Сломленный Шедевр

Мир вокруг меня пришёл в движение, превращаясь в последовательность кадров, которые я считывал ещё до того, как они успевали застыть. Это не был просто рывок — я начал серию выверенных, почти инстинктивных шагов, каждый из которых уводил меня из поля их зрения. В Белой комнате нас учили, что зрение — это самая большая и уязвимая слабость человека. У каждого есть слепые зоны, и если ты умеешь проскальзывать в них, ты становишься призраком. Для наёмников всё выглядело именно так: я не просто переместился, я буквально растворился в воздухе прямо у них перед глазами. Первым это осознал человек со стальными когтями. Я скользнул ему за спину, и коротким, хлёстким движением из айкидо перехватил его локоть — один резкий доворот кисти, и сустав заклинило с сухим щелчком. Прежде чем крик успел сорваться с его губ, я обрушил серию ударов из каратэ по нервным узлам на его шее и плечах. Мои движения были сухими, лишёнными всякой театральности и лишнего замаха, ведь каждый контакт с их телами должен был быть максимально эффективным. Я не бил ради боли; я бил, чтобы методично разрушить саму их способность двигаться. Лидер наёмников попытался контратаковать, наотмашь махнув обломком штыка, но к тому моменту я уже был с другой стороны. Его выпады казались мне мучительно медленными, почти карикатурными, словно он двигался в густом тумане. Я вошёл в его зону, нанося удар в колено из муай-тай, ломая его стойку, и тут же, по инерции, добавил локтем в челюсть. Когда третий наёмник попытался схватить меня за плечо, я просто перехватил его кисть, применяя технику из джиу-джитсу. Пара секунд, выкрученные пальцы — и он уже рухнул на пол, захлёбываясь собственным стоном, не в силах сопротивляться рычагу. Они всё ещё пытались огрызаться, работая слаженно, как и подобает профессионалам, но это не имело смысла. Каждый раз, когда кто-то из них заносил руку для удара, мой кулак или та самая вилка уже находили их слабое место. Точный выпад в солнечное сплетение, давление на сонную артерию, выверенный удар по голени… Я не давал им ни секунды на передышку, переключаясь между техниками разных боевых искусств так стремительно, что все мои действия сливались для них в один непрерывный, пугающий поток. В их глазах я читал, как рушится их привычный мир. Они больше не пытались победить — они просто не могли осознать реальность происходящего. В их мыслях, которые я безошибочно считывал по расширенным зрачкам и судорожным попыткам защититься, пульсировало только одно имя: Аянокоджи Киётака. Шедевр Белой комнаты. Теперь они на собственной шкуре прочувствовали, почему о моей подготовке ходили легенды, которые они раньше считали лишь глупым преувеличением. Это было не просто мастерство боя — это было нечто запредельное, выходящее за рамки человеческого понимания. Я превзошёл все мыслимые пределы: силу, которую невозможно было ожидать от моего тела, скорость, за которой не поспевал взгляд, и технику, отточенную до абсолютного совершенства. Я не был для них просто противником. Я был воплощением чистой, совершенной эволюции — машиной, в которой не осталось ничего лишнего, кроме функциональности. Они буквально превозносили меня в своём первобытном ужасе, понимая, что всё их хвалёное мастерство — лишь детские игры на фоне той бездны, что стояла перед ними. Я атаковал их со всех сторон одновременно, создавая иллюзию присутствия нескольких человек сразу. Удар, захват, бросок, ещё один выпад… Краем глаза я видел, как Сузуне наблюдает за каждым моим движением, и это рождало внутри странное, почти забытое чувство удовлетворения. Я чувствовал, как внутри меня пробуждается нечто, что я старательно подавлял всё это время. Для того чтобы не просто победить, а окончательно искоренить саму мысль о сопротивлении у этих людей, я не стану брезговать методами. Я использую всё, что есть в моём арсенале, даже если