночь, — отрезала я, скрывая за грубостью волнение. — К тому же, брат всегда считал тебя достойным человеком. Думаю, он бы предпочел видеть свою одежду на тебе, чем наблюдать, как ты позоришь мою квартиру своим оборванным видом. Киётака-кун кивнул и начал одеваться. Я не смогла удержаться и осталась стоять в дверях, наблюдая за этим процессом. Было что-то символичное и невыносимо интимное в том, как он застегивал пуговицы на рубашке Нии-сана. Когда он накинул джемпер и поправил воротник, я на секунду потеряла дар речи. Он выглядел… безупречно. Образ «подопытного из Белой комнаты» окончательно стерся, уступив место образу молодого мужчины, в котором чувствовалась порода и скрытая сила. Если бы не его специфический взгляд, я бы легко могла спутать его с Нии-саном. — Ну как? — спросил он, поворачиваясь ко мне. — Сносно, — соврала я, отводя взгляд. — По крайней мере, теперь ты похож на нормального человека, который просто зашел в гости, а не на беглеца. Идем на кухню. Если я не выпью кофе в ближайшие пять минут, я начну кусаться снова, и на этот раз шрамами ты не отделаешься. — Предупреждение принято, — Киётака-кун прошел мимо меня, намеренно задев моё плечо своим, и я снова почувствовала этот электрический разряд. — Надеюсь, кофе у тебя такой же крепкий, как твоя хватка на Королевском флаге в день нашей последней школьной битвы. На кухне воцарилась уютная, почти домашняя тишина, нарушаемая лишь мерным шипением сковороды. Я решила, что после бурной ночи и шокирующего утра нам обоим нужно что-то основательное, поэтому взялась за приготовление традиционного японского завтрака. Пока рис доходил в пароварке, я быстро обжарила кусочки лосося в глазури из мирина и соевого соуса, а затем принялась за тамагояки — пышный омлет, который требовал особой сосредоточенности. Киётака-кун сидел за столом, подперев голову рукой, и молча наблюдал за моими движениями. В джемпере Нии-сана он выглядел на удивление гармонично, словно этот предмет гардероба всегда принадлежал ему. — Знаешь, Сузуне, — тихо произнес он, когда я поставила перед ним поднос с дымящимся рисом, мисо-супом и рыбой. — Твои кулинарные навыки всегда меня поражали. Даже тогда, в школе, когда ты умудрилась за пару дней научить меня основам готовки. Это был своего рода подвиг — привить вкус к еде человеку, который привык воспринимать её как топливо. Я замерла с чайником в руках, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло от его похвалы. — Спасибо, Киётака-кун. Честно говоря, мне всегда казалось, что в те дни готовка была для тебя чем-то вроде хобби. Ты схватывал всё так быстро, что я порой забывала, что учу тебя с нуля. Мне казалось, тебе это просто нравится. — Нравилось? — он едва заметно улыбнулся, глядя на пар, поднимающийся от супа. — Скорее, это было первое занятие, результат которого я мог почувствовать на вкус. Но сейчас всё иначе. У меня нет программы тренировок, нет отчетов для Цукиширо или отца. Я свободен от всех обязанностей, и это… пугает больше, чем любое испытание в Белой комнате. Я села напротив, внимательно изучая его лицо. В его взгляде не было привычного расчета — только искреннее замешательство. — И что ты собираешься делать с этой свободой? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ободряюще. — У тебя нет работы, нет жилья, и ты даже не определился с направлением. Киётака-кун взял палочки и аккуратно разломил кусочек лосося. — В Белой комнате меня учили управлять государством, корпорациями и армиями. Но меня не учили самому главному: как жить завтрашним днем, если никто не сказал тебе, каким он должен быть. У меня есть ресурсы, есть знания, но нет искры. Пока что единственная точка на моей карте — это ты, Сузуне. Я отвела взгляд, делая вид, что крайне заинтересована своим чаем. — Это плохая стратегия, Киётака-кун. Ты не можешь строить жизнь вокруг одного человека. — Возможно, но для человека, который только что вышел на свет из полной темноты, логично следовать за единственным источником тепла, который он знает. Пока что я побуду твоим «безработным гостем». Попробую понять, каково это просыпаться потому, что выспался, а не потому, что сработал сигнал тревоги. — Ну, раз так, — я подняла на него глаза, и на моих губах сама собой появилась легкая улыбка, — для начала тебе придется мыть за собой посуду. Это твоя первая «обязанность» в свободном мире. — Справедливо, — Киётака-кун кивнул, принимаясь за еду. — Считай это моим первым шагом к социализации. Я смотрела на него через край своей чашки, и внутри меня боролись два чувства: привычное желание всё систематизировать и новое, пугающее своей иррациональностью стремление просто быть рядом. Киётака-кун выглядел непривычно расслабленным в джемпере моего брата, и эта домашняя обстановка на моей кухне казалась чем-то сюрреалистичным. — Раз уж сегодня мой законный выходной и у тебя нет никаких дел, то скажи честно: чего бы тебе хотелось? Не как части эксперимента, а просто… для себя? У нас есть целый