Встреча выпускников! Часть 3

Холодная сталь ствола, прижатая к моему затылку, ощущалась почти неестественно теплой на фоне того ледяного спокойствия, которое мгновенно воцарилось в моем сознании. В такие моменты мир для меня всегда замедляется, распадаясь на тысячи мелких фрагментов: испуганный вдох Сузуне, застывшее выражение лица Каруизавы, дрожание хрусталя на столах. Мой мозг, привыкший к экстремальным нагрузкам Белой комнаты, начал привычную работу по деконструкции ситуации. Пока наемник упивался своей минутной властью, я уже просчитывал векторы его движения и возможные сценарии развития событий. — С самого начала я говорил, что эта операция — полная чушь, — хриплый голос швейцара прозвучал у самого уха. — Слишком много переменных. Но знаешь, что меня по-настоящему забавляет? Все вокруг твердят: «Шедевр», «Идеальный человек», «Гордость Белой комнаты». Если бы ты был тем, кем тебя малюют, ты бы раскусил наш план еще до того, как мы вообще вошли в это здание. Ты бы учуял нас за версту. А теперь… теперь ты просто труп, который еще не успел упасть. Я едва заметно пошевелил пальцами правой руки, скрытой от его взора краем стола. Это был наш с Сузуне условный знак — едва уловимая последовательность движений, означавшая «Жди моего сигнала. Не делай ничего, пока я не дам команду». Я видел, как её глаза на мгновение сузились, как она едва заметно кивнула, подавляя в себе порыв броситься на помощь. Сузуне повзрослела; она научилась доверять моей стратегии даже тогда, когда смерть дышит мне в затылок. Теперь мне нужно было ослабить бдительность этого человека. Наемники его типа склонны к говорливости, когда чувствуют, что их работа почти завершена — это их фатальная слабость, жажда признания своей значимости перед «великим» противником. — Возможно, ты прав, — произнес я спокойным, почти безразличным тоном, который всегда сбивал оппонентов с толку. — Мои чувства притупились в мирной жизни. Но мне любопытно другое. Эта «операция», как ты её называешь… её спланировал тот человек, о котором я сейчас думаю? Мой отец решил, что пришло время окончательно закрыть вопрос с моим существованием, раз уж я стал слишком публичной фигурой? Наемник коротко, лающе рассмеялся, и я почувствовал, как дуло пистолета слегка дрогнуло от его движения. Это была первая микро-ошибка в его стойке. — Тебе не положено это знать, парень. Трупам ни к чему забивать голову тем, что случится после того, как их души покинут этот мир. Считай это милосердием. Если бы за этим стоял мой отец, то он никогда бы не сказал ничего подобного. Ацуоми Аянокоджи — человек патологической рациональности и расчетливости. Для него убийство — это крайняя мера, сопряженная с огромными репутационными издержками. Устроить бойню на встрече выпускников, где присутствуют дети влиятельнейших людей страны, — это не просто риск, это политическое самоубийство. Сузуне — дочь высокопоставленного чиновника, чей авторитет в Министерстве юстиции только растет. Сакаянаги — дочь председателя, чьи связи пронизывают верхушку власти. Мой отец никогда не пошел бы на такой грубый и глупый шаг, ставя под удар свои долгосрочные планы ради простой мести. Ему не нужны лишние жертвы, ему нужен результат с минимальным шумом. Значит, передо мной не инструмент моего отца. Это кто-то другой. Кто-то, кто обладает ресурсами Белой комнаты, знает о моем статусе «Шедевра», но при этом действует с пугающей неосторожностью или намеренной жестокостью. Кто-то, чья цель — не вернуть меня или устранить тихо, а устроить демонстративный акт. Логическая цепочка выстраивалась неумолимо: если исключить отца, то круг подозреваемых сужается до радикальных фракций внутри самой структуры или же совершенно нового игрока, который решил использовать мое прошлое как оружие. Кто же обладает достаточной информацией, чтобы так точно нанести удар, и при этом обладает достаточным безумием, чтобы игнорировать статус Сузуне и остальных? — Понимаю, — ответил я, и в моем голосе проскользнула едва заметная, почти человеческая нотка разочарования, служившая последней приманкой. — Значит, ты даже не знаешь, на кого работаешь на самом деле? В этот момент я почувствовал, как напрягся палец наемника на спусковом крючке. Бдительность была на минимуме — он был слишком занят своим превосходством. Пора было переходить к активной фазе. Я снова взглянул на Сузуне. Время пошло. Я видел это в её глазах — едва уловимый блеск, который предвещал бурю. Сузуне не была бы собой, если бы просто покорно ждала развязки. Она всегда обладала этой редкой смесью ледяной логики и вспыльчивой решимости. Когда её пальцы коснулись тяжелого ножа для стейка, лежавшего на белоснежной скатерти, я понял: момент настал. Она не колебалась ни секунды. Вспышка серебра в свете люстр была настолько быстрой, что человеческий глаз едва успел бы её зафиксировать, но для меня это движение развернулось в замедленной съемке. Лезвие с глухим звуком вошло точно в тыльную сторону ладони наемника. Я почувствовал, как наемник дернулся — чистый рефлекс на резкую боль. В ту же секунду ствол пистолета качнулся в сторону Сузуне. Мое тело сработало раньше, чем я успел осознать это как приказ: я перехватил его запястье, выворачивая сустав до характерного хруста. В этот момент он перестал быть для меня человеком, превратившись в обычный упор для стрельбы. Я использовал его руку, его палец на спусковом крючке, чтобы диктовать свои условия. Взгляд за доли секунды выцепил угрозы: слева оперативник брал на мушку Сакаянаги, справа другой уже готов был нажать на курок, целясь в Рьюена. У меня не было времени на раздумья, только на расчет траектории. Два хлопка слились в один. Я не хотел убивать — в этом зале и так было слишком много хаоса. Пули ударили точно в затворные рамы их пистолетов. Металлический звон, выбитое из рук оружие, и тишина, которая длилась всего мгновение. — Сейчас! — мой голос прозвучал непривычно жестко, разрезая оцепенение зала. Рьюен среагировал