Исповедь в тишине

Переступив порог квартиры, я почти физически ощутил, как сменились декорации. Суетливый вакуум шумной Японии остался за дверью, сменившись чем-то гораздо более опасным — домашним уютом, который Сузуне выстроила с присущей ей педантичностью. На столе в гостиной уже ждали два бокала. Яркий цвет коктейлей в приглушенном свете торшера казался инородным пятном, словно вызов моей привычке к монохромности. Мы поспешно избавились от «брони» в виде официальных костюмов. Теперь Сузуне, облаченная в легкую светлую сорочку, выглядела обманчиво хрупкой, а я сменил тесный пиджак на домашнюю одежду. Пока я изучал корпус новой приставки — очередное приобретение, призванное заполнить пустоту её вечеров — Хорикита с максимально серьезным лицом, какое бывает у неё только перед объявлением войны, торжественно провозгласила: сегодня состоится наш «официальный поединок». Она вставила картридж, и на экране вспыхнул знакомый миллионам логотип Mario Kart. Самая популярная гоночная забава на Западе, покорившая Америку и Европу своей хаотичностью, в руках Сузуне выглядела как полигон для серьезных испытаний. В её глазах горел тот самый азарт, который я когда-то сам в ней взрастил. Отказать сейчас было бы стратегической ошибкой, граничащей с самоубийством. (Иллюстрация: ) Мы расположились на диване. По инициативе Сузуне первым делом пришлось регистрировать профили. Её пальцы уверенно порхали по кнопкам контроллера, и через секунду над моей иконкой в меню выбора персонажей высветилось издевательское: «Красная панда-кун». — «Красная панда-кун»? — я вопросительно приподнял бровь, глядя на экран. — Сузуне, я надеюсь, у этой классификации есть хотя бы тень логического обоснования, а не только твоя тяга к сомнительному юмору? Она не выдержала, и уголок её губ дрогнул. В этот момент её лицо казалось более живым и настоящим, чем во время любого официального приема в министерстве. — Тебе идеально подходит, — отрезала она, даже не обернувшись. — Тот же отсутствующий взгляд и вечное желание казаться безобидным, пока никто не видит когти. Так что не жалуйся, Киётака-кун, ты сам согласился на мои условия. Я не стал спорить. Это была «валюта», которой я платил за её улыбку. В ответ я ввел для неё никнейм «Кулинарный Генерал». Судя по тому, с какой силой она сжала контроллер, попадание было точным. По иронии судьбы, «Генерал» выбрала себе самого стремительного персонажа, явно готовясь к блицкригу на виртуальной трассе. Звучит сигнал старта. Я быстро осознал свой стратегический просчет: управлять мультяшным картом оказалось сложнее, чем манипулировать людьми. Отсутствие реальной инерции сбивало мои расчеты, и машина раз за разом целовала ограждения, теряя скорость от столкновений с декоративными грибами. Сузуне же вела свой болид с хирургической точностью, идеально входя в заносы и выбивая из-под колес синие искры турбо-ускорения. — Эй, Киётака-кун, ты там не уснул? — поддразнила она, виртуозно проходя шпильку в управляемом дрифте. — Или наш «шедевр» пасует перед примитивной физикой игрового движка? Очевидно, она потратила десятки часов на тренировки, пока я был занят ролью инструктора в своем «белом аду». Мой логический анализ разбивался о её натренированную мышечную память. Дистанция между нами увеличивалась так же стремительно, как росла её уверенность, а вовремя пущенный ею красный панцирь окончательно похоронил мои шансы на первом круге. — Посмотри на это! — воскликнула она, когда её болид первым пересек финишную черту, оставив меня позади под градом летящих конфетти. Сузуне едва не подпрыгнула на диване — редкое проявление эмоций, которое она позволяла себе только здесь, за закрытыми дверями. Её смех, звонкий и почти торжествующий, заполнил комнату, заставляя меня на мгновение забыть о проигрыше. — Должен признать, это было сокрушительно, — я отложил контроллер, наблюдая за тем, как она буквально светится от гордости. — Это уже вторая победа над тобой за сегодня! Она резко повернулась ко мне. В её глазах плясали искры, а на губах играла та самая дерзкая улыбка, которую я когда-то считал лишь защитным механизмом. Сейчас в ней было чистое, ничем не разбавленное превосходство. Она выглядела слишком самодовольной. Пришло время для контратаки. — Ты действительно отлично справилась, Сузуне. Твой прогресс впечатляет, — я произнес это максимально ровным, почти клиническим тоном, после чего сделал небольшую паузу. — Но не забывай… что прошлой ночью, когда мы были в одной постели, окончательная победа всё же осталась за мной. Победное сияние сдуло с её лица в ту же секунду, сменившись густой, лихорадочной краской. Сузуне задохнулась от возмущения, а контроллер едва не совершил полет на пол. — Ты… это