день, который принадлежит только нам. Он отложил палочки и на мгновение задумался. В его глазах промелькнула та самая живая теплота, которую он раньше так тщательно скрывал. Раньше я бы подумала, что он анализирует варианты, но сейчас видела — он просто вспоминает свои старые, еще школьные мечты, которые тогда казались несбыточными. — Знаешь, в Белой комнате я прочитал тысячи книг о мире, но чтение о запахе моря или шуме толпы на фестивале — это не то же самое, что почувствовать это самому. Мне бы хотелось попробовать что-то совсем обычное. Например, сходить в кино на какой-нибудь глупый фильм, который не учит ни стратегии, ни философии. Или просто погулять в парке, не оглядываясь по сторонам в поисках камер слежения. Конечно, я все это делал на территории школы, но все же мне хочется хоть немного прочувствовать ту повседневную Японию, которую чувствует каждый свободный человек. Я слушала его, и моё сердце сжималось. Человек, способный просчитывать движения целых корпораций, мечтал о «глупом кино». Это было так просто и одновременно так несправедливо. — В школе я часто смотрел, как другие ребята покупают нездоровую пищу или просто стоят у витрин с видеоиграми, — продолжил он, чуть улыбнувшись. — Тогда я не мог себе этого позволить, потому что любая лишняя деталь могла нарушить мой план. А теперь… теперь у меня нет плана. Я бы хотел просто зайти в книжный магазин и выбрать книгу по обложке, которую невозможно было встретить в школьной библиотеке или в Белой комнате. И, возможно, съесть что-то совершенно вредное на улице. Я не выдержала и тихо рассмеялась, прикрыв рот ладонью. — Книгу по обложке? Киётака-кун, это самое нерациональное, что я от тебя слышала. Но… мне это нравится. Я встала из-за стола и подошла к раковине, чувствуя на себе его взгляд. В этом взгляде не было давления, только тихая признательность. — Твоя еда действительно была очень вкусной, Сузуне, — сказал он мне в спину. — И то, что ты до сих пор помнишь, как учила меня готовить… для меня это значит больше, чем ты думаешь. Тогда мне казалось, что это просто часть твоего плана по моему «приручению», но на самом деле это были единственные моменты, когда я чувствовал себя обычным человеком. Я обернулась, вытирая руки полотенцем. Его слова попали в самую цель. Мне всегда казалось, что это я была той, кто нуждался в нём, но сейчас я поняла: в те короткие часы на школьной кухне мы оба пытались сбежать от своих ролей. — Тогда решено, — я решительно кивнула. — Сначала мы пойдем в тот огромный книжный в центре, и ты выберешь самую бессмысленную книгу, которую найдешь. А потом… потом мы найдем самый плохой фильм в прокате. Это будет твой первый урок настоящей, бессистемной жизни. — Звучит как отличная стратегия, — ответил он, вставая из-за стола и забирая свою тарелку, чтобы, как и обещал, помыть её самому. Я смотрела на то, как Киётака-кун аккуратно ставит вымытую тарелку на сушилку. В его движениях всё еще чувствовалась та самая точность, к которой он привык, но теперь в них не было прежней спешки. Я решительно кивнула сама себе, понимая, что этот выход в город станет для нас обоих своего рода испытанием реальностью. Мне нужно было увидеть его не в стерильном зале дворца и не в моей спальне, а среди обычного шума токийских улиц.

***

— Идем. Мой гардероб не резиновый, а вещи брата, хоть и сидят на тебе отлично, не должны становиться твоей повседневной формой, — я направилась в прихожую, чувствуя, как внутри нарастает приятное волнение. Выход на улицу оказался ослепительным. Январское солнце, хоть и холодное, ярко отражалось от стеклянных витрин. Я невольно замедлила шаг, наблюдая за Киётакой-куном. Он шел рядом, и я видела, как он едва заметно сканирует пространство вокруг. Его взгляд больше не был холодным, как у хищника на охоте, скорее это было чистое, почти детское любопытство. Он вдыхал морозный воздух так, словно пытался запомнить его химический состав. Когда он заговорил, его голос звучал на удивление мягко, сливаясь с шумом проезжающих машин. — Этот город кажется мне намного громче, чем я помнил по школе. Столько запахов и звуков… В том месте всегда пахло только антисептиком и кондиционированным воздухом. Даже тишина там была какой-то искусственной. Я поправила шарф, стараясь не смотреть на него слишком пристально, но периферийным зрением продолжала фиксировать каждое его движение. В джемпере Нии-сана он выглядел как студент престижного вуза, и прохожие девушки то и дело бросали на него заинтересованные взгляды. Это вызывало у меня странное, колючее чувство собственности, которое я поспешила подавить. — Привыкай. Это и есть настоящая жизнь. Здесь никто не будет составлять для тебя графики посещения магазинов. Мы просто зайдем туда, где нам понравится одежда, и выберем то, что тебе удобно. Никаких нормативов и стандартов. Мы зашли в большой торговый центр. Киётака-кун остановился перед огромной витриной, где на манекенах были надеты простые повседневные вещи: джинсы, худи, тяжелые ботинки. Он долго рассматривал их, и я поняла, что для него выбор одежды — это не вопрос моды, а вопрос самоидентификации. Он больше не был «номером» или «инструментом», и теперь ему нужно было решить, как должен выглядеть человек по имени Аянокоджи Киётака. — Наверное, мне стоит взять что-то простое. Такое, чтобы я мог затеряться в толпе, если захочу. Но в то же время… мне нравится, как ощущается эта ткань, — он коснулся рукава своего нынешнего джемпера и посмотрел на меня с легкой, почти неуловимой улыбкой. Я почувствовала, как по коже пробежали мурашки. Его слова о том, что он хочет «затеряться», напомнили мне о том, как сильно он всегда стремился к спокойной жизни. Я подошла ближе, указывая на стойку с качественными пальто и базовыми вещами. В этот момент мне хотелось, чтобы он выбрал что-то, что подчеркивало бы его статус — не как выпускника Белой комнаты, а как мужчины, который стоит рядом со мной. — Попробуй вот это. Оно похоже по стилю на то, что ты носишь сейчас, но более… твоё. И перестань думать о маскировке. Сегодня тебе не от кого прятаться. Киётака-кун взял вешалку и направился к примерочной. Я осталась ждать снаружи, перебирая в голове сценарии нашего дня. В какой-то момент мне стало смешно: Хорикита Сузуне, лидер в министерстве, стоит и ждет парня у примерочной, как обычная влюбленная девчонка. Но, как ни странно, это осознание не вызывало у меня протеста. Напротив, это было самым правильным, что случалось со мной за последние четыре года и мне это очень нравится. — Хм… Может быть эта? Этот момент стал для меня очередным испытанием на прочность. Я стояла, прислонившись к колонне и делая вид, что изучаю ассортимент женских аксессуаров неподалеку, но всё моё внимание было приковано к плотной шторе примерочной. В голове всё еще крутились его слова о тишине и запахах. Я поймала себя на мысли, что хочу показать ему всё: каждый парк, каждую библиотеку, каждый вкус, который он пропустил. Это чувство — острое, защитное и одновременно нежное — окончательно утвердило во мне осознание: я люблю этого невыносимого человека. Люблю так сильно, что готова стать его проводником в этом шумном, хаотичном мире. Штора наконец отодвинулась, и я невольно задержала дыхание. Киётака-кун вышел, поправляя воротник темно-серого пальто строгого кроя, под которым была простая черная водолазка и темные брюки. Этот образ идеально подчеркивал его рост и ту самую мускулатуру, которую я так «тщательно» изучала утром. В этой одежде он выглядел не просто хорошо — он выглядел смертельно опасно для моего сердца. В нём больше не было того серого однообразия школьной формы или стерильности больничных халатов. Перед зеркалом стоял мужчина, который притягивал взгляды всех присутствующих в зале женщин, но смотрел он только на своё отражение, словно пытаясь привыкнуть к новому себе. — Как думаешь, это не слишком… официально? Мне непривычно чувствовать на себе столько слоев качественной ткани, — он повернулся ко мне, и я увидела, как он вопросительно приподнял бровь, ожидая моего вердикта. Я подошла ближе, стараясь сохранить остатки своего профессионального хладнокровия, хотя сердце предательски пропустило удар. Я сделала вид, что поправляю лацкан его пальто, лишь бы иметь повод коснуться ткани и почувствовать тепло его тела сквозь неё. Он был идеален — от кончиков аккуратно подстриженных волос до того, как пальто сидело в плечах. Мой взгляд невольно задержался на его лице, и я в очередной раз поразилась тому, как сильно он повзрослел. — Тебе очень идет, Киётака-кун. Это подчеркивает твою… индивидуальность, — я поспешно отступила на шаг, боясь, что он услышит, как бешено колотится моё сердце. — В этом нет ничего официального, просто качественная база. Ты выглядишь как человек, который знает себе цену, а не как тот, кто пытается слиться со стеной. Он еще раз посмотрел на себя в зеркало, и на его губах промелькнула тень удовлетворения. Я видела, как он расправил плечи, принимая этот новый облик. Для него это было чем-то большим, чем просто смена гардероба; это был первый манифест его личной свободы. Я поняла, что готова покупать ему сотни пальто и джемперов, лишь бы видеть этот живой интерес в его глазах. — Если ты так считаешь, то я доверюсь твоему вкусу. В конце концов, в вопросах эстетики ты всегда была на голову выше меня, — он начал расстегивать пуговицы, чтобы вернуться в примерочную и переодеться для оплаты. Я проводила его взглядом, чувствуя, как на губах сама собой появляется мягкая улыбка. Мы возьмем этот комплект, и еще пару свитеров, и те ботинки. Я не знала, куда приведет нас этот день и что будет завтра, но в этот момент, в обычном торговом центре, я чувствовала себя самой счастливой девушкой в Токио. — Поторопись. Книжный магазин сам себя не посетит, а я горю желанием увидеть, какую «бессмысленную» литературу ты выберешь, — я крикнула ему вслед, возвращая на лицо маску привычной строгости, хотя глаза наверняка продолжали сиять.