первым — его ярость всегда была его лучшим союзником. Он буквально снес дезориентированного наемника, впечатывая его в сервировочный стол под звон разбитого фарфора. С другой стороны Кито и Хашимото сработали как единый механизм, жестко фиксируя третьего стрелка. На секунду мне показалось, что всё кончено. Я обернулся к Сузуне, пытаясь разглядеть в её глазах что-то, кроме ужаса. Мы выстояли. Но мой разум, привыкший искать подвох в каждой детали, уже кричал об опасности. Я не успел спросить, в порядке ли она. Швейцар, чей сустав я только что вывернул, действовал вопреки всякой логике и физиологии. Игнорируя травму, он с бешеной яростью вырвал нож из собственной ладони. Мир вокруг меня снова замедлился. Я видел, как холодная сталь летит точно в лицо Сузуне. Перехватить рукоять было невозможно — слишком малое расстояние. Уклониться? Тогда она погибнет. Мой мозг выдал единственный вариант, и я принял его без колебаний. Я просто выбросил правую ладонь вперед, преграждая путь лезвию. Резкий скрежет стали о кость, тупая вспышка боли и тепло собственной крови, мгновенно залившей пальцы. Я сжал кулак, чувствуя, как острие замерло в паре миллиметров от глаза Сузуне. Я видел своё отражение в её расширившемся зрачке — всё такое же спокойное, пока капли крови пачкали её платье. Это была цена её безопасности, и я был готов платить её снова и снова. — Ну и ну… — швейцар хрипло рассмеялся, и в его взгляде промелькнуло нечто похожее на безумное уважение. — Ты и впрямь ненормальный, парень. Схватить нож за лезвие голыми руками… Признаю, я недооценил «Шедевр». Но больше я такой ошибки не совершу. Теперь мы будем работать всерьез. Это «мы» заставило мои внутренние шестеренки вращаться еще быстрее. Я не успел осознать масштаб угрозы, как услышал крик Рьюена: «Сзади!». Я мельком глянул через плечо и почувствовал, как внутри всё похолодело. Те двое, которых я обезоружил, поднимались, полностью игнорируя поврежденные руки. В их движениях не было человеческой слабости или страха боли. Это были не просто наемники, это были инструменты, доведенные до совершенства. Такие же, каким когда-то был я. — Сузуне, отойди к стене. Быстро, — скомандовал я, не оборачиваясь. Боль в порезанной ладони пульсировала в такт моему сердцу, но она была полезной — она удерживала меня в реальности, не давая соскользнуть в холодную бездну чистого расчета. Трое профессионалов против меня одного. У меня повреждена рука, а за спиной — люди, которые доверились мне. Я не мог позволить себе проиграть. Не ради себя, а ради них. Я медленно сжал левую руку в кулак, чувствуя, как внутри закипает холодная, расчетливая ярость. — Похоже, вечер воспоминаний официально окончен, — произнес я тихим, ровным голосом. Сузуне лишь тихо вздохнула, и в этом звуке не было ни капли того ужаса, который парализовал остальных. Она посмотрела на мою перебинтованную руку, затем перевела взгляд на моё лицо. — Всё нормально, Киётака-кун, — её голос звучал ровно, почти буднично. — Я уже привыкла к тому, что рядом с тобой постоянно случается что-то подобное. Спокойная жизнь — это явно не про нас. Она нахмурилась, и её взгляд стал непривычно колючим, наполненным тем самым упрямством, которое я так ценил в ней ещё со школьных времён. Это была та самая Хорикита Сузуне, которая не пасует перед трудностями, а лишь злится на них. — Но предупреждаю: если ты умудришься проиграть этим трем болванам, то я лично дома сделаю в тебе ещё пару лишних дырок при помощи циркуля. Ты меня понял? На мгновение я замер, а затем на моих губах промелькнула слабая, почти незаметная тень улыбки. Значит, циркуль. Старые привычки действительно умирают последними. — Хорошо, — ответил я. — Постараюсь избавить тебя от лишней работы. Я отвел взгляд от Сузуне и посмотрел на толпу за её спиной. Десятки знакомых лиц — Каруизавы, Ичиносе, Сакаянаги, Канзаки — все они смотрели на меня как на безумца. Я приподнял раненую руку, слегка помахав им окровавленной повязкой, и постарался придать голосу максимально будничный тон. — Всё в порядке. Просто оставайтесь на местах и не делайте резких движений. Я со всем разберусь. В зале тут же поднялся гул. Кто-то из бывших одноклассников, кажется, Ике, выкрикнул срыкающимся от стресса голосом: — Ты издеваешься над нами?! «Все нормально»?! Нас тут чуть не отравили, а теперь какой-то псих держит нас на мушке! Ты хоть понимаешь, что здесь происходит, Аянокоджи?! Я обернулся к нему, и мой взгляд, должно быть, стал настолько холодным, что шум мгновенно стих. — Я всё прекрасно понимаю. И именно поэтому говорю вам: пока я здесь, я не позволю никому из вас погибнуть. Это всё, что вам нужно знать. Я начал медленно поворачиваться спиной к друзьям, возвращая всё своё внимание трем наемникам, которые уже начали терять терпение. В этот момент за спиной раздался хриплый голос Рьюена. Он стоял чуть поодаль, вытирая кровь с разбитой губы, и в его глазах всё ещё горел тот самый дикий огонек. — Эй, Аянокоджи, — окликнул он меня. — Тебе помощь не нужна? Кажется, твоя рука сейчас не в лучшей форме. Я слегка повернул голову, поймав его взгляд. На этот раз моя улыбка была мягкой, почти дружелюбной, что явно было не в моем стиле, но сейчас это казалось правильным. — Расслабься, Рьюен, — тихо сказал я. — Просто садись на место и наслаждайся шоу.. Я сделал первый шаг навстречу швейцару, который уже крепче перехватил свой нож. Воздух в зале снова стал густым и тяжелым. Вечер воспоминаний действительно закончился, и теперь начиналось то, ради чего этих людей тренировали годами. Но они забыли одну деталь: я тренировался дольше. Швейцар не спешил. Он стоял на месте, сохраняя идеальную дистанцию, и это лишь подтверждало его профессионализм. Он не был уличным бойцом, который бросается в атаку на эмоциях. Он выжидал, анализировал и дышал ровно, несмотря на разорванную ладонь. Я снова переключил сознание в режим холодного анализа. Трое противников. Их физическая подготовка была на высоте — я видел это