совсем другое! Как ты можешь быть настолько бесстыдным?! Не смей смешивать эти вещи! — она попыталась вернуть себе маску строгости, но голос предательски дрогнул, выдавая её с головой. Цель была достигнута. Атмосфера в комнате окончательно утратила остатки формальности. Наше вечное интеллектуальное противостояние вновь трансформировалось в нечто личное, интимное и обжигающе теплое. — Хорошо, как скажешь. Но хотя бы признай, что у тебя уже есть опыт в этой игре, и именно поэтому ты победила, верно? Сузуне замерла, пытаясь переварить мой выпад. Её возмущение было почти осязаемым, но она быстро нашла брешь в моей логике. — Твои выводы, как обычно, строятся на ложных предпосылках, Киётака-кун, — она выпрямилась, поправляя воротник сорочки. Это был жест восстановления её внутренней дисциплины. — Ты решил, что я потратила часы на тренировки? Спешу тебя разочаровать. Я играла в это лишь однажды с Азуми, пару месяцев назад. Твое мнение о моем «огромном опыте» — не более чем ошибка анализа. Я слегка прищурился. Если это правда, то её врожденная способность к адаптации была выше, чем я предполагал. — Всего один раз? В таком случае, моя неудача выглядит еще более удручающе. Хотя, возможно, дело в примитивности заложенных алгоритмов этой игры. Давай проверим, была ли это случайность. Реванш? — Ха-ха-ха! С радостью посмотрю на твое очередное поражение, — парировала она, и в её голосе снова зазвенели стальные нотки «Гордой Сузуне». Новый заезд начался. На этот раз я не пытался просто «рулить». Я начал деконструировать игру. Для моего разума эта аркадная физика была слишком простой — и в этом заключалась ловушка. Я перестал воспринимать картинку как дорогу и увидел её как поток данных. Тайминг нажатия дрифта. Скрипт заноса. Появление искр под колесами. Первый круг я всё еще шел вторым, но мои движения стали более резкими. Сузуне краем глаза наблюдала за мной, и я чувствовал, как её уверенность сменяется легким напряжением. Она видела, как мой «Панда-кун» на экране перестает вилять и начинает выписывать идеальные дуги, высекая оранжевые искры турбо-ускорения. — Ты… ты пугающе быстро учишься. Это даже раздражает, — пробормотала она, когда я настиг её на прямой. — Оказывается, здесь не нужно думать, нужно просто вовремя нажимать на газ, — я произнес это буднично, аккуратно подрезая её на внутреннем радиусе и заставляя её болид вильнуть. Теперь мы шли крыло к крылу. Напряжение в комнате стало почти физическим. Сузуне закусила губу, её пальцы на контроллере побелели. Она не хотела проигрывать — особенно после того, как только что провозгласила свое превосходство. — Не надейся, что я сдамся так просто! — прошипела она, совершая рискованный маневр. Финальный круг превратился в настоящую психологическую дуэль. Мы больше не смотрели на контроллеры — только на экран, где две цифровые тени выжимали максимум из виртуальных картгов. В последнем повороте Радужной трассы я подготовил маневр для обгона, но Сузуне, словно прочитав мои мысли, заблокировала траекторию и в последний момент сбросила под мои колеса связку бананов. Мою машину занесло, и её болид пересек финишную черту на долю секунды раньше моего. — Да! Я сделала это! — её возглас разрезал тишину квартиры, как вспышка. Сузуне отбросила контроллер в сторону и, охваченная небывалым восторгом, резко повернулась ко мне. Прежде чем я успел что-то сказать, она вцепилась пальцами в мои плечи и начала трясти меня, лишившись своей привычной маски ледяного спокойствия. — Ты видел?! Видел это, Киётака-кун? Ты проиграл! Снова! — её глаза сияли так ярко, как никогда прежде. В этот момент она не была ни серьезным чиновником, ни строгим лидером класса. Она была просто девушкой, которая только что одолела своего самого грозного противника. Её радость была настолько велика, что границы, которые она так тщательно выстраивала годами, рухнули в одно мгновение. Не сбавляя напора, Сузуне подалась вперед и, обхватив мою голову руками, с силой прижала её к своей груди. — Я победила тебя… — выдохнула она, уткнувшись подбородком мне в макушку. В этот момент мир вокруг нас сузился до размеров этого дивана. Она была так поглощена своим триумфом, что совершенно не осознавала двусмысленности и интимности нашей позы. Я почувствовал тепло её тела сквозь тонкую ткань сорочки, услышал, как быстро бьется её сердце. Этот ритм, который не смогла бы передать ни одна игра. Её грудь была такой мягкой и упругой, что я буквально утонул в этом ощущении, окруженный её ароматом, который заполнил все мои чувства. В обычных обстоятельствах я бы, возможно, провел логический анализ ситуации или попытался отстраниться, чтобы вернуть ей самообладание. Но сейчас… сейчас я не видел в этом смысла. Я