***

Пока кассир аккуратно упаковывала наши покупки, я краем глаза следила за уведомлением на телефоне — Киётака-кун перевел мне сумму за одежду с точностью до иены. Даже в такие моменты он оставался собой, не желая быть в долгу или нарушать какой-то свой внутренний баланс. Я оплатила пакеты, чувствуя приятную тяжесть в руках, и уже предвкушала, как мы отправимся в книжный. В голове рисовались забавные картины: Аянокоджи Киётака с предельно серьезным лицом анализирует сюжет какой-нибудь манги или выбирает пособие по садоводству, просто чтобы понять «алгоритм роста огурцов». Мысль об этом заставила меня невольно улыбнуться. Быть его проводником в мире обычных вещей оказалось куда приятнее, чем я могла предположить. Я вышла из зоны касс, высматривая его в конце просторного холла магазина. — Киёта… Я уже набрала в грудь воздуха, чтобы окликнуть его по имени, но слова застряли у меня в горле. Киётака-кун стоял у одной из колонн, но он был не один. Его окружили три девушки — судя по их модной одежде и громкому смеху, типичные представительницы «золотой молодежи» или студентки, решившие провести выходной за охотой на симпатичных парней. И, должна признать, в своем новом пальто и с этим непроницаемым, загадочным выражением лица Киётака-кун был идеальной мишенью. — Слушай, ты же здесь один, верно? Мы как раз собирались в новую кофейню на верхнем этаже, там потрясающие десерты! — одна из них, эффектная блондинка, подошла к нему почти вплотную, игриво накручивая прядь волос на палец. — Нам не хватает компании такого серьезного и красивого парня. Пойдем с нами? Мы обещаем, что тебе не будет скучно. Я замерла на месте, сжимая ручки пакетов так сильно, что картон начал хрустеть. Внутри меня внезапно зародилось какое-то гадкое, липкое и совершенно незнакомое чувство. Оно поднималось от самого желудка, сдавливая грудную клетку и заставляя дыхание стать прерывистым. Я видела, как вторая девушка что-то прошептала ему на ухо, явно пытаясь зафлиртовать, а третья уже достала телефон, намекая на обмен контактами. Киётака-кун отвечал им что-то спокойное, но он не уходил, и это злило меня больше всего. «Что это со мной?» — пронеслось в голове. Я пыталась вызвать в себе привычную холодную рассудительность, убедить себя, что это просто социальное взаимодействие, обычная статистическая вероятность для привлекательного мужчины. Но логика не работала. Это чувство отравляло каждую мою мысль, заставляя воображать, как он уходит с ними, как он смотрит на них так же, как смотрел на меня утром… И тут меня осенило. Ревность. Это была чистая, концентрированная ревность, которую я раньше считала уделом слабых и неуверенных в себе людей. Я, Хорикита Сузуне, ревновала его к случайным прохожим, потому что мысль о том, что кто-то другой может коснуться его или вызвать у него интерес, была для меня физически невыносимой. Это чувство было иррациональным, оно не имело смысла, но оно было чертовски реальным. Я поправила пальто и сделала глубокий вдох, стараясь, чтобы мой взгляд стал острее любого лезвия. Если они думали, что могут просто так подойти к «моей» добыче, то они жестоко за это поплатятся. Если подумать, то как он там меня называл? Хищницей? Что ж, сейчас я была готова оправдать это прозвище на все сто процентов. Я не собиралась стоять в стороне и наблюдать, как они пытаются вломиться в мир, который мы только что начали строить заново. — Простите, — я подошла к ним уверенным шагом, и мой голос прозвучал так холодно, что, кажется, температура в торговом центре упала на несколько градусов. — Но у нас с Киётакой-куном очень плотный график, и посещение сомнительных кофеен в него не входит. Я встала рядом с ним, демонстративно передавая ему один из пакетов, чтобы наши пальцы на мгновение соприкоснулись. Девушки мгновенно замолчали, оценивающе оглядывая меня, но я лишь одарила их своим самым «министерским» взглядом, не терпящим возражений. Киётака-кун посмотрел на меня, и я готова была поклясться, что заметил в его глазах тень того самого удовлетворения. Он прекрасно понимал, что происходит. Блондинка, оправившись от первого шока, вызванного моим ледяным тоном, прищурилась. В её глазах мелькнул вызов. Она явно была из тех, кто привык получать желаемое, и мой «министерский» вид её не напугал, а скорее раззадорил. — Оу, какая строгая… — она сделала полшага вперед, глядя мне прямо в глаза. — «Стратегический график», значит? Звучит больше как расписание деловых встреч, чем прогулка влюбленных. Ты уверена, милочка, что этому красавчику не хочется чего-то более… расслабленного? Например, компании тех, кому он понравился? Её подруги за спиной согласно хихикнули, и я почувствовала, как моя рука непроизвольно сжалась в кулак. Я уже открыла рот, чтобы выдать тираду, которая заставила бы их добровольно просить политического убежища в другой префектуре, но в этот момент произошло нечто немыслимое. Киётака-кун, вместо того чтобы просто стоять рядом, сделал шаг ко мне. Я почувствовала, как его сильная и теплая рука собственнически легла мне на плечи, притягивая к себе так близко, что я ощутила жар его тела сквозь ткань пальто. Он слегка наклонил голову к девушкам, и его голос прозвучал непривычно мягко, с той самой вкрадчивой интонацией, которую он использовал, чтобы окончательно запутать оппонента: — Девочки, я прошу прощения. Моя девушка — жуткая собственница. Он сделал на этом слове легкий, почти незаметный акцент, от которого у меня внутри всё перевернулось. Я, застигнутая врасплох этой внезапной нежностью и его прямой декларацией наших отношений, только и смогла, что издать какой-то неопределенный звук, подозрительно похожий на сдавленный писк. Киётака-кун чуть сильнее прижал меня к своему боку и продолжил, глядя на оторопевших девиц