по тому, как они распределяли центр тяжести и как быстро восстанавливались после ударов Рьюена и Кито. Это не просто наемники. Скорее всего, они прошли через интенсивную программу подготовки, возможно, даже с использованием фармакологии, подавляющей страх и болевой порог. Мой взгляд скользнул по их одежде. Пиджаки швейцаров сидели на них слишком плотно в районе подмышек и щиколоток — явный признак скрытого снаряжения. У них наверняка были запасные ножи, возможно, телескопические дубинки или даже шокеры. Моя правая рука была повреждена, и хотя повязка сдерживала кровь, подвижность пальцев снизилась на тридцать процентов. Чтобы нейтрализовать их всех одновременно, мне нужно было использовать их собственную самоуверенность против них самих. Моя стратегия должна была строиться не на грубой силе, а на скорости и точках давления. Швейцар внимательно наблюдал за мной, и в какой-то момент его взгляд изменился. Он чуть наклонил голову набок, словно рассматривая какой-то дефектный экспонат в музее. — Знаешь, Аянокоджи… я немного разочарован, — негромко произнес он. Я слегка приподнял бровь, сохраняя маску абсолютного спокойствия. — Почему же? — В Белой комнате о тебе ходили легенды, — он сделал небольшое движение рукой, указывая на весь зал. — Нам говорили, что величайший «Шедевр» — это идеальная машина, созданная для того, чтобы устранять любые препятствия с абсолютной эффективностью. Я представлял тебя богом смерти, существом без слабостей. А что я вижу теперь? Он насмешливо кивнул на мою перебинтованную руку, с которой всё ещё капала кровь на дорогой ковер. — Ты размяк. Ты позволил нам провернуть это нападение прямо у тебя под носом. Более того, ты позволил себе получить ранение, защищая девчонку. Ты — машина для убийств, которая не должна жертвовать своей функциональностью ради балласта. Это и разочаровывает больше всего обычным, Аянокоджи. Ты стал уязвимым. Я посмотрел на свою руку, затем снова на него. Внутри меня не было ни обиды, ни злости — только сухое осознание фактов. Эти люди всё ещё жили в мире, где сила измеряется лишь способностью не чувствовать боли. — Вы слишком наивны, если думаете, что я размяк. Я произнёс это без тени эмоций, хотя внутри меня уже запустились процессы, которые обычные люди назвали бы боевым трансом. Боль в раненой руке никуда не делась, но я отодвинул её на задний план, превратив в простое уведомление от нервной системы. Я медленно развернулся и пошёл к ближайшему сервировочному столу. Мои шаги были тяжёлыми и уверенными. В голове не было страха, только сухой расчёт: три цели, два пистолета на полу, один нож у лидера и два ножа у двух других. Я остановился у края стола и начал внимательно изучать разложенные столовые приборы. Мой выбор пал на очень интересный объект. Он удобно лег в ладонь, и я почувствовал его вес. Это был не идеальный инструмент, но в моих руках любой предмет становился смертоносным оружием. Я не смотрел на наёмников, но кожей чувствовал их недоумение. — Серьёзно? — швейцар хмыкнул, следуя за мной взглядом. — Ты решил разыграть комедию перед смертью? Как я и подозревал, ты совсем потерял связь с реальностью. Кроме штык-ножей, о которых ты, видимо, мечтаешь, у моих ребят есть масса другого оружия, спрятанного под одеждой. С какой стороны ни посмотри, твоё положение сейчас хуже некуда. Зал заперт, твои друзья напуганы, а у тебя в руках — кухонная утварь. Он сделал паузу, ожидая от меня какой-то реакции, может быть, дрожи в руках или попытки договориться. Но я продолжал стоять с абсолютно спокойным лицом. Его голос стал ещё более издевательским. — Мне просто любопытно, — он наклонился чуть вперёд, сжимая с рукоять своего ножа. — Как именно ты собираешься выбираться из этой передряги, Аянокоджи? Ты ведь «шедевр», так покажи нам чудо. Я медленно поднял голову и посмотрел на него своим привычным, пустым взглядом. Мой голос прозвучал тихо, но в наступившей тишине зала его услышал каждый. — А вы не слишком ли задрали нос? — спросил я. Наёмники застыли. Я видел, как лидер и двое его подручных синхронно, словно по команде, вопросительно наклонили головы набок. Моя фраза явно не вписывалась в их сценарий. Они ожидали логических доводов или угроз, но не этого простого, почти детского вопроса. Для них я был загнанным зверем, который вдруг начал критиковать их манеры. — Вас тут всего лишь три вооруженных человека, — продолжил я, слегка поворачивая вилку в пальцах. — Этого слишком мало, чтобы остановить меня. Даже в таком состоянии. Едва я закончил фразу, как за моей спиной раздался звук, который разрезал напряжение в зале, словно бритва. Это был громкий, заливистый смех. Рьюен стоял, прислонившись к перевернутому столу, и хохотал так сильно, что у него выступили слёзы на глазах. Он вытирал кровь с губы и качал головой, глядя на мою спину. Я понимал, почему он смеётся. В моих словах для него было слишком много ностальгии. Он единственный в этом зале, кто знал, что происходит, когда я перехожу в этот режим. Мои слова напомнили ему те времена в школе, когда численное превосходство противника никогда не гарантировало мне поражения. Его смех был признанием факта: эти наёмники уже мертвы, просто они ещё об этом не знают. — Знаете что, — я снова заговорил, игнорируя смех Рьюена и ошеломлённые лица наёмников. — Я не против даже в такой ситуации дать вам небольшую фору. У вас есть ножи, есть опыт и есть план. Но прежде чем мы перейдём к делу… Я выдержал долгую, тяжёлую паузу. Все взгляды в зале были прикованы к моей руке. Я медленно поднял столовый прибор — ту самую вилку — на уровень своих глаз. Её зубцы блеснули в свете люстр, выглядя в этот момент опаснее любого пистолета. Я посмотрел на швейцара, чья уверенность начала понемногу сменяться смутным беспокойством. — У меня к вам один вопрос, — произнёс я, и в моей интонации появилось нечто такое, от чего даже у профессиональных убийц пошли мурашки по коже. — Что вы предпочитаете: вилкой в глаз или в жопу раз?