не сопротивлялся. Напротив, я позволил себе полностью расслабиться, принимая этот порыв её искренности. Если её победа стоит того, чтобы я на несколько мгновений исчез в этом тепле, то, возможно, проигрыш был самым выгодным ходом, который я когда-либо совершал. Я просто закрыл глаза, позволяя Сузуне наслаждаться её моментом славы, пока её сердце продолжало выстукивать победный марш прямо у моего уха. Прошло несколько минут. В комнате воцарилась вязкая, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем настенных часов. Сузуне, всё еще тяжело дыша после эмоционального всплеска, не спешила разрывать объятия. Однако постепенно до её аналитического ума начало доходить, что я подозрительно затих. Я не делал попыток освободиться, не комментировал её поведение и даже, казалось, перестал дышать. Она замерла. Я почувствовал, как её тело напряглось, когда осознание ситуации, наконец, догнало её победный восторг. Логическая цепочка в её голове выстроилась мгновенно: поза, физический контакт и само собой глубина моего «погружения». Но вопреки моим ожиданиям, она не отпрянула в ужасе и не замахнулась для удара. Когда я чуть поднял глаза, чтобы взглянуть ей в лицо, я увидел не смущенную школьницу, а женщину, которая полностью осознавала свою власть. На её губах играла странная, незнакомая мне прежде хищная улыбка. — Надо же… — протянула она, и в её голосе послышались опасные, бархатистые нотки. — А я-то гадала, куда исчез наш великий тактик. Оказывается, он нашел себе надежное убежище. Она не выпустила мою голову, лишь слегка ослабила хватку, позволяя мне смотреть ей в глаза. — Какой же ты всё-таки бесстыдник, Киётака-кун, — она тихо хихикнула, и этот звук был полон дразнящего превосходства. — Скажи честно, неужели тебе настолько нравится моя грудь? Я не видел смысла лгать или изворачиваться. В этой квартире, где маски были сброшены, честность была единственной валютой, имевшей ценность. Я молча, медленно кивнул, подтверждая очевидное. — Боже… — Сузуне снова рассмеялась, на этот раз мягче. — Внешне ты стал таким солидным мужчиной, но внутри всё ещё остался тем самым ребенком, которому нужно внимание. Пока она продолжала подшучивать над моим «падением», мой разум непроизвольно переключился в режим сравнения. Я помнил всё. Моя память хранила четкие образы из нашего прошлого: первый год в старшей школе, инцидент у бассейна, Сузуне в белом купальнике. Тогда её параметры были далеки от тех, что я ощущал сейчас. Семьдесят девять сантиметров — те цифры были лишь отправной точкой, скромным B-cup, который едва намечал контуры её будущей женственности. Сейчас же реальность предлагала совсем другие данные. За эти четыре года Сузуне преобразилась. То, что я чувствовал сейчас, определенно перешагнуло порог C-cup, а возможно, стремилось и к D. Её тело обрело ту зрелую полноту, которую невозможно было игнорировать. Разница была колоссальной — это был прогресс, который не поддавался простому биологическому росту; это была эволюция, сделавшая её присутствие по-настоящему подавляющим. — О чем ты так напряженно думаешь? — прищурилась она, заметив мой отсутствующий взгляд. — Снова проводишь свои расчеты? — Сравниваю переменные, — ответил я максимально ровным тоном. — Должен признать, за время моего отсутствия ты… значительно прибавила в аргументации. Её улыбка стала еще шире. Она явно поняла, о какой «аргументации» идет речь, но вместо того чтобы прекратить, она лишь плотнее прижала мою ладонь к своему боку, словно закрепляя свою окончательную победу в этой игре. Она не спешила разрывать контакт. Напротив, она словно наслаждалась тем, как я замер в её руках. Её пальцы мягко, почти ласково перебирали мои волосы, но в этом жесте чувствовалась уверенность хищника, который точно загнал добычу в угол. — Знаешь, Киётака-кун, — её голос стал тише, приобретая опасную глубину, — всё это время я гадала, есть ли у «Шедевра» Белой комнаты хоть какой-то изъян. Что-то, что не поддается логике и твоему холодному аналитическому уму. И вот, кажется, я наконец нашла твою истинную слабость. Я слегка отстранился, стараясь сохранить хотя бы видимость своего привычного спокойствия, хотя близость её тела продолжала транслировать сигналы, которые мой мозг не успевал обрабатывать. — Должен признать, такую «слабость» трудно проигнорировать, — ответил я, стараясь придать голосу тень своей обычной иронии. — Она слишком… очевидна и весома. Не думаю, что я видел её раньше в таком объеме. Сузуне прищурилась, и в её глазах мелькнуло что-то… Пугающее?! — Да неужели? — она склонила голову набок, и её хищная улыбка стала еще отчетливее. — Значит, ты утверждаешь, что это для тебя в новинку? А как же тогда быть с Ичиносе-сан? Или ты надеялся, что