это потребует возвращения к его урокам — техникам человека, чья тень преследовала меня всю жизнь. Мои движения изменились. Я сменил мягкие переходы на жесткую, монументальную стойку Киокушинкай каратэ. Это был не просто спорт — это была философия тотального уничтожения. Я наносил удары так, как учил он: с безжалостной прямолинейностью и сокрушительной мощью, от которой невозможно было защититься. Мои лоу-кики вбивались в их бедра с глухим звуком ломающегося дерева, а прямые удары кулаком прошивали их оборону, словно стальной таран. Я двигался в этом танце разрушения с пугающей грацией, нанося сокрушительные удары сверху вниз, от которых кости наемников трещали под кожей. В моей голове всплывал образ того самого человека. Из всех, кого я когда-либо встречал в этом мире или за стенами Белой комнаты, не было никого, кто мог бы сравниться с ним по силе. Единственный кого по праву можно было назвать сильнейшим и он был единственным существом, способным убить меня… И по правде говоря ему почти удалось сделать это. Он подвергал меня бесчисленным кругам ада, заставляя проходить через тренировки, граничащие со смертью, лишь с одной целью: чтобы в будущем я стал тем, кто сможет оборвать его собственную жизнь. Весь мой стиль, вся эта сила, облаченная в идеальную форму, были даром этого демона. Воистину, он и был самым что ни на есть настоящим монстром, который заставил меня испытать истинны и неподдельный ужас. Двое наемников уже не могли подняться. Один лежал с вывернутым плечом, судорожно хватая ртом воздух, другой — тот, что с когтями, — превратился в кровавое месиво, не в силах даже пошевелить пальцами. Последний, их лидер, едва держался на ногах. Его лицо было залито кровью, а взгляд метался в поисках хоть малейшей искры надежды, которой не существовало. — Почему?.. — прохрипел он, выплевывая сгусток крови. — Откуда в тебе эта мощь? В чем… в чем заключается твоя сила, Аянокоджи? Я посмотрел на него сверху вниз. В моем взгляде не было ни жалости, ни торжества — только бесконечная, ледяная пустота. Я сделал последний шаг, сокращая дистанцию до минимума. Время снова замедлилось, давая мне возможность прочувствовать финальный момент. — Моя сила? — я произнес это так тихо, что мои слова предназначались только ему. Я замахнулся для финального, самого разрушительного удара, вкладывая в него всю инерцию своего тела и годы накопленного холода. Кулак врезался точно в цель, сокрушая остатки его воли и сознания. — Моя сила заключается в том, что у меня нет сердца. Его тело безжизненно рухнуло к моим ногам, как сломанная кукла, а в зале воцарилась тишина, нарушаемая только моим ровным, ничуть не сбившимся дыханием. Я стоял посреди этого хаоса, полуобнаженный и окровавленный, чувствуя на себе взгляды Сузуне и остальных. Но сейчас мне было всё равно. Шоу закончилось. — … Я медленно обернулся. В зале воцарилась тишина, настолько абсолютная, что она казалась физически ощутимой, более тяжелой, чем сам воздух. Мой взгляд скользнул по лицам тех, кого я знал три года. Тех, кого я только что защитил от верной смерти. Сато прижала ладони к губам, её глаза были полны слез и неконтролируемой дрожи. Ике, вечно шумный и хвастливый, застыл, вжавшись в спинку стула, глядя на меня так, будто я был ожившим кошмаром из самой бездны. Они не видели во мне спасителя. Для них я больше не был Аянокоджи Киётакой, тихим одноклассником, который «просто немного умнее остальных». Перед ними стояло окровавленное существо с изуродованным торсом, которое только что методично и без тени эмоций уничтожило троих вооруженных профессионалов. Я видел, как в их сознании рушится мой образ, заменяясь чем-то пугающим и чужеродным. Но мне было всё равно на них. Мой взгляд искал лишь одного человека. Того, кому я доверил не только свои секреты, но и, возможно, ту крошечную часть себя, которую еще можно было назвать человеческой. Я