***

(От лица Хорикиты Сузуне)

Услышав этот нелепый, вульгарный и совершенно неуместный вопрос, я на мгновение застыла. В зале повисла такая тишина, что было слышно, как бьется посуда на кухне, но внутри меня что-то надломилось. Я не выдержала и прикрыла лицо ладонью, чувствуя, как щеки обжигает румянец — наполовину от стыда за него, наполовину от странного, почти истерического облегчения. Я тихо рассмеялась, и этот смех был единственным живым звуком в мертвом от ужаса помещении. — Как обычно… в своем репертуаре, Киётака-кун, — прошептала я себе под нос. Я развернулась к нему спиной. Не потому, что мне было плевать, а потому, что это был мой высший акт доверия. Я начала прокладывать себе путь сквозь толпу бывших одноклассников. Они смотрели на меня как на сумасшедшую: глаза Ике-кун едва не вылезали из орбит, Каруизава-сан прижала руки к груди, дрожа от страха, а Канзаки-кун стоял бледный, словно полотно. Я же просто подошла к нашему столу, который чудом уцелел в этой потасовке, подняла упавший стул и невозмутимо села. Мои пальцы коснулись фарфорового чайника. Он всё ещё был теплым. Я медленно налила себе чай, глядя на пар, поднимающийся над чашкой. Наблюдая за Киётакой-куном через плечо, я не могла не признать очевидного: эти люди в форме швейцаров были по-настоящему опасны. Я видела их движения — отточенные, механические, лишенные человеческих сомнений. Это были хищники, выращенные в таких же стерильных и жестоких условиях, как и он сам. Любой нормальный человек на моем месте уже бился бы в панике, вызывая полицию или умоляя о пощаде. Но я знала Киётаку-куна так, как не знал никто другой. Моя вера в него не была слепым фанатизмом или глупой влюбленностью. Это была холодная уверенность, подкрепленный годами наблюдений. И сейчас, когда он стоял там с этой нелепой вилкой в руке, я не чувствовала ни капли сомнения. В моем сознании просто не существовало сценария, в котором он проигрывает. Его противники могли быть мастерами убийства, но для Киётаки-куна они были всего лишь задачкой из учебника, которую он уже решил в уме, пока они еще только доставали оружие. Это спокойствие передавалось и мне, заполняя пустоту внутри теплом и уверенностью. Ко мне тут же подбежали Сато-сан и еще несколько ребят. Их голоса сливались в нестройный, панический хор. — Хорикита-сан, что за чертовщина здесь творится?! — выкрикнула Сато, хватая меня за плечо. — Кто эти люди? — Зачем им вообще понадобился Аянокоджи? — Что он вообще натворил в прошлом, что за ним пришли с пистолетами? — Он же… он же не справится с ними один, да? Нам нужно что-то делать! Я сделала небольшой глоток чая, чувствуя, как терпкий вкус обволакивает язык. Даже не обернувшись к ним, я ответила ровным, почти убаюкивающим голосом: — У него не будет проблем. Не переживайте и просто оставьте всё на Киётаку-куна. Он знает, что делает. Рядом возник Рьюен-кун. Он стоял, небрежно засунув руки в карманы, и рассматривал меня с тем самым хищным интересом, который не менялся со времен школы. — Впечатляет, Сузуне. Очень впечатляет видеть тебя такой спокойной, учитывая твоё… скажем так, не самое боевое прошлое. Другая бы уже искала выход к черному ходу, а ты тут чаи гоняешь. Я поставила чашку на блюдце с едва слышным звоном и посмотрела на него. — Я просто привыкла к этому, Рьюен-кун. Жизнь рядом с ним приучает к определенному уровню… эксцентричности. К тому же, ты ведь не хуже меня знаешь Киётаку-куна. Разве нет? Рьюен-кун на мгновение замолчал, криво усмехнувшись и кивнув своим мыслям. — С этим не поспоришь. Я на своей шкуре выучил, что лезть к нему — плохая затея. Но, Сузуне, теперь ситуация кардинально отличается. Это не школьные разборки за баллы. Перед ним не подростки с комплексами, а хорошо подготовленная группа наемников. У них боевой опыт, оружие и, похоже, четкий приказ от кого-то сверху. Ты уверена, что его школьных фокусов хватит против холодной стали ножа? Я посмотрела в сторону Киётаки-куна. Он стоял всё так же неподвижно, олицетворяя саму суть угрозы. — Даже если бы этих наемников было в десять раз больше, и будь они самыми опытными ветеранами в мире… результат не изменился бы. Киётака-кун победил бы в любом случае. Рьюен-кун прищурился, в его глазах блеснуло искреннее недоумение. — Почему? Почему ты так сильно в нем уверена? Я знаю, он монстр, но ты… ты веришь в него до самого конца, будто он какой-то бог. Откуда эта фанатичная уверенность, Сузуне? Я замолчала, глядя на отражение люстры в своем чае. Секунды растянулись, создавая между нами зону абсолютной серьезности. Я выдержала паузу, давая Рьюену-куну и всем, кто прислушивался к нашему разговору, прочувствовать тяжесть момента. А затем, улыбнувшись ему, подняла глаза и произнесла ответ, который для меня был единственно возможным: — Ответ слишком прост, Рьюен-кун… Потому что он — сильнейший. Рьюен-кун на мгновение замер, переваривая мои слова, а затем его лицо исказилось в той самой хищной, понимающей усмешке, которая всегда предвещала нечто безумное. Он не стал спорить, не стал язвить или подвергать мои слова сомнению. Вместо