твои «ночные визиты» на женский этаж после твоего тихого перевода останутся тайной? Холод пробежал по моей спине. Это был не тот холод, к которому я привык в Белой комнате, а нечто совершенно иное — предчувствие катастрофы, которую я не удосужился просчитать. — Амасава-сан оказалась на редкость разговорчивой, — продолжила Сузуне, и теперь в её тоне сквозила ледяная вежливость, от которой становилось не по себе. — Она в красках описала мне ваши с Ичиносе-сан «деловые встречи» под покровом темноты. Скажи мне, Киётака-кун, там ты тоже «сравнивал переменные»? Или Ичиносе-сан предлагала более… наглядные аргументы? В этот момент я мысленно проклял Ичику Амасаву. Эта девчонка всегда была хаотичным элементом, но её длинный язык сейчас создал проблему, масштаб которой я только начинал осознавать. Она намеренно слила информацию Сузуне, зная, к какому взрыву это приведет. Её згляд изменился. Игривость мгновенно испарилась, уступив место тому самому хмурому, пронизывающему взору, который заставлял трепетать учеников в школе. Она всё еще держала меня, но теперь это объятие больше напоминало тиски. Я почувствовал, как внутри нарастает странное, забытое чувство. Нервозность? Нет, это было сильнее. Мой мозг, обычно работающий как сверхмощный процессор, внезапно начал сбоить. Варианты оправданий всплывали и тут же отбрасывались как несостоятельные. Сказать, что это было частью плана по манипуляции классом D? Она не поверит. Сказать, что Амасава всё выдумала? Слишком слабый ход, Сузуне видит ложь насквозь. Впервые в жизни меня заставили так сильно нервничать. Не отец, не инструкторы, не угроза исключения — а одна-единственная женщина, которая сейчас смотрела на меня сверху вниз, ожидая ответа. Мой пульс участился, и я понял: на этом поле боя у меня нет готовой стратегии. Я попал в беду, из которой нельзя просто «вычислить» выход. — Ну? — Сузуне чуть наклонилась, так что её дыхание коснулось моей щеки. — Я жду объяснений, Киётака-кун. Постарайся, чтобы они были убедительнее, чем твои гоночные навыки. Я смотрел в эти глаза и понимал: мой «процессор» перегрелся. Впервые за долгое время я почувствовал то, что обычные люди называют паникой. Но, верный своей привычке, я попытался выстроить логическую защиту. Это была моя роковая ошибка. — Сузуне, если рассматривать ситуацию объективно… — начал я, стараясь придать голосу максимально научный тон. — Мои визиты к Ичиносе имели под собой исключительно стратегическую основу. Класс D находился в состоянии дестабилизации, и моё присутствие служило своего рода… психологическим якорем. Хватка на моей шее стала ощутимо крепче. Её хищная улыбка не дрогнула, но в глазах промелькнул холод, от которого впору было замерзнуть океану. — Психологическим якорем? — переспросила она, и я почувствовал, как её грудь, та самая, в которой я только что «тонул» от удовольствия, теперь стала инструментом моего медленного удушения. — Значит, ты работал «якорем» в её спальне? Какая самоотверженность, Киётака-кун. Я почти тронута. Вот только тут ключевое слово «почти». Она прижала мою голову к себе еще сильнее. Теперь я не просто «тонул», я начал испытывать явный дефицит кислорода. Перед глазами заплясали белые пятна, но её лицо — застывшая маска прекрасного и яростного демона — оставалось пугающе четким. — Видишь ли, — прохрипел я, пытаясь отодвинуть её локоть, который теперь перекрывал мне артерию, — Амасава склонна к гиперболизации. Она любит драматизировать обычные консультации по вопросам лидерства… — Консультации? — Сузуне наклонилась еще ниже, так что её нос коснулся моего. — Амасава-сан упомянула, что «консультация» закончилась тем, что Ичиносе-сан выглядела так, будто её только что… хм, «перезагрузили». Расскажи мне подробнее об этой методике обучения. Может, мне тоже стоит её освоить? Думаю, уроки Киётаки-сенсея в этой теме будут очень познавательными. Она еще плотнее сомкнула руки вокруг моей шеи. Это было странное сочетание: невероятная мягкость её тела и убийственная твердость её намерений. Я понял, что если сейчас не выдам что-то более убедительное, мой путь «Шедевра» закончится здесь, на этом диване, от рук женщины, которая нашла мою главную уязвимость. — Сузуне… ты… сейчас совершаешь… административное правонарушение… — выдавил я, чувствуя, как сознание начинает мутиться. — О, не беспокойся о законе, — она хихикнула, и этот звук был настолько чистым и радостным, что контраст с её пустым, ледяным взглядом вызвал у меня дрожь. — Нии-сан поможет мне скрыть улики. А теперь, Киётака-кун, давай попробуем еще раз. Без слова «объективно» и без «стратегии». Почему ты был там? Я посмотрел на неё снизу вверх. Её лицо светилось торжеством. Она явно наслаждалась тем, что