надеялся — нет, я почти верил, — что Сузуне, знавшая о Белой комнате и о моей природе, сможет принять меня таким. Что она увидит за этой жестокостью лишь необходимость защиты. Когда наши глаза встретились, внутри меня что-то окончательно оборвалось. Сузуне была бледной, как мрамор. Её зрачки были расширены от запредельного ужаса, а губы беззвучно дрожали. Она смотрела не на мои раны, не на поверженных врагов. Она смотрела мне в глаза и видела в них ту самую пустоту, о которой я только что сказал наемнику. Она видела монстра, у которого действительно нет сердца. Я сделал шаг к ней. Каждый мой вдох отдавался резкой болью в растерзанной груди, но я не обращал на это внимания. — Сузуне… — мой голос прозвучал неестественно тихо в этом мертвом зале. — Ты в порядке? Ты не ранена? Я медленно протянул к ней руку, испачканную в крови — своей и чужой. Я просто хотел убедиться, что она в безопасности. Хотел коснуться её, чтобы почувствовать хоть каплю той связи, которая, как мне казалось, нас объединяла. Раздался резкий, сухой звук удара. Сузуне с нечеловеческой силой отбросила мою ладонь. Её лицо исказилось от нескрываемого страха, почти отвращения. Она отшатнулась назад, едва не опрокинув свой стул, и продолжала отступать, пока не уперлась спиной в холодную стену. Её дыхание было рваным, а руки судорожно сжимались на груди. — Не подходи… — прошептала она, и в её голосе была такая мольба, от которой любой другой человек содрогнулся бы. — Пожалуйста, Киётака-кун… не подходи ко мне. Я замер с поднятой рукой. Кровь продолжала капать с моих пальцев на дорогой ковер, оставляя темные пятна. В этот момент я понял: подарок, который она мне купила, был не единственной вещью, которую я сегодня безвозвратно потерял. Я медленно опустил руку. Кровь, все еще теплая, стекала с кончиков пальцев, пачкая ворс ковра, но я не чувствовал этого. В моей голове, обычно переполненной расчетами и вариантами развития событий, наступила странная, оглушительная тишина. Всё вернулось на круги своя. Ничего не изменилось. Я посмотрел на Сузуне, которая всё еще прижималась к стене, глядя на меня как на стихийное бедствие, которое невозможно осознать. В её глазах я видел не просто страх — я видел подтверждение своей собственной природы. Как бы я ни старался мимикрировать под обычного человека, как бы ни пытался играть в «дружбу» или «доверие», я остался всё тем же монстром. Существом, рожденным в стерильной белизне лаборатории, где чувства считались помехой, а сердце — лишним органом. Я — монстр без сердца. И единственное, что я могу принести в этот хрупкий, освещенный лампами мир — это страх, хаос и разрушение. Моя защита обернулась для них травмой, а моя сила стала для них проклятием. Я сделал шаг назад, медленно отступая вглубь зала. Там, у стен, свет роскошных люстр рассеивался, уступая место густым, холодным теням. Я смотрел на своих бывших одноклассников, сгрудившихся в центре помещения под ярким, теплым светом. Они выглядели как единый организм, объединенный общим ужасом и общим прошлым. Они принадлежали этому свету. Они были частью мира, где люди плачут, смеются и боятся таких, как я. А я… я стоял в тени, и она принимала меня как своего. В этот момент ко мне пришло окончательное, кристально чистое понимание. Мне нет места в их мире. В мире, где ценятся искренность и тепло, я всегда буду лишь инородным телом, угрозой, скрытой за маской безразличия. И, что самое болезненное, мне нет места в мире Сузуне. Как бы я ни убеждал себя в обратном, как бы ни дорожил её присутствием, я всегда буду для неё тем, от кого хочется отшатнуться в ужасе. Я был один в начале этого пути, и я остался один в его конце. Тень заполнила пространство вокруг меня, окончательно отделяя «Шедевр» от людей. Вера в то, что я смогу стать кем-то большим, чем просто продукт Белой комнаты, оказалась лишь очередной статистической погрешностью.