этого он издал короткий смешок, в котором слышалось странное облегчение смешанное с азартом. — Знаешь, Сузуне… а ведь ты чертовски права, — выдохнул он, и в его голосе проскользнула нотка искреннего предвкушения. Не обращая внимания на оцепеневших от ужаса одноклассников и наемников, которые все еще держали зал под прицелом, Рьюен-кун по-хозяйски придвинул к моему столу соседний стул. С грохотом, который в тишине ресторана прозвучал как выстрел, он уселся рядом и совершенно беспардонно закинул свои ноги прямо на белоснежную скатерть, едва не смахнув мою чашку чая. Его тяжелые ботинки смотрелись здесь чужеродно, но ему, как всегда, было плевать на приличия. Я лишь слегка отодвинула свой чай подальше от его ног, даже не удостоив его упреком. Сейчас правила этикета имели меньше значения, чем пыль на подоконнике. — Ладно, убедила, — Рьюен-кун откинулся на спинку стула, сцепив пальцы на затылке и демонстрируя полное пренебрежение к наставленным на него стволам. — Пожалуй, я прислушаюсь к твоим словам… и к совету этого монстра. Раз уж Аянокоджи сказал сидеть и смотреть, то грех не воспользоваться таким приглашением. Он повернул голову в сторону Киётаки-куна, и его глаза хищно сузились. — Просто насладимся представлением. Посмотрим, как «Шедевр» будет разделывать этих придурков своей вилкой. Надеюсь, шоу будет стоить того, чтобы ради него рискнуть шкурой. Я ничего не ответила, лишь снова поднесла чашку к губам. Мы сидели в самом центре назревающей бойни — высокопоставленная чиновница и лидер преступного мира школы в прошлом — и просто ждали. В этот момент мы оба были лишь зрителями в первом ряду величайшего и самого опасного театра одного актера в истории.

***

(От лица Аянокоджи Киётаки)

Моя провокация сработала именно так, как я и рассчитывал. Честно говоря, у профессионалов такого уровня есть одна ахиллесова пята — их непомерная гордость. Они могут хладнокровно переносить физическую боль или смириться с тактическим отступлением, но когда их, элиту, превращает в посмешище тот, кого они списали со счетов как обычный «объект»… это ломает их изнутри. Я видел, как лицо швейцара залилось багровым цветом, а вена на виске вздулась, пульсируя в такт его ярости. От того напускного спокойствия, которым он кичился минуту назад, не осталось и следа. Теперь в его глазах я перестал быть «Шедевром», требующим бережного обращения. Я стал личным оскорблением, которое нужно было стереть в порошок любой ценой. — Хватит… — прошипел он, и его голос сорвался на глухой хрип. — Хватит этого цирка! Живым он нам больше не нужен. Кончайте его. Прямо здесь. Живо! Его приказ стал детонатором. Двое наемников, стоявших по бокам, сорвались с места одновременно, и в ту же секунду в их руках хищно блеснула сталь. Это были не кухонные ножи, а армейские штык-ножи с матовым покрытием — серьезное оружие в руках тех, кто знает, куда бить. В моем сознании мир привычно замедлился, распадаясь на отдельные кадры. Я не чувствовал ни страха, ни азарта. Только чистый, отстраненный анализ, словно я наблюдал за этой сценой со стороны. Первый противник — слева. Крупный, тяжелый, он явно делал ставку на один мощный выпад. Второй — справа. Этот двигался тише и пластичнее, перехватывая нож так, чтобы нанести серию быстрых режущих ударов. Моя раненая ладонь отозвалась резкой болью, когда я крепче сжал вилку, но я просто проигнорировал этот сигнал. Сейчас этот кусок металла был моим единственным шансом уравнять шансы. Левый наемник сократил дистанцию первым, нанося прямой колющий удар в корпус. Слишком прямолинейно, даже для такой скорости. Я не стал тратить силы на блок — подставлять поврежденную руку под штык было бы верхом идиотизма. Вместо этого я сделал короткий, выверенный шаг в сторону, чувствуя кожей холод стали, прошедшей в миллиметрах от пиджака. Его инерция стала моим союзником. Перехватив его запястье левой рукой, я резко дернул его на себя, заставляя его самого раскрыться, и в ту же секунду с силой вогнал зубцы вилки в мягкие ткани его предплечья, точно между костями. Раздался резкий, сдавленный хрип, когда металл прошил мышцы. Его пальцы рефлекторно разжались, и тяжелый штык-нож с глухим стуком упал на ковер. Я не стал отпускать его руку сразу, на долю секунды зафиксировав наемника в этом положении, чтобы он в полной мере прочувствовал последствия своей ошибки. В моем понимании боль была лишь сигналом, но для него она стала фактором, парализовавшим волю. — Ты когда-нибудь слышал старую уличную поговорку? — спросил я, глядя в его расширившиеся от шока и боли зрачки. Мой голос звучал буднично, почти поучительно, что в данной обстановке выглядело верхом безумия. — Не бойся ножа, а бойся вилки. Я слегка провернул прибор в его предплечье, чувствуя, как зубцы задевают лучевую кость. Это было жестоко, но эффективно — мне нужно было не просто вывести его из строя, а окончательно деморализовать его напарников. Наблюдая за тем, как капли его крови пачкают его безупречный белый манжет, я продолжал свою мысль, не обращая внимания на второго противника, который на мгновение