великий Аянокоджи Киётака сейчас беспомощно барахтается в её объятиях, пытаясь подобрать слова, которые не приведут к летальному исходу. В этот момент я понял одну важную вещь: Амасава не просто длинноязыкая девчонка. Она — настоящий гений хаоса. Потому что прямо сейчас я, человек, победивший лучших инструкторов Белой комнаты, всерьез размышлял о том, как признать свое поражение так, чтобы мне позволили сделать хотя бы один вдох. — Это… была… ошибка… — наконец признал я, прекратив сопротивление. Хватка чуть-чуть ослабла. Буквально на миллиметр. — Ошибка? — повторила она, снова превращаясь в ту самую хищницу. — Какая именно? То, что ты туда пошел, или то, что ты попался? Выбирай ответ очень осторожно, Киётака-кун. Твой запас кислорода ограничен. Я понял, что совершил критическую ошибку. Пытаться взывать к логике Сузуне, когда она уже вынесла приговор — это всё равно что пытаться тушить пожар бензином. Мой мозг лихорадочно искал простые слова, пока перед глазами всё отчетливее проступал её холодный, почти пустой взгляд. Она явно наслаждалась моей беспомощностью. — Ошибка была в том… что я заставил тебя сомневаться во мне, — выдавил я, чувствуя, как её мягкая, но чертовски сильная рука сдавливает мне горло. — И в том, что я вообще позволил этой мелкой дьяволице, Амасаве, подойти к тебе. Сузуне чуть склонила голову, и её хищная улыбка стала еще шире. — О, так теперь во всем виновата Амасава-сан? — её голос звучал почти нежно, что пугало гораздо больше крика. — Как удобно, Киётака-кун. Но ты так и не ответил на главный вопрос. Что ты делал ночью в комнате Ичиносе-сан? Я чувствовал, что запас кислорода подходит к концу. Её грудь, которая минуту назад казалась мне раем, превратилась в орудие пытки. Я попытался перехватить её ладонь, но Сузуне лишь плотнее прижала мою голову к себе, перекрывая всякую возможность для маневра. — Мы… просто разговаривали, — прохрипел я. — Она была расстроена. Я не мог просто уйти. — Расстроена? — Хорикита хихикнула, и этот звук заставил мои волосы встать дыбом. — И ты, наш «великий спаситель», решил утешить её в спальне? Какое благородство. Знаешь, Киётака-кун, я ведь тоже сейчас очень «расстроена». Может, и мне полагается такое же утешение, как ты считаешь? Она еще сильнее надавила на мою шею. В этот момент я осознал: Сузуне не просто злится. Она играет. Она увидела, что я — тот самый «непобедимый шедевр» — сейчас полностью в её власти, и решила выжать из этого момента максимум. — Сузуне… я сейчас… потеряю сознание… — пробормотал я, уже почти не надеясь на милость. — Ничего страшного, — ласково шепнула она мне прямо в ухо, обжигая дыханием. — Я умею делать искусственное дыхание. Но предупреждаю: если ты не начнешь говорить правду без своих дурацких оправданий, я заставлю тебя практиковать его до самого утра. Я замер. Её пустой взгляд встретился с моим, и в глубине её зрачков я увидел искру чистого, дьявольского веселья. Она знала, что я загнан в ловушку. И, честно говоря, в эту секунду я всерьез засомневался: кто из нас на самом деле является продуктом секретной лаборатории? Потому что такая жестокость и грация одновременно могли принадлежать только истинному монстру. — Ладно, — выдохнул я, окончательно сдаваясь. — Я виноват. Это было глупо. Пожалуйста, дай мне просто вдохнуть. Сузуне медленно, дюйм за дюймом, ослабила хватку, но не отпустила меня совсем. Она провела кончиками пальцев по моей щеке, глядя на меня так, будто я был её любимой, но очень провинившейся игрушкой. Вот только… В следующий момент она не отстранилась, чтобы посмеяться над моей беспомощностью. Вместо этого её руки, только что сжимающие моё горло, мягко скользнули вниз и замерли на моих плечах. Она глубоко вздохнула, и я почувствовал, как её тело, до этого напряженное, как натянутая струна, вдруг обмякло. — Это была шутка, Киётака-кун, — тихо произнесла она, и в её голосе больше не было ни хищного веселья, ни льда. Только странная, режущая слух усталость. — Я не держу на тебя зла из-за твоих отношений с Ичиносе-сан. Я осторожно приподнял голову, пытаясь поймать её взгляд, но Сузуне смотрела куда-то сквозь меня. — На самом деле… я злюсь только на себя, — она горько усмехнулась, и этот звук был болезненнее любого физического удушения. — Пока ты тащил на своих плечах весь класс, пока ты ломал себя, чтобы дать нам шанс на будущее, я просто наблюдала. Я видела, как вокруг тебя вьются другие. Каруизава-сан, Ичиносе-сан, Шиина-сан… Она произнесла эти имена медленно, словно каждое из них было старым шрамом. — Я видела, как они прикасаются к тебе, как они смотрят на тебя, как они ищут твоего тепла. И самое страшное — я понимала, почему они это делают. Ты был для них опорой, в которой они