со спокойной, почти извиняющейся улыбкой: — Она не слишком жалует, когда ко мне подкатывают другие. Четыре года разлуки сделали её, скажем так, крайне чувствительной к вопросам конкуренции. Поэтому, если вы не хотите стать частью её очередного «расследования», я бы посоветовал вам всё-таки найти другую компанию для кофе. Поверьте, когда она не в духе, она гораздо опаснее, чем кажется. И сейчас я больше беспокоюсь не за вас, а за себя, так как за эту выходку могу получить от нее очень хороший нагоняй. Реакция девушек была мгновенной. Блондинка, которая только что была готова идти в атаку, буквально отшатнулась. Её глаза округлились, а рука, накручивавшая прядь волос, бессильно повисла. Она посмотрела на Киётаку-куна, затем на меня — красную как рак, вцепившуюся в пакеты и прижатую к его плечу, — и вся её спесь мигом испарилась. — Четыре года?.. — пробормотала одна из подруг, пятясь назад. — Ой, нет-нет, мы не хотим никаких проблем. — Да, мы… мы просто ошиблись! — добавила вторая, хватая блондинку за локоть. — Пойдемте, девочки, тут ловить нечего, там настоящая драма… Они ретировались с такой скоростью, будто за ними гнался отряд спецназа. Как только они скрылись за поворотом, в холле воцарилась тишина. Я продолжала стоять, прижатая к нему, чувствуя, как моё сердце выбивает чечетку о его ребра. Его рука всё еще лежала на моем плече, и это ощущение было одновременно пугающим и желанным. — «Моя девушка»? — прошептала я, наконец обретя дар речи. Я попыталась отстраниться, хотя это было последнее, чего мне хотелось. — «Жуткая собственница»? Киётака-кун, ты хоть понимаешь, что ты сейчас наговорил? Ты выставил меня какой-то истеричкой с манией преследования! Он медленно опустил руку, но не отошел ни на сантиметр. Он смотрел на меня сверху вниз совершенно серьезно, и только в самой глубине его глаз плясали те самые едва уловимые смешинки, которые я видела утром: — Разве я солгал? Ты выглядела так, будто собиралась проткнуть их взглядом. К тому же, метод «честного признания» всегда работает лучше всего. Теперь они будут обходить нас за километр, а ты получила именно то, чего хотела — единоличный доступ к своему «проекту». Он слегка приподнял бровь, словно бросая мне вызов и проверяя, хватит ли у меня смелости оспорить его слова. Я возмущенно выдохнула, пытаясь вернуть себе хотя бы тень самообладания. — Я просто защищала наше время. И это не дает тебе права так бесцеремонно пользоваться моей слабостью. Киётака-кун на мгновение замолчал, и его взгляд стал мягче. Казалось, он искренне удивлен моим выбором слов. — Слабостью? Я думал, это называется «любовью». Но если тебе удобнее считать это «дефектом», я не против. Идем, «собственница». Нас ждет книжный магазин, и, судя по твоему нынешнему настроению, тебе понадобится очень толстая книга, чтобы успокоить нервы. Я сердито всучила пакеты Киётаке-куну, даже не глядя в его сторону. Внутри всё еще бурлило от смеси недавнего страха, возмущения и той самой иррациональной ревности, которую я отказывалась признавать вслух. Надув щеки и демонстративно отвернувшись, я зашагала в сторону книжного магазина, намеренно громко топая каблуками по глянцевому полу торгового центра. Каждый мой шаг словно ставил жирную точку в воображаемом выговоре, который я готовила этому невыносимому человеку. Киётака-кун послушно шел следом, шурша пакетами. Я чувствовала его взгляд на своей спине — спокойный, изучающий, словно он пытался разгадать алгоритм моего нынешнего поведения. — Сузуне, — его голос донесся сзади, ровный и непривычно осторожный. — Ты обижена на то, как я ответил тем девушкам? Если формулировка про «собственницу» показалась тебе слишком грубой, я могу в следующий раз подобрать более нейтральный термин. Хотя, признаю, этот сработал эффективнее всего. Я даже не обернулась. — Вовсе нет, — отрезала я, продолжая идти вперед и не сбавляя темпа. — Твой ответ был вполне логичным и стратегически верным. Это сэкономило нам время. Я видела краем глаза в отражении витрин, как Киётака-кун на мгновение замедлил шаг. Я знала этот его взгляд — так он смотрел на сложную задачу, решение которой лежало не на поверхности, а в области человеческой психологии. Он молчал несколько секунд, а затем я почти физически ощутила, как в его голове сошлись все детали пазла. Его не обманули мои слова. Он понял, что меня выбесил не его ответ и даже не ярлык «собственницы». Его наконец осенило: меня привел в ярость сам факт того, что кто-то посмел подойти к нему, коснуться его и попытаться увести в какую-то сомнительную кофейню. Тот факт, что мир вокруг считает его свободным и доступным, в то время как для меня он был тем, ради кого я прожила последние четыре года в режиме ожидания. Осознав это, Киётака-кун внезапно изменил тактику. Он сократил дистанцию и поравнялся со мной, заглядывая в лицо. — Раз ты не обижена, значит, мы всё еще придерживаемся плана с «бессмысленной книгой»? — спросил он, и в его голосе проскользнула странная, почти заискивающая нотка, которую я никогда раньше не слышала. — Я тут подумал… Раз уж ты стала моим путеводителем, может быть, ты выберешь книгу первой? Мне бы хотелось узнать, что ты считаешь достойным внимания в свой выходной. Я продолжала идти с надутыми щеками, но его попытка сгладить углы не осталась незамеченной. — И еще, — добавил он, когда мы вошли в прохладную тишину книжного магазина, пахнущего типографской краской и бумагой. — По пути сюда я заметил лавку с тем самым мороженым в форме рыбок. Кажется, там была начинка из сладких бобов, которую ты любила в школе. Как только мы закончим здесь, я бы хотел угостить тебя. Считай это… компенсацией за излишнее внимание посторонних лиц к моей скромной персоне. Я остановилась у стеллажа с классической литературой