замешкался. — Один удар — четыре дырки, — добавил я, и в моей интонации проскользнула тень сухой издевки. — Звучит как дурацкая шутка, верно? Пока сам не начнешь истекать кровью из-за обычного столового прибора. Согласись, для такого «профессионала», как ты, это довольно унизительный финал. Я резко оттолкнул его от себя, используя его же инерцию, чтобы он врезался во второго наемника, который как раз готовился к выпаду. Не теряя ни секунды, пока они пытались разойтись в узком пространстве между столами, я перехватил вилку обратным хватом. Приземление после короткого рывка было жестким, но я уже ушел в низкий кувырок, сокращая дистанцию до их лидера. Тот, совершенно забыв о своей раненой руке, уже замахнулся ножом. Его удары были быстрыми, но хаотичными — гнев ослепил его, лишив профессиональной точности. Я уклонился один раз, второй, а на третий — резко вошел в его слепую зону, разрывая дистанцию до минимума. Моя правая рука сработала на чистых рефлексах Белой комнаты: жесткий удар основанием ладони в челюсть снизу вверх заставил его голову дернуться назад, открывая шею. Секунда — и я уже стоял за его спиной, плотно прижимая вилку к его горлу, прямо под кадык. — Один рывок, и зубцы уйдут в артерию, — произнес я негромко, но мой голос отчетливо прозвучал в наступившей тишине. — Ты ведь понимаешь, что я не буду колебаться. Двое наемников замерли на месте. Один из них судорожно прижимал к груди пробитую руку, второй тяжело дышал, замерев в полупозиции, но вид моего импровизированного «оружия» у горла командира охладил их пыл быстрее любого выстрела. В зале воцарилась тяжелая, гробовая тишина, которую нарушил лишь едва слышный звон фарфора — это Сузуне, сохраняя абсолютное спокойствие, поставила свою чашку на блюдце. Я чувствовал, как лидер наемников мелко дрожит. Это был не только страх смерти, но и жгучее унижение. Профессионал, вооруженный до зубов, оказался в заложниках у человека с вилкой. Весь его грандиодный план рассыпался в пыль из-за одного «дефектного» столового прибора. — Твое следующее слово определит, как ты покинешь этот зал: на своих ногах или в черном пакете, — добавил я, чуть сильнее надавив на металл. — Кто тебя послал? Я почувствовал, как мышцы его шеи напряглись под зубцами вилки. На мгновение мне показалось, что он сдался, но это была лишь короткая пауза перед последней вспышкой ярости. Профессионал его уровня не мог позволить себе закончить вот так — стоя на коленях перед «школьником». Его гордость была сильнее инстинкта самосохранения, и это была его главная тактическая ошибка. — Не думай, что ты уже победил, сопляк! — прорычал он, и в его голосе смешались ненависть и чистое безумие. — Не смей недооценивать меня! Несмотря на вывернутый сустав и рану, он сработал на чистом адреналине. Его свободная левая рука метнулась к скрытым ножнам на пояснице. Движение было резким, почти нечитаемым для обычного человека. Секунда — и в воздухе свистнула сталь второго штык-ножа. Он нанес короткий, мощный удар снизу вверх, метя мне точно в печень. Дистанция была критической, и уклониться полностью, не отпуская его горло, было практически невозможно. Мир вокруг меня снова превратился в последовательность статичных кадров. Я не стал отскакивать назад. Вместо этого я лишь слегка сместил корпус, меняя угол атаки, и опустил руку с вилкой вниз. Раздался резкий, неприятный скрежет металла о металл. Острие его ножа замерло всего в паре сантиметров от моей одежды, намертво зажатое между стальными зубцами обычной столовой вилки. Я чувствовал вибрацию, передающуюся от его клинка к моим пальцам. Он давил со всей силы, надеясь пробить мою импровизированную защиту, но я держал прибор под идеальным углом. В голове всплыли сухие факты о свойствах металлов. Каким бы прочным ни был штык-нож, он рассчитан на продольную нагрузку — на укол. Но боковое давление для такой стали всегда фатально. Даже легендарная катана разлетится на куски, если нанести по ее плоскости сильный боковой удар. Я не стал ждать, пока он сообразит, что произошло. Резким, коротким движением кисти я повернул вилку в сторону, создавая колоссальный крутящий момент в точке зажима. Раздался сухой, звонкий хлопок, похожий на выстрел из мелкокалиберного пистолета. Закаленная сталь штыка не выдержала поперечного излома и просто лопнула. Обломок лезвия со звоном отлетел в сторону, ударившись о ножку стола, а в руке наемника осталась лишь бесполезная рукоять с неровным огрызком металла. Его глаза расширились. В них больше не было ярости — только животный, первобытный ужас. Весь его боевой опыт, все тренировки и всё оружие оказались бессильны против законов физики и человека, который использовал их без тени сомнения. Он застыл, не в силах осознать, что его только что разоружили при помощи кухонной утвари. — Я не недооценивал тебя, — произнес я, и мой голос в этой тишине показался мне самому чужим. — Я просто рассчитал твой следующий шаг. И, как видишь, твоя сталь оказалась такой же хрупкой, как и твоя уверенность. Я снова поднял вилку, на которой даже не осталось зазубрин, и