нуждались. А я? Я, которая называла себя твоим союзником, твоим другом… я не могла сделать абсолютно ничего. Абсолютно бесполезным человеком, который то и делал, что путался у тебя под ногами и просил у тебя помощи. Сузуне наконец посмотрела на меня, и в её глазах, ставших огромными и влажными, я увидел накопленную за четыре года боль. Ту самую, которую она прятала за безупречными отчетами и холодным министерским этикетом. — Я видела твой «тихий переход» в другой класс, видела, как ты отдаляешься, становясь для всех врагом. И даже тогда я не нашла в себе смелости просто подойти и сказать, что ты не должен делать это в одиночку. Я позволила тебе уйти в ту пустоту, из которой ты только что вернулся. Её голос дрогнул, и первая слеза, тяжелая и горячая, упала мне на щеку. — Ичиносе-сан была рядом, когда тебя ломала собственная стратегия. Шиина-сан была рядом, когда тебе нужно было простое человеческое общение. А я была занята тем, что строила из себя лидера, пока настоящий лидер выжигал себя дотла ради моей победы. Она снова прижала меня к себе, но на этот раз в этом жесте не было доминации. Это было отчаянное, почти детское желание защитить то, что она едва не потеряла навсегда. — Прости меня, Киётака-кун… — прошептала она мне в плечо, и её рыдания больше невозможно было сдерживать. — Прости, что я была такой бесполезной. Что позволила тебе нести это бремя одному. Мне всё равно, что было у тебя с Ичиносе-сан в той комнате по ночам. Мне просто… мне просто невыносимо больно от того, что в те моменты тебя спасал кто угодно, но только не я. Я молчал. В этой тишине её квартиры, наполненной её плачем, все мои логические цепочки казались мусором. Я просто обнял её в ответ, понимая, что эта исповедь — самая большая победа, которую Сузуне когда-либо одерживала. И самая дорогая цена, которую мне когда-либо приходилось платить за свою свободу. Её рыдания постепенно стихали, сменяясь прерывистым, тяжелым дыханием. Она не поднимала головы, словно само пространство этой комнаты стало слишком тесным для той правды, которую она годами держала под замком. — В тот день, когда ты ушел из класса… — её голос прозвучал так тихо, что мне пришлось затаить дыхание, чтобы расслышать. — Моё сердце просто разрывалось от боли. Это не была злость на предательство или стратегический просчет. Это была физическая боль, Киётака-кун. Как будто из меня вырвали часть хребта, на котором я только-только научилась держаться. Она судорожно сжала ткань моей пижамы, её пальцы дрожали. — Я ведь даже не могла нормально поговорить с тобой. Каждое наше столкновение в коридоре превращалось в обмен простыми формальностями, потому что я была слишком глупой и незрелой, чтобы понять… чтобы просто осознать, какую нечеловеческую ношу ты тащил на себе в одиночку. Я видела в тебе загадку, которую нужно разгадать, инструмент, который нужно приручить. И пока я играла в свои детские игры, ты старался… старался сдержать слово, которое дал мне в самом начале нашего пути, говоря, что поможешь достичь класса А! Старался сдержать слово глупой и неблагодарной девчонки, которая даже толком спасибо не смогла тебе сказать! Сузуне замолчала на мгновение, и я почувствовал, как её сердце бьется о мою грудь — загнанно и болезненно. — Именно тогда внутри начало что-то меняться. Эти чувства… они прорастали сквозь меня, как сорняки, путая мысли и лишая сна. Но я, как назло, отказывалась их признавать. Я пряталась за логикой, за обязанностями лидера, за своим высокомерием. Я убеждала себя, что это просто «уважение» или «зависимость от твоих способностей». Но правда была в другом. Она подняла на меня глаза. В них больше не было гордости — только обнаженная, пугающая честность. — Я ничего не могла с собой поделать, Киётака-кун. В какой-то момент ты стал для меня важнее, чем кто бы то ни было. Ты стал ближе, чем отец и мать, которые всегда были где-то на периферии моей жизни. Ближе, чем сестра. Ты стал даже ближе, чем мой собственный брат, на которого я молилась все эти годы. Нии-сан был моим идеалом, но ты… ты стал моим воздухом. Тем самым, которого мне так не хватало, когда ты покинул наш класс. Она снова уткнулась мне в плечо, и я ощутил, как по моей коже разливается тепло её слез. — Ты стал моим самым близким человеком, — прошептала она, — а я была последней, кто протянул тебе руку. Мне так жаль… Жаль, что я не смогла сказать тебе тогда, как сильно я тебя люблю. Я так виновата перед тобой, Киётака-кун! Я смотрел на неё снизу вверх, и в этом ракурсе она казалась мне не величественным чиновником, а раненым ребенком, который слишком долго притворялся сильным. В то время, в школе, я сознательно выстраивал между нами дистанцию. Я был уверен, что оставляю её