и, наконец, посмотрела на него. Он стоял передо мной, обвешанный пакетами, в джемпере моего брата, и в его глазах читалось искреннее, почти отчаянное желание исправить моё настроение. Этот гений, способный манипулировать судьбами людей, сейчас выглядел как провинившийся школьник, который не знает, какую кнопку нажать, чтобы система снова заработала стабильно. — Мороженое не отменяет твоего возмутительного поведения, Киётака-кун, — буркнула я, чувствуя, как гнев внутри начинает предательски таять под его внимательным взглядом. — Но… так и быть. Я выберу тебе книгу. И горе тебе, если она окажется слишком сложной для твоего «отдыхающего» мозга. — Я готов рискнуть, — ответил он, и на его губах появилась та самая мягкая улыбка, которая заставляла моё сердце капитулировать без боя. — Веди, Сузуне. Сегодня я полностью в твоей власти. (Примечание Автора: хоть я и сам пишу эту главу, но хотелось бы сказать. Вот ни дай Бог, повторюсь, ни дай Бог, у моей будущей девушки будет такой характер. У меня точно не хватит сил терпеть такие эмоциональные качели. А Киётака молодец, КРЕМЕНЬ! 👍🏻)

***

Магазин встретил нас торжественной тишиной и запахом типографской краски. Высокие стеллажи из темного дерева создавали ощущение лабиринта, уходящего куда-то под самый потолок. Я вошла внутрь первой, всё еще держа спину прямой и не сбавляя шага. Моё раздражение начало постепенно угасать, вытесненное спокойствием этого места. Киётака-кун шел следом, и я слышала, как он остановился у входа, оглядываясь. — Здесь совсем по-другому, — произнес он негромко. Я обернулась и увидела, как он ведет рукой в воздухе, словно пытаясь коснуться атмосферы магазина. — В Белой комнате книги были просто источником данных. А здесь… они выглядят так, естественно. — Это называется атмосферой, Киётака-кун, — я подошла к центральному стенду с новинками. — Люди приходят сюда, чтобы отвлечься от реальности. Хотя ты, наверное, уже нашел кучу логических дыр в названиях на обложках. Он подошел ближе и встал рядом, заложив одну руку в карман своего нового пальто. Пакеты в его другой руке тихо шуршали. — Есть немного, — он едва заметно улыбнулся, глядя на ярко оформленную полку с книгами по психологии. — Например, не совсем понимаю, зачем писать целую книгу о том, как стать счастливым, если у каждого человека свой собственный рецепт счастья. Разве можно упаковать это в одну инструкцию для всех? Я не выдержала и слегка фыркнула, чувствуя, как напряжение в щеках окончательно исчезает. — Вот видишь? Ты безнадежен. Даже здесь умудряешься включить своего внутреннего критика. Мы перешли в отдел художественной литературы. Здесь было уютнее, свет падал мягче, а на полках теснились томики всех цветов и размеров. Киётака-кун остановился у стеллажа с классикой и долго смотрел на корешок «Божественной комедии». Его лицо в теплом свете ламп казался мягче, чем обычно. — Странное чувство. Я ведь читал всё это на планшете, когда нас заставляли анализировать авторов. Но видеть эти книги сейчас… в руках обычных людей, которые просто пришли выбрать что-то для души… Это как будто я всю жизнь видел только чертеж дома, а теперь стою на пороге настоящего здания. Я смотрела на него, и моё сердце снова предательски дрогнуло. Этот человек, способный просчитать ходы целых министерств, сейчас выглядел почти растерянным перед полкой с книгами. Он пытался понять мир через простые вещи, и я осознала, что моя «сердитая прогулка» только мешает ему. — Раз так, — я сделала шаг к нему, — давай найдем что-то, чего точно не было в твоем «плане обучения». Что-то совершенно обычное и, возможно, даже глупое. Я видела, как он кивнул, и в его глазах промелькнуло явное облегчение. Он был готов идти за мной хоть на край света, лишь бы я больше не сердилась. — Я полностью за. Выбирай на свой вкус. Обещаю честно дочитать до конца, даже если герои будут вести себя как полные идиоты. Пожалуй, после сегодняшнего утра я начинаю понимать, что логика имеет второстепенное значение в повседневной жизни. — Это ты сейчас на меня намекнул? — я сощурилась, но в моем голосе уже слышалась улыбка. — Ну что ты, — он снова улыбнулся, и на этот раз в его взгляде была такая теплота, от которой у меня потеплело в пальцах. — Я просто признаю, что ты единственный человек, который может сломать мое привычное мировоззрение. И мне это, как ни странно, нравится. Я решительно схватила Киётаку-куну за локоть и потащила в самый дальний угол магазина. Здесь, среди ярких обложек манги, пахло чем-то беззаботным, а тишина была не строгой, как в отделе классики, а какой-то уютной. — Раз мы ищем что-то «бессмысленное», то нам точно сюда, — провозгласила я, останавливаясь перед огромным стеллажом. — Это место, где законы логики официально не работают. Считай это твоим первым уроком по «отключению мозга». Киётака-кун замер перед полками. Он не выглядел растерянным, скорее пытался понять, почему всё вокруг такое пестрое. — Интересный подход к рисованию, — произнес он, чуть склонив голову, когда его взгляд упал на типичную историю про любовь. — Если у человека такие огромные глаза, он, по идее, должен видеть всё в панорамном режиме. Но судя по тому, что на фоне летают сердечки, это просто такой способ показать, что персонаж… под впечатлением? — Киётака-кун, не ищи во всём смысл! — я не выдержала и легонько толкнула его в плечо. — Это просто эмоции, их рисуют так, чтобы было понятно даже ребенку. Я вытянула с полки увесистую книгу. На обложке суровый мужчина со шрамом на всё лицо с каким-то пугающим усердием… раскладывал еду по коробочкам. — Вот, — я всучила ему «Путь домохозяина». — Это про бывшего якудзу, который завязал с криминалом и стал мужем-домоседом. Посмотри, это как раз про то, как решать обычные проблемы необычными