прижал ее к его подбородку, заставляя его смотреть мне в глаза. Его лицо было бледным, а дыхание — рваным. Теперь он был окончательно сломлен. Я краем глаза уловил едва заметное движение. Двое оставшихся наемников, несмотря на свои раны, не собирались сдаваться — они начали медленно смещаться, пытаясь зажать меня в клещи и спасти своего лидера. Первый бросился на меня в лоб, пытаясь использовать массу. Я не стал тратить время на сложные маневры: короткий, хлёсткий удар ногой в область солнечного сплетения заставил его сложиться пополам и отлететь назад, сбивая по пути стул. Но второй… второй действовал иначе. Он не пошел на прямой контакт. Вместо этого он скользнул в мою тень, двигаясь с пугающей, почти звериной грацией. Я заметил его замах в последний момент. Его рука не была сжата в кулак; напротив, пальцы были широко расставлены и напряжены, напоминая когти хищника. В тусклом свете люстр я увидел холодный блеск стали, закрепленной на его кисти. Это не был обычный нож. Пять изогнутых, бритвенно-острых лезвий, напоминающих японские тэккокаги, были продолжением его пальцев. В этот миг время словно замерло. Я слышал, как в другом конце зала Сузуне сделала резкий вдох. Слышал, как Рьюен перестал усмехаться. Я видел, как стальные когти разрезают воздух, приближаясь к моей груди. Уклониться полностью было невозможно — я всё еще удерживал их лидера, и эта доля секунды стоила мне слишком дорого. Кап. Кап. На дорогой ковер ресторана упали первые тяжелые капли крови. Сначала я почувствовал не боль, а лишь странный, обжигающий холод, который мгновенно сменился пульсирующим жаром. Я отшатнулся, наконец отпустив шею главаря. Моя верхняя одежда — пиджак и рубашка, которые я так тщательно выбирал для этой встречи, — превратились в окровавленные лохмотья. Стальные когти прошли глубоко. Мой торс теперь пересекали четыре рваные, длинные раны, из которых обильно сочилась кровь. Это не были аккуратные разрезы от ножа; когти буквально вырвали куски ткани и плоти, оставляя после себя уродливые борозды. Лидер наемников, почувствовав свободу, медленно поднялся с колен. Он вытер кровь с подбородка и посмотрел на меня с нескрываемым, ядовитым злорадством. Вид моей крови, кажется, вернул ему всю ту уверенность, которую я так старательно разрушал. — Ну что, «Шедевр»? — он сплюнул на пол и оскалился, глядя на мои раны. — Ты всё еще думаешь, что контролируешь ситуацию? Посмотри на себя. Ты истекаешь кровью, как обычный кусок мяса. Весь твой расчет, все твои фокусы с вилками… всё это ничто против настоящей жажды убийства. Он сделал шаг вперед, жестом приказывая человеку с когтями не останавливаться. — Оказывается, тебя всё-таки можно порезать. Ты такой же смертный, как и все эти ничтожества в зале. Знаешь, что самое забавное? Твоя дорогая Хорикита Сузуне сейчас увидит, как из «идеального человека» выпускают кишки. И никакая вилка тебе больше не поможет. Я стоял, слегка опустив голову, чувствуя, как кровь пропитывает остатки рубашки и стекает вниз. Боль была сильной, но она лишь помогала мне сосредоточиться. Они думали, что ранили зверя и теперь могут торжествовать. Они совершили свою последнюю, самую фатальную ошибку. — Аянокоджи! — Аянокоджи-кун!!! За моей спиной тишина ресторана окончательно взорвалась. Крики Каруизавы, испуганный возглас Сато и панические выкрики Ике слились в один нестройный шум. Запах моей крови, который теперь отчетливо витал в воздухе, подействовал на них как сигнал к началу конца. Я чувствовал их страх, он был почти осязаемым, тяжелым. Но куда важнее была реакция тех троих, кто знал меня лучше всех. Я мельком заметил, как Сузуне побелела, а её пальцы, сжимавшие чашку, начали мелко дрожать. Рьюен-кун больше не скалился в предвкушении шоу; его лицо окаменело, а в глазах промелькнула тень, которую я раньше никогда у него не видел — сомнение. Даже Сакаянаги, вечно уверенная в своем превосходстве, замерла, и её трость тихо стукнула о пол. На мгновение они все поверили в невозможное: в то, что сегодня Аянокоджи Киётака может проиграть. А я… я лишь грустно улыбнулся. Это была странная улыбка, лишенная привычной холодности. В ней было разочарование, но не в своих силах, а в том, что произошло. — Какая жалость, — тихо произнес я, обращаясь скорее к самому себе, чем к наемникам. Я поднял руки к груди и схватился за края разорванного пиджака. Пальцы нащупали изуродованную стальными когтями ткань. В памяти всплыл тот день, когда мы ходили по магазинам. Я вспомнил, как Сузуне два часа придирчиво выбирала именно этот костюм. Она долго спорила с консультантом о качестве ткани, проверяла швы и в итоге купила его на свои личные сбережения, которые копила несколько месяцев. Она хотела сделать мне подарок, хотела, чтобы я выглядел достойно на этой встрече. Она вложила в эти вещи свою заботу. Резким, мощным движением я рванул ткань в стороны. Ошметки дорогого пиджака и рубашки с треском разлетелись, обнажая мой торс. Глубокие, кровоточащие борозды от когтей пересекали грудь и живот, но под ними скрывались не просто мышцы, а результат многолетних