***

Запах дорогого парфюма и выдержанного вина в зале окончательно вытеснил едкий, металлический аромат крови и стерильный запах антисептика. Прошло чуть больше часа. Ресторан, который недавно был сценой моего «триумфа» и одновременно моего социального краха, теперь превратился в штаб-квартиру специального подразделения. Люди в тёмно-синей форме с едва заметными шевронами правительственной службы безопасности двигались бесшумно, словно тени, методично зачищая пространство. Они работали профессионально — так, как работают люди, чья задача не просто охранять закон, а стирать саму память о происшествии. Я сидел на краю кожаного дивана в одной из вип-зон. Медик из бригады скорой помощи закончил накладывать последнюю повязку на мой торс. Белая марля быстро впитывала остатки сукровицы из глубоких порезов. Боль была… терпимой. Скорее, это был фоновый шум, который мешал сосредоточиться на главном. — Вам нужен покой, Аянокоджи-сан, — тихо произнёс врач, собирая инструменты. Его глаза бегали. Он явно знал, кто я, или, по крайней мере, понимал уровень секретности этого инцидента. Я не ответил. Покой — это роскошь, которую я не мог себе позволить. Сейчас, когда адреналин окончательно спал, мой разум начал возвращаться к своей привычной работе: анализу. Кто заказал этот акт? Я закрыл глаза, вызывая в памяти лица трёх наёмников. Их движения, их уверенность, а главное — их знание. Они не просто напали. Они знали, на кого нападают. Первым в списке потенциальных заказчиков, по законам логики, стоял мой отец. Он — архитектор моего прошлого и единственный человек, чья тень по-прежнему накрывает моё настоящее. Однако, как бы очевиден ни был этот вариант, мой разум мгновенно отверг его. Между нами заключён договор, условия которого продиктованы не чувствами, а холодной эффективностью. Для него я — самый ценный актив, «шедевр», в создание которого были вложены колоссальные ресурсы. Его амбиции направлены на самую вершину политического олимпа Японии, и я — тот единственный инструмент, который способен гарантировать ему это место. Убить меня сейчас означало бы для него акт бессмысленного самосаботажа. Я нужен ему живым: как инструктор, как живой эталон, по которому будут кроить следующие поколения Белой комнаты. Человек его склада ума никогда не уничтожит идеальный механизм ради мимолётного гнева или каприза. Следом за ним в памяти всплыли тени из Кодо Икусей. Рьюен, Сакаянаги, Нагумо или кто-то из тех, кого я когда-то исключил… У каждого из них мог быть мотив: месть, уязвлённое самолюбие или одержимость желанием доказать своё превосходство. Но стоило соотнести масштаб этой операции с их возможностями, как и этот вариант рассыпался. Организовать нападение в самом сердце такого многолюдного места, привлечь профессиональных наёмников такого уровня и, что важнее всего, заставить государственные структуры немедленно заметать следы — это задача другого порядка. Это уровень игры, который недоступен ни ученикам, ни выпускникам школы, какими бы талантами они ни обладали. Самая важная зацепка крылась в самих нападавших. Они не просто знали моё имя — они были осведомлены о моей истинной силе и достижениях в стенах Белой комнаты. Это автоматически исключало вариант с нынешними учениками проекта, вроде Ягами. При всём их мастерстве, они всё ещё слишком молоды для координации подобных действий. К тому же, их методы работы всегда были иными — более тонкими, направленными на психологическое и интеллектуальное подавление, а не на грубое физическое устранение в общественном месте. Тот, кто стоял за сегодняшним инцидентом, явно не собирался играть по старым правилам. Остаётся только один логический путь. Организатор должен быть глубоко интегрирован в структуру Белой комнаты, но при этом действовать вне прямого контроля моего отца. Это либо высокопоставленный сотрудник, решивший сменить правила игры, либо… кто-то из детей предыдущих поколений. Первое, второе или третье поколение. До того, как структура стала идеальной. До того, как появился я. В Белой комнате всегда ходили слухи о «неудачных» или «неполных» версиях, которые, тем не менее, выжили и были интегрированы в общество в качестве специальных