в надежных руках. У неё были друзья, был класс, был успех, которого она так жаждала. Я искренне верил, что союзники помогут ей подняться, что она перешагнет через моё исчезновение и пойдет дальше, к свету. Но сейчас, глядя в её покрасневшие от боли глаза, я осознал, насколько чудовищно я ошибся в своих расчетах. Когда она произнесла, что я стал для неё ближе всех, что она любила меня, когда я уходил во тьму, моё сердце — этот черствый, выверенный механизм, который годами работал без сбоев — внезапно пропустило удар. Это была не логическая ошибка, а настоящая, живая судорога где-то глубоко в груди. Каменный заслон, который я возводил всю свою жизнь, дал трещину. Я медленно поднял руки и обхватил её за талию. Она была такой тонкой, почти невесомой в этом отчаянии. Я с силой притянул её к себе, стараясь максимально сократить пространство между нами, словно пытаясь своим телом закрыть ту зияющую пустоту, которую сам же и создал четыре года назад. — Сузуне… — мой голос прозвучал глухо, надтреснуто. Я больше не пытался анализировать ситуацию. — Прости меня. Я уткнулся лицом в изгиб её шеи, чувствуя вкус её солёных слёз на своих губах. — Я действительно сожалею. Я думал, что поступаю правильно, исчезая из твоей жизни. Из-за своих эгоистичных целей я… — я запнулся, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. — Я понятия не имел, насколько глубока была эта рана. Я не знал, что заставляю тебя умирать изнутри каждый день. Я прижал её еще крепче, чувствуя, как она содрогается от рыданий в моих объятиях. В эту секунду я ненавидел свою гениальность, которая позволила мне просчитать тысячи путей к победе, но не дала увидеть одну простую вещь: то, что я значил для неё гораздо больше, чем весь этот мир. — Если бы я знал… — прошептал я, закрывая глаза. — Если бы я только знал, что забираю с собой твоё сердце, я бы никогда не оставил тебя одну. Сузуне судорожно вздохнула, пытаясь совладать с голосом, который то и дело срывался на шепот. Она не отстранилась, наоборот — еще сильнее вжалась в мои объятия, словно пытаясь слиться со мной в одно целое. — Нет… Киётака-кун, — проговорила она сквозь слёзы, и я почувствовал, как её горячее дыхание обжигает мою кожу. — В этом нет твоей вины. Не смей… не смей винить себя в моем одиночестве. Она приподняла голову, и я увидел её лицо, залитое слезами. Её взгляд, обычно такой острый и проницательный, сейчас был затуманен невыносимой нежностью и состраданием. — Ты просто следовал своему пути, — она на мгновение закрыла глаза, и новая порция слёз скатилась по её щекам. — Тому самому пути, который ты выбрал еще там, перед входом в школу в первый же день нашего знакомства. Ты так отчаянно хотел узнать, что такое обычная жизнь, каково это — быть просто человеком. Ты мечтал о тишине и покое, которых тебя лишили с самого детства. Её пальцы коснулись моего лица, осторожно смахивая следы её же слёз с моих щек. — А я? Я была лишь препятствием, — её голос дрогнул от горечи. — Капризной девчонкой, которая вечно требовала твоего внимания, твоих сил и твоих советов. Я была еще одной цепью, которая удерживала тебя в этой бесконечной борьбе за выживание класса. Пока ты хотел просто жить, я ради признания своего брата заставляла тебя сражаться. Сузуне снова всхлипнула, и её лоб уткнулся в мой. — Ты три года строил для нас рай, пока сам находился в аду. Ты хотел увидеть мир, хотел спокойствия… и я не имела права удерживать тебя рядом с собой только из-за своего эгоизма. Моя рана — это ничто по сравнению с тем, что ты вынес ради нас. Я злюсь не на то, что ты ушел, Киётака-кун. Я злюсь на то, что я не смогла стать для тебя тем самым «покоем», который ты так долго и отчаянно искал. Она замолчала, и в этой тишине её слова эхом отзывались в моей голове. Она винила себя в том, что была «препятствием», в то время как для меня она была единственной точкой опоры в океане лжи. — Я не жертва, Киётака-кун, — прошептала она, и в её глазах на мгновение промелькнула та самая Сузуне, которую я знал — сильная и непоколебимая. — Я просто женщина, которая слишком поздно поняла, что её счастье — это не победа класса А, а твоя возможность просто… быть рядом с тобой. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри меня что-то окончательно ломается. Её самопожертвование, её готовность оправдать мой уход даже ценой собственного разбитого сердца — это было то, к чему меня не готовили в Белой комнате. Это была истина, которую невозможно просчитать. В комнате не осталось ничего, кроме её плача и моего запоздалого, разрывающего душу раскаяния. Весь мой «идеальный разум» пасовал перед одной единственной истиной: я причинил самую страшную боль человеку, которого должен был защищать превыше всего. Этот момент тишины стал для нас обоих более значимым, чем любые слова. Буря эмоций, только что сотрясавшая Сузуне, начала постепенно утихать, оставляя после себя лишь звенящую пустоту и глубокую, изматывающую нежность. Я не стал спорить с ней о том, была ли она «препятствием». Сейчас логика была бессильна. Вместо этого я просто позволил ей выплеснуть всё до последней капли, слушая, как её дыхание медленно выравнивается. Я чувствовал, как её тело обмякло в моих руках, теряя ту искусственную жесткость, которую она несла в себе все эти годы. Напряжение, державшее её как стальной корсет, наконец лопнуло. Она больше не пыталась говорить — у неё просто не осталось сил. Я осторожно переместил руку выше, мягко поглаживая её по волосам, успокаивая, как успокаивают человека после долгого и мучительного кошмара. Сузуне затихла, лишь изредка вздрагивая всем телом, когда очередное воспоминание отголоском проносилось в её сознании. Мои щеки всё еще были влажными от её слёз, но я не вытирал их. Это была соль её боли, которую я должен был разделить с ней. — Тише, Сузуне… Всё уже позади, — прошептал я, едва касаясь губами её макушки. Она не ответила, лишь крепче сжала пальцами мою одежду, словно боясь, что если она отпустит, я снова растворюсь в утреннем тумане, оставив после себя лишь холодный лист бумаги. В этом жесте было столько отчаяния и надежды одновременно, что я почувствовал, как в моей собственной груди, там, где раньше был лишь холод, разливается тяжелое, давящее тепло. Мы сидели так долго. Свет торшера отбрасывал наши длинные, переплетенные тени на стену, создавая иллюзию единства. Экран телевизора, на котором всё еще светились результаты гонки, давно погас, погрузив комнату в мягкий полумрак. Постепенно я почувствовал, как она начинает засыпать — прямо так, уткнувшись в моё плечо. Это было высшее проявление доверия, на которое была способна Хорикита Сузуне. Она позволила себе быть слабой рядом со мной. Она позволила себе закрыть глаза, зная, что я никуда не уйду. Я осторожно подхватил её под колени и, стараясь не тревожить её хрупкий покой, переложил на диван, устраивая её голову на подушке. Её лицо, раскрасневшееся от слёз и лишенное привычной строгости, теперь выглядело совсем юным — таким, каким я помнил его в те редкие моменты нашего школьного перемирия. Я сел рядом на пол, не отпуская её ладонь. Сейчас, когда эмоциональный шторм улёгся, я понимал: этот разговор изменил всё. Мы больше не были «учителем и ученицей», не были «союзниками» или «соперниками». Мы были двумя глубоко израненными людьми, которые наконец-то нашли друг друга в темноте, которую сами же и создали. Я смотрел на неё и впервые за долгое время чувствовал не просто покой, а нечто похожее на искупление. Если её путь к этому моменту лежал через боль, которую я причинил, то мой путь к человечности лежал через её прощение. — Спи, Сузуне, — тихо произнес я, глядя на её спящее лицо. — Теперь ты не одна. Больше нет. Впереди нас ждал сложный мир политических интриг и война с моим отцом. Но здесь, в этой тихой квартире, время остановилось, давая нам передышку, которую мы оба заслужили спустя четыре долгих года одиночества.

Примечание автора.

Вот оно. Тот самый момент, ради которого я вообще начал писать эту историю. Несмотря на три тома… ТРИ ЧЕРТОВЫХ ТОМА, они так и не поговорили по душам в оригинальном ранобэ. Когда вышел анонс последнего тома и та самая цветная иллюстрация с улыбающейся Хорикитой, я был уверен: на этом острове они наконец-то выскажут друг другу всё, что скрывали так долго. Я до последнего верил, что мы увидим их нормальный разговор с глазу на глаз. Но нет! Кинугасе, похоже, важнее тянуть время ради продаж, откладывая эту неизбежную сцену до самого финала. Мое терпение просто иссякло. Именно поэтому я пишу эту историю. Именно поэтому здесь и сейчас рождаются эти строки, которые вы читаете. Всё потому, что в каноне я так и не дождался момента, который жаждал увидеть долгие годы. Конечно, я понимаю: в каноне Киётака вряд ли поведет себя так, как я показал здесь. Но кого это волнует? Пока я описывал эту сцену, у меня впервые навернулись слезы. Называйте меня слишком сентиментальным, мягкосердечным или как-то еще — мне без разницы. Меня радует лишь то, что я наконец-то смог искренне вложить свои чувства и эмоции в этих героев. Эта глава не такая объемная, как остальные, но я осознанно решил выпустить её отдельно. Я не хотел разбавлять её другими сценами, чтобы подчеркнуть её исключительную важность. В этой истории данная глава — сердце всей работы, самая важная и эмоциональная точка. Спасибо вам всем, кто продолжает наблюдать и комментировать мое творчество. Я очень ценю вас и вашу поддержку.