способами. Киётака-кун открыл мангу и погрузился в чтение. Прошла минута, прежде чем на его губах появилась едва заметная, но живая улыбка. — А это забавно, — проговорил он, листая страницы. — Он смотрит на обычную рыбу на рынке так, будто это вражеский агент, которого нужно допросить. И использует тактику запугивания, чтобы получить скидку на капусту. Знаешь, если бы в нас учили ходить за покупками с таким же пафосом, я бы, наверное, считал быт куда более захватывающим занятием. Он чуть слышно усмехнулся, глядя на то, как главный герой яростно сражается с пылесосом. — На самом деле, это даже поучительно, — добавил он, закрывая книгу. — Применять навыки выживания в магазине, в этом есть какая-то своя, странная логика. Его преданность жене и дому… это выглядит искренне, хоть и доведено до абсурда. Думаю, я возьму это. Мне полезно посмотреть, как кто-то другой справляется с «мирной жизнью», даже если он при этом ведет себя как безумец. Я смотрела на него и чувствовала, что моё раздражение окончательно улетучилось. Видеть, как он искренне увлекся историей про якудзу-повара, было лучшим завершением нашего спора. — Значит, берем, — я улыбнулась, забирая у него пакеты, чтобы он мог нести свою новую книгу. — Идем к кассе, «стратег». Только не вздумай смотреть на кассира так же сурово, как этот парень с обложки. Нам нужны покупки, а не вызов полиции. — Постараюсь. Хотя признаю, метод получения скидки за счет «смертельного взгляда» выглядит очень заманчиво. Мы направились к кассе, и я поймала себя на том, что исподтишка наблюдаю за его походкой. Киётака-кун шел рядом, серьезно прижимая к себе мангу про якудзу-повара, словно это был ценнейший артефакт. Внутри меня шевельнулось странное, противоречивое чувство. Я невольно вспомнила наши школьные годы. Тогда, в старшей школе Кодо Икусей, он был для меня кем-то вроде негласного наставника. Тенью, которая направляла меня, учителем, который безжалостно выталкивал меня из зоны комфорта, заставляя становиться сильнее, хитрее и самостоятельнее. Я привыкла полагаться на его интеллект, как на абсолютную константу. Он казался мне сверхчеловеком, способным просчитать любую интригу на десять шагов вперед. «Но сейчас…» — я посмотрела на то, как он остановился перед витриной с какими-то нелепыми брелоками, искренне пытаясь понять их предназначение. В повседневной жизни он был полным идиотом. Настоящим социальным инвалидом, для которого покупка пальто или выбор мороженого превращались в сложнейшую аналитическую операцию с непредсказуемым результатом. Его гениальность в глобальных вопросах соседствовала с поразительной беспомощностью в самых обычных вещах. Я вздохнула, чувствуя, как внутри разливается какая-то материнская обреченность. Если я сейчас отпущу его руку, если позволю ему просто уйти одному в этот огромный, хаотичный мир — он точно пропадет. Нет, его не ограбят в подворотне (скорее уж он уложит целый отряд грабителей, даже не сбив дыхание), но он совершенно точно потеряется в человеческих отношениях. Он свяжется с какими-нибудь проходимцами, потому что их логика покажется ему «любопытной», или позволит случайным девицам утащить себя в кофейню просто потому, что не найдет веской причины отказать. Он был как мощнейший компьютер, у которого не установлена элементарная операционная система для общения с реальностью. «Он — мой проект», — повторила я про себя, и на этот раз эта мысль не вызвала у меня раздражения. Напротив, в ней была какая-то успокаивающая ясность. — Киётака-кун, не стой столбом, — я легонько потянула его за рукав, когда подошла наша очередь. — Доставай свою карту. Или ты ждешь, пока манга сама себя оплатит, применив «тактику психологического давления»? — Извини, — он моргнул, возвращаясь из своих мыслей к реальности. — Я просто задумался о том, насколько эффективно организована логистика в этом магазине. Я лишь закатила глаза, пряча улыбку. — Забудь о логистике. Просто оплати книгу. Есть еще кое-что, что я бы хотела прикупить. Он послушно кивнул, и я поняла: какой бы сильной и независимой я ни хотела казаться, мне чертовски нравилось быть той, кто держит этот «компьютер» подключенным к розетке жизни. Без меня он, может, и не пропал бы физически, но его мир точно остался бы серым и схематичным. А я… я была готова раскрасить его во все цвета, даже если для этого придется скупить весь отдел манги. Мы подошли к кассе. Киётака-кун послушно выложил мангу на ленту, но его взгляд вдруг зацепился за небольшую вращающуюся стойку с аксессуарами прямо у прилавка. Я уже собиралась расплатиться за свои книги, как заметила, что он замер, внимательно изучая один-единственный предмет среди десятка других. Это был простой брелок — маленькая фигурка кота с крайне недовольной мордочкой и скрещенными лапами. У него были такие же острые, сердитые глаза, какие бывают у меня, когда Киётака-кун говорит очередную глупость. — Сузуне, — позвал он, и прежде чем я успела возразить, он снял брелок с крючка и положил его рядом со своей книгой. — Я добавлю это к покупке. — Зачем тебе эта безделица? — фыркнула я, хотя внутри что-то екнуло от узнавания. — Ты же сам говорил, что такие вещи лишь пустая трата ресурсов. — Ресурс — понятие относительное, — ответил он, и я увидела, как он спокойно приложил карту к терминалу. — Этот кот напомнил мне твое лицо в тот момент, когда те девушки заговорили со мной. Считай это напоминанием для меня: если я снова увижу такой взгляд, значит, я где-то допустил критическую ошибку в социальном взаимодействии. Кассирша, молодая девушка с задорным хвостиком, не выдержала и хихикнула, быстро упаковывая покупки в бумажный пакет. — Ваш парень очень внимательный, — заметила она, протягивая ему сдачу и пакет. — Редко встретишь такую… честную аргументацию