агентов. Если один из них решил доказать, что четвёртое поколение — это ошибка, или у него есть свои личные счёты с системой… Интуиция, которую во мне так долго подавляли, подсказывала, что этот «кто-то» — один из выживших «предшественников». Тень, которая решила выйти на свет. Зачем ему это? Чтобы убить меня? Нет. Если бы они хотели моей смерти, они бы использовали снайпера или яд, а не посылали троих бойцов в ближний бой, давая мне возможность проявить себя. Это была проверка. Или демонстрация. Я понял «кто» и примерно понял «как». Но «зачем»? Какую цель преследует этот призрак прошлого, разрушая хрупкий мир, который я пытался построить вокруг себя? И насколько далеко он готов зайти, учитывая, что теперь Сузуне и остальные увидели то, что никогда не должны были видеть? Я сидел на краю дивана, чувствуя, как холодный воздух касается обнаженного торса. Медики работали быстро и молча. Один из них затянул последнюю повязку, и я почувствовал, как марля плотно сдавила порезы на груди. Они собрали свои чемоданы и отошли, оставив меня в относительной тишине, которую нарушал лишь приглушенный гул голосов оперативников в другом конце зала. Внезапно среди этого шума я различил знакомый звук. Четкий, ритмичный стук трости по паркету. Я не стал оборачиваться. В этом месте был только один человек, который мог передвигаться с такой неспешной, почти издевательской грацией. — Впервые вижу тебя таким бледным, Аянокоджи-кун, — Сакаянаги остановилась справа от меня. — И, судя по твоему виду, ты не просто устал. Ты взволнован. Я почувствовал на себе её пристальный взгляд. Она изучала меня так, словно я был редким экспонатом в музее, на котором внезапно появилась трещина. Чтобы скрыть дискомфорт, я просто поправил край рубашки, висевшей на плечах, и ответил максимально ровным голосом: — Тебе кажется. Это просто потеря крови и реакция организма на ранения. Ничего особенного, я бывал в ситуациях и похуже этой. Сакаянаги чуть наклонила голову, и на её губах появилась едва заметная, тонкая улыбка. — Ты уверен? — тихо спросила она, сделав полшага вперед. — Просто за всё время нашего знакомства, сколько бы трудностей ни выпадало на твою долю, я ни разу не видела, чтобы у тебя дрожали руки. Я невольно опустил взгляд на свои колени. Пальцы, всё еще испачканные в подсохшей крови, которую я не успел смыть, действительно мелко дрожали. Этот ритм был едва уловим, но он был. Я попытался сжать кулаки, надеясь, что усилием воли заставлю мышцы подчиниться, но дрожь не исчезла. Это было странно. Я начал быстро перебирать причины в голове. Боль? Нет, в Белой комнате нас приучили воспринимать боль как обычный входящий сигнал, не более. Адреналин? Тоже мимо. Я попадал в засады, балансировал на грани исключения и смерти, но мой пульс всегда оставался в пределах нормы. Организм никогда не предавал меня так явно. Тогда почему сейчас моё тело отказывается меня слушать? — Может, я помогу тебе найти ответ? — Сакаянаги подошла еще ближе, почти касаясь своей тростью края дивана. — Давай отбросим физиологию. Может быть, ты просто… испугался? Испугался не за себя, а за то, что кто-то из нас мог сегодня не вернуться домой. Или, если быть совсем точной… ты до смерти перепугался, что Хорикита-сан могла пострадать? Её слова ударили точно в цель. Внутри что-то неприятно сжалось. Я вспомнил тот момент, когда краем глаза увидел занесенный над ней клинок, и то короткое мгновение, когда я не был уверен, успею ли я. Это не был расчет. Это был чистый, первобытный страх потери. Я не нашел, что ей возразить. Любое моё оправдание прозвучало бы жалко и неубедительно. Я просто промолчал и отвел взгляд, уставившись в пол, изучая узор на ковре. Сакаянаги тихо и довольно хмыкнула. Она явно наслаждалась этим моментом — ей всегда доставляло особое удовольствие вскрывать мои мысли, которые я так тщательно прятал даже от самого себя. Но она знала, когда нужно остановиться. Её голос мгновенно стал деловым и серьезным. — Ладно, оставим твои чувства на потом. У тебя уже есть мысли о том, кто стоит за этим нападением? Я поднял голову и посмотрел на оцепление у входа. — У меня есть пара догадок, — ответил я, чувствуя, как к голове