истязаний в Белой комнате. Моё тело было картой боли и тренировок, которые эти наемники не смогли бы представить даже в кошмарах. Проводя рукой по своей груди, я посмотрел на кровь, которая теперь окрасила мою руку в алый цвет и этой кровавой рукой я зачесал свои волосы назад. — Знаете, — я посмотрел на главаря, и моя улыбка мгновенно исчезла, сменившись ледяной пустотой. — Сузуне очень долго и бережно выбирала эту одежду. Она потратила на неё всё, что у неё было, просто чтобы порадовать меня. И теперь… из-за вашей глупости, от этого подарка остались только лохмотья. Я сделал шаг вперед. Капли крови стекали по коже, но я больше не чувствовал боли. Она была лишь фоновым шумом, который я окончательно отключил. В моей голове больше не было места для «учебы быть человеком» или «мирной жизни». Остался только алгоритм уничтожения. — Время игр официально окончено, — мой голос прозвучал настолько холодно, что наемник с когтями непроизвольно отступил на шаг. — Здесь и сейчас я убью вас троих. Я больше не держал вилку как шутку. Теперь она была продолжением моей воли. Я слегка пригнулся, перенося центр тяжести, и в этот момент наемники поняли: перед ними больше не парень, который пытается защититься. Перед ними был хищник, для которого они стали всего лишь мусором, который нужно убрать с пути. Лидер наёмников на мгновение замер, ошеломлённый видом шрамов на моём теле, но затем его лицо исказилось в презрительной, лающей усмешке. Он переглянулся со своими подчинёнными, и по залу пронёсся их издевательский хохот, диссонирующий с тяжёлой атмосферой смерти. — Вы только послушайте его! — главарь вытер выступившую от смеха слезу, не сводя с меня прицела. — Великий «Шедевр», легендарный монстр Белой комнаты, расстроился из-за порванных шмоток? Ты серьёзно, парень? Мы пришли за твоей головой, а ты оплакиваешь тряпки, которые тебе купила эта девчонка? Наёмник с когтями оскалился, поигрывая стальными лезвиями, на которых всё ещё засыхала моя кровь. — Похоже, ты не просто размяк, Аянокоджи. Ты превратился в жалкого сопливого романтика. Неужели жизнь среди этих обывателей настолько выжгла твои мозги, что кусок ткани для тебя важнее собственной жизни? Это даже не смешно, это… Он не успел договорить. Его фраза оборвалась на полуслове, захлебнувшись в его собственном горле. Я не делал замаха. Я не напрягал мышцы для прыжка. В глазах всех присутствующих это выглядело так, будто в самой реальности произошёл сбой, кадр киноплёнки просто вырезали и склеили заново. Только что я стоял в пяти метрах от них, истекающий кровью и полуобнажённый, а в следующее мгновение моё лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица главаря. Это не был бег. Это было мгновенное, пугающее перемещение, лишенное всякой инерции или человеческих усилий. Моя тень, казалось, всё ещё оставалась на прежнем месте, когда я уже ворвался в их личное пространство. Воздух вокруг меня словно похолодел на десять градусов. Лица наёмников застыли в той самой фазе смеха, которая в секунду превратилась в маску первобытного, парализующего ужаса. Они даже не успели опустить веки, не то что нажать на спусковой крючок или взмахнуть клинком. Я видел, как расширяются зрачки лидера, как в них отражается моя пустая, мёртвая улыбка. В этот момент я перестал быть для них человеком. Я стал тем самым кошмаром, о котором им шептали в застенках их тренировочных лагерей — существом, для которого законы физики и пределы человеческого тела были лишь условностью. — Не надейтесь на быструю смерть, — мой голос был тихим, почти нежным, но в нём слышался скрежет металла по кости. — Быстрая смерть — это милосердие, которого вы не заслужили. Ваше время не истечёт в одно мгновение. Напротив, я сделаю так, чтобы ваши мучения продлились очень долго. Каждая секунда станет для вас вечностью, наполненной осознанием того, как глубоко вы ошиблись. Я сделал ещё полшага вперёд, сокращая дистанцию до такого минимума, что чувствовал их прерывистое, паническое дыхание. Я наклонился к ним, почти касаясь уха их лидера, и понизил голос до едва различимого шёпота. Теперь в этом узком пространстве, скрытом от ушей шокированного зала, были только мы четверо — три обречённых инструмента и их палач. — Знаете, в чём ваша главная беда? — я позволил в своём тоне прозвучать лёгкой, ядовитой нотке высокомерия, которая была мне совершенно не свойственна, но сейчас казалась необходимой. — Прямо сейчас за всем этим наблюдают мои друзья. И, что гораздо важнее, на меня смотрит моя девушка. Та самая, чей подарок вы только что превратили в мусор. Я обвёл их взглядом, наслаждаясь тем, как они непроизвольно пытаются вжаться в пространство за своими спинами, которого просто не было. В их глазах застыл немой вопрос, смешанный с абсолютным бессилием. — Вы ведь не будете против, если я немного покрасуюсь перед ними за ваш счёт? — я чуть заметно склонил голову набок, и в моей улыбке проступило нечто по-настоящему жуткое. — Мне нужно показать ей, что её усилия были не напрасны. И вы станете отличным наглядным пособием для моей демонстрации.