для подарка. Я почувствовала, как мои щеки снова начинают пылать. — На самом деле он… — начала было я свою привычную защитную фразу, но Киётака-кун уже взял пакет и, чуть склонив голову, посмотрел на меня. — Ты ведь не откажешься принять этот «дефект системы»? — спросил он, протягивая мне маленькую фигурку сердитого кота. — Он поможет тебе не надувать щеки лишний раз. Просто показывай мне его, и я пойму, что пора исправляться. Я выхватила брелок у него из рук, пряча его в карман пальто, и поспешила к выходу, чтобы скрыть глупую улыбку, которую уже невозможно было сдерживать. Мы вышли из торгового центра, и в лицо сразу ударил свежий вечерний воздух. Солнце уже коснулось горизонта, окрашивая фасады зданий в медно-рыжий цвет. Я шла чуть впереди, всё еще ощущая в кармане приятную тяжесть брелока. Глупо признавать, но этот крошечный сердитый кот грел мне душу куда сильнее, чем новые туфли или дорогие книги. — Нам туда, — Киётака-кун указал на небольшую деревянную лавку, над которой висел яркий фонарик в форме рыбы. — Если мои расчеты верны, и ты не изменила своим вкусам за последние несколько лет, то таяки с пастой из красных бобов — это именно то, что способно окончательно вернуть твою нервную систему в состояние равновесия. — Перестань говорить так, будто ты проводишь техническое обслуживание оборудования, — я обернулась, и на этот раз моя улыбка была открытой. — Но да, ты угадал. Идем. У лавки почти не было очереди. Аромат свежего теста и сладкой начинки напомнил мне о тех редких моментах в школе, когда мы позволяли себе быть просто подростками. Киётака-кун подошел к прилавку, и я заметила, как он на мгновение замялся, выбирая купюру. Он выглядел таким сосредоточенным, будто решал сложную теорему, хотя на самом деле просто хотел, чтобы всё прошло идеально. — Две порции, пожалуйста, — произнес он, и когда продавец протянул ему горячие бумажные конверты, он передал один мне. — Аккуратно, они очень горячие. Будет обидно, если ты получишь ожог из-за моей попытки «исправиться». Мы нашли свободную скамейку в небольшом сквере неподалеку. Тишина вечера, нарушаемая лишь далеким гулом машин, располагала к разговору. Я откусила кусочек горячего теста и зажмурилась от удовольствия. Вкус был именно таким, как я помнила: сладким, домашним и немного меланхоличным. — Знаешь, Киётака-кун, — я посмотрела на него, когда он неспешно расправлялся со своей порцией. — Ты сегодня очень стараешься. Пальто, манга, этот кот, мороженое… Я ценю это. Правда. Он остановился и посмотрел на меня своим непроницаемым взглядом, в котором, однако, сейчас отражались огни вечернего города. — Я просто пытаюсь понять, каково это быть рядом с кем-то не потому, что это выгодно для сценария, а потому, что мне этого хочется. Ты сказала, что я в повседневной жизни идиот. Возможно, ты права. Но если ты готова и дальше быть моим проводником, я согласен на эту роль. Я почувствовала, как по телу пробежала легкая дрожь — и на этот раз не от прохладного ветра. Я молча слушала его голос, который в вечерней тишине казался более глубоким и настоящим. Его признание в собственной «бытовой беспомощности» и готовность быть моим ведомым отозвались во мне странной, щемящей нежностью. Не отдавая себе отчета в том, что делаю, я медленно склонила голову и положила её ему на плечо. Киётака-кун на мгновение замер. Я почувствовала, как напряглись мышцы под тканью его пальто, но уже через секунду он расслабился, подстраиваясь под меня так, чтобы мне было удобно. Я прикрыла глаза, вдыхая прохладный воздух, смешанный с ароматом горячих таяки, и позволила мыслям о сегодняшнем дне свободно течь в голове. Это был странный день, полный контрастов. Сначала была та резкая, обжигающая вспышка ревности у касс — чувство, которое я всегда презирала и которое заставило меня вести себя как капризная девчонка. Это была «отрицательная» сторона: осознание собственной уязвимости перед миром, который теперь тоже видел, насколько он привлекателен. Но за ней последовал триумф. То, как Киётака-кун без колебаний выбрал меня, как он назвал меня своей девушкой перед всеми… это наполнило меня такой уверенной силой, которой не давали ни карьерные успехи, ни победы в школе. Я вспомнила нашу нелепую прогулку по магазину, покупку пальто, его серьезное лицо над мангой про якудзу и этого смешного сердитого кота в моем кармане. «Мы сделали это вместе», — пронеслось у меня в голове. Именно это было самым главным. Не просто поход по магазинам или еда на скамейке, а то, что каждый шаг, каждый спор и каждое открытие мы разделили на двоих. Впервые за четыре года бесконечного ожидания и одиночества я чувствовала, что реальность больше не утекает сквозь пальцы. Она была здесь — в тепле его плеча, в шероховатости бумажного пакета с мороженым, в тишине, которая больше не казалась гнетущей. Я поняла, что все эти «глупые» и «бессмысленные» вещи, от которых я раньше отмахивалась, обрели ценность только потому, что рядом был он. Мой гениальный идиот, мой самый сложный проект и мой самый близкий человек. — Знаешь, Киётака-кун, — прошептала я, не поднимая головы. — День был… неидеальным. Совсем не таким, как я планировала. Но, кажется, это был лучший день за последние несколько лет. Я почувствовала, как он слегка повернул голову к моим волосам. — Значит, своими действиям я не испортил его, — в его голосе снова прозвучала тень иронии, но рука, которую он осторожно положил поверх моей на скамейке, говорила о гораздо большем. — Идем домой, Сузуне. Нам еще нужно решить, кто из нас будет готовить ужин по методам твоего нового «якудзы». Я тихо рассмеялась, наконец поднимаясь, но не отпуская его руки. Вечер окончательно вступил в свои права, и впереди нас ждал теплый свет дома, который мы теперь строили заново.