возвращается привычная ясность. — Но уверенности пока нет. Слишком много странных деталей. Эти люди знали обо мне больше, чем должны были. Я сделал глубокий вдох, ощущая, как тугая повязка ограничивает движение грудной клетки. — Одно я знаю точно: нам придётся приступить к исполнению нашего плана гораздо раньше. Мы планировали подготовиться, но времени больше нет. События начали развиваться слишком быстро, и теперь нам придется играть на опережение. Сакаянаги замерла. Её всегда спокойное, слегка ироничное лицо на мгновение исказилось от неподдельного шока. Она крепче сжала рукоять трости, и я услышал, как дерево тихо скрипнуло в её ладони. — Ты уверен в этом, Аянокоджи-кун? — её голос прозвучал непривычно резко. — Мы обсуждали сроки. Ты сам говорил, что нам нужно время, чтобы расставить фигуры. Начать сейчас — значит пойти на риск, к которому мы не готовы. Я закрыл глаза, и в памяти всплыл тот день. Наша встреча в её особняке, задолго до того, как я столкнулся с Сузуне, Ибуки и Кушидой в том памятном кафе. Тогда, в тишине её кабинета, я впервые озвучил ей то, что скрывал от всего мира — свой план по полному демонтажу Белой комнаты. Это была шахматная партия, где ставкой была не победа в школе, а само существование системы, породившей меня. — Назад пути уже нет, Сакаянаги, — я открыл глаза и посмотрел на неё в упор. — Если я не нанесу удар сейчас, Белая комната продолжит штамповать сломленных детей. Я видел через что они проходят, да и ты сама тоже должна это понимать. Я поднялся с дивана, чувствуя, как натянулась свежая повязка. Боль помогла мне окончательно протрезветь от недавнего шока. — Речь не только о детях. Ты сама понимаешь, что произойдёт, если мой отец добьётся своего и займёт пост премьер-министра. Его методы управления страной будут такими же, как и в Белой комнате: тотальный контроль, подавление любой индивидуальности и ставка на жестокую эффективность. Япония не выдержит такого давления. Сакаянаги молчала, внимательно слушая. Я продолжил, развивая логическую цепочку, которая уже давно не давала мне покоя: — Экономический кризис, демографическая пропасть — это лишь верхушка айсберга. Его политика неизбежно приведет к внутреннему расколу. В стране может вспыхнуть настоящая гражданская война, а наши соседи только и ждут момента, когда Япония станет уязвимой, чтобы окончательно подмять её под себя. Я не могу позволить этому сценарию стать реальностью. Пока я дышу, я буду стоять у него на пути. Сакаянаги тяжело вздохнула и покачала годовой. В её взгляде смешались восхищение и глубокая тревога. — Я скажу тебе то же самое, что сказала в день нашей первой встречи в особняке: твой план практически невыполним. Пойти в одиночку против целой организации, за которой стоят огромные деньги и политическая власть… это не просто риск. Это самоубийство. И ты, как никто другой, должен это понимать. — Ошибаешься, — я слегка качнул головой, и мои глаза сузились. — Я вовсе не один в этой игре. Ишигами и Амасава уже на позициях. Они ждут моей команды прямо там, внутри. Всё начнется в ту секунду, когда я снова переступлю порог этих четырех стен. Белая комната падет сразу, как только я вернусь Сакаянаги на мгновение замолчала, но её взгляд остался тяжелым. Она не выглядела убежденной. — Ты меня не понял, Аянокоджи-кун. Я говорю не о тактике, — она сделала шаг вперед, и звук её трости эхом отозвался в тишине зала. — Даже если твой план сработает, и ты сожжешь это место дотла, ты ведь понимаешь, что живым оттуда не вернешься. Уничтожение Белой комнаты в твоем случае означает не только демонтаж стен. Тебе придется вырвать корень зла. Тебе придется убить своих собственных родителей. Она пристально посмотрела мне в глаза, пытаясь найти там хоть тень сомнения. — Скажи мне честно… ты действительно готов пойти на это? Я на мгновение задумался. Слово «родители». В обычном мире оно наполнено теплом, заботой и воспоминаниями о доме. Но для меня это были лишь пустые звуки. Я попытался вспомнить их участие в моей жизни. Отец — холодный деспот, видевший во мне лишь инструмент для реализации своих амбиций. Мать — женщина, которая либо полностью отсутствовала, либо была лишь блеклой тенью в кабинетах профессоров. Имеют ли они право называться моими родителями? Если судить по их поступкам, ответ был очевиден. Они не воспитывали меня, не любили и не защищали. Они были просто двумя людьми, которые биологически помогли мне появиться на свет ради достижения своих эгоистичных целей. Для меня они никогда не стояли выше, чем любая другая переменная в уравнении. Они не значили ровным счетом ничего. Я медленно обернулся и посмотрел на Сакаянаги через плечо. В моем взгляде не осталось даже тех крох человечности, которые я пытался имитировать в школе. Мой голос стал ледяным, лишенным каких-либо эмоций. — Если дело касается устранения препятствий, Сакаянаги, я никогда не колеблюсь. Неважно, кто стоит у меня на пути. Я сделал небольшую паузу, чтобы каждое слово врезалось в тишину. — Если для достижения цели мне нужно будет убить своих биологических родителей — я сделаю это без тени сомнения. Они никогда не были моей семьей. У меня вообще никогда не было семьи. Для меня это просто два человека, которые подписали свой приговор в тот день, когда решили превратить мою жизнь в эксперимент. И я приведу этот приговор в исполнение. Я смотрел в пустоту перед собой, и перед глазами всплывали обрывки моего детства. Бесконечные белые коридоры, стерильные палаты и гул люминесцентных ламп. В том мире я всегда был один. Рядом со мной никогда не было никого, кто мог бы просто обнять меня или сказать, что всё будет хорошо. Я не знал, что такое родительская поддержка, и само понятие «семья» было для меня лишь сухим термином из учебника по социологии. Ровно до того момента, пока я не оказался в Кодо Икусей. Там всё изменилось. Я впервые пошел в школу как обычный подросток, впервые узнал, что такое посиделки в кафе с друзьями. Я помогал классу, вел их к вершине, ошибался и учился. У меня появилась девушка, и в конце этого длинного пути я наконец осознал то, чему нельзя научить в лаборатории: я понял, что значит любить и быть любимым. Эти люди, эти шумные и порой нелогичные одноклассники, дали мне то, чего отец лишил меня в день моего рождения. В этом и заключалась причина, по которой я был готов уничтожить Белую комнату до основания. — Сакаянаги, — я произнес её фамилию твердо, без тени сомнения. — Я пойду на это. Я готов принести любые жертвы, лишь бы защитить вас всех. Я сделаю всё, чтобы вы смогли увидеть светлое будущее в этой стране. Потому что вы… вы и есть моя настоящая семья. Сакаянаги замерла. Её трость едва не выскользнула из рук, а на лице отразилось такое потрясение, какого я не видел у неё никогда. Она смотрела на меня широко открытыми глазами, не в силах поверить в услышанное. Впервые за годы нашего знакомства она услышала от меня не расчет, а искреннее тепло. Тот одинокий, сломленный ребенок из «контрольной группы» наконец обрел нечто ценное. Свое счастье, которое теперь заключалось в том, чтобы стать щитом для людей, не связанных с ним ни каплей крови. Я медленно поднялся и накинул на плечи пальто, скрывая окровавленные повязки. Боль в груди притупилась, уступив место холодной решимости. Когда я уже направился к выходу, тихий голос Сакаянаги заставил меня остановиться. — Неужели ты ничего не скажешь Хориките-сан? — в её тоне больше не было иронии, только тяжелая печаль. — Неужели она так и не узнает, почему и за что умрет человек, которого она любит? Я замер на месте. На несколько секунд в зале воцарилась оглушительная тишина. Я чувствовал, как внутри меня борется желание вернуться к ней и необходимость уйти навсегда. Наконец я медленно обернулся через плечо. На моих губах играла слабая, но самая искренняя улыбка в моей жизни. — Я уже всё решил для себя, — тихо ответил я. — Рано или поздно Сузуне поймет, что иного пути просто не существовало. Это единственный способ дать ей ту жизнь, которую она заслуживает. Я сделал шаг в сторону выхода, но остановился еще раз, чтобы добавить: — Я надеюсь, что когда меня не будет рядом… все вы останетесь с ней. Пожалуйста, утешьте её. Это моя последняя и самая большая просьба к тебе, Сакаянаги. Не дожидаясь ответа, я вышел в холодную ночь, оставляя позади свет люстр и единственный мир, который я когда-либо любил.

***

В салоне автомобиля стояла тяжелая, почти осязаемая тишина. Единственным звуком был мерный гул мотора и шорох шин по ночному асфальту. Киётака-кун сидел за рулем, сосредоточенно глядя на дорогу. Его профиль в слабом свете приборной панели казался высеченным из камня — холодным, неподвижным и бесконечно далеким. Я прижалась лбом к холодному стеклу, наблюдая, как огни ночного города сливаются в длинные размытые полосы. Мои руки всё еще подрагивали, спрятанные в складках платья. Сегодня я снова увидела его. Не того тихого парня, с которым мы делили обеды, и даже не того расчетливого лидера, который вел наш класс вперед. Я увидела «Шедевр». Ту сторону Киётаки-куна, которую я так старательно пыталась забыть, надеясь, что она осталась в прошлом. Тот первобытный ужас, который он вселил в нас, когда методично, удар за ударом, превращал троих вооруженных профессионалов в груду сломанных тел, всё еще отдавался пульсацией в моем сердце. Я знала, что он силен. Но эта сила… она была запредельной. Она не имела ничего общего с человеческими возможностями. И именно в этой тишине ко мне пришло горькое осознание. Его абсолютная сила — это не дар. Это его проклятие. Она делает его непобедимым, но в то же время возводит вокруг него стену, которую невозможно пробить. У него нет равных, а значит, нет никого, кто мог бы по-настоящему понять его или разделить с ним тяжесть его решений. Быть сильнейшим в его мире означало быть самым одиноким существом на планете. Я вспомнила, как в школе он манипулировал нами, заставляя расти, сталкивая с трудностями, которые казались нам непреодолимыми. Тогда я злилась, но теперь я видела истинный мотив. Он не хотел доминировать. Он отчаянно пытался вырастить кого-то, кто мог бы встать с ним в один ряд. Для него свобода заключалась не во власти, а в возможности наконец перестать быть единственным на вершине. Чтобы рядом был кто-то, кто не отшатнется от него в страхе. И что сделала я? Перед глазами снова и снова всплывала сцена в зале. Его протянутая рука, испачканная кровью. Его тихий вопрос: — Сузуне, ты в порядке? И мой резкий, грубый удар по этой руке. Мой крик: — Не подходи ко мне! В тот момент, когда он был один, когда он в одиночку пошел против троих убийц, чтобы защитить нас, когда ему больше всего на свете нужно было подтверждение, что он всё еще человек — я просто отмахнулась от него. Я испугалась монстра, не разглядев за ним человека, который только что пожертвовал остатками своего покоя ради моей безопасности. Мне стало невыносимо стыдно. Это чувство жгло изнутри сильнее, чем любой страх. Я злилась на себя до тошноты. Я считала себя его партнером, его самым дорогим человеком… но в решающий момент я оказалась такой же, как и все остальные. Я предала его своим страхом. Я украдкой посмотрела на его руки, крепко сжимающие руль. Под рукавами пиджака скрывались свежие бинты. Он молчал, и это молчание было громче любого обвинения. Он привык быть один. Он ожидал этой реакции. И именно это осознание ранило меня больше всего. — Киётака-кун… — прошептала я, но мой голос сорвался, и я так и не решилась продолжить. Машина плавно скользила по ночным улицам, разрезая фарами густую тьму. В салоне по-прежнему царила тишина, но теперь она была другой — не холодной и аналитической, а удушающей, наполненной невысказанными словами. Я чувствовала, как внутри меня всё горит от стыда и невыносимого желания всё исправить. Я смотрела на лицо Киётаки и видела в нем не монстра, а человека, который только что прошел через ад ради нас. «Прости меня», — кричало всё моё существо. — «Я не должна была отталкивать тебя. Ты не виноват в том, кем тебя сделали. Ты не виноват, что тебе пришлось стать таким, чтобы спасти нас». Я открыла рот, готовая произнести это вслух, готовая разрушить эту стену между нами, но в горле образовался тугой, болезненный ком. Слова, которые были так ясны в моих мыслях, застревали где-то в гортани, превращаясь в неразборчивый хрип. Страх ушел, сменившись отчаянием, но мои связки словно онемели. Киётака-кун, почувствовав моё движение, на мгновение отвел взгляд от дороги. Его золотистые глаза встретились с моими. В этом взгляде не было его привычного безразличия — я увидела в нем ожидание. Он ждал. Он давал мне шанс. Он хотел услышать то, что я так отчаянно пыталась сказать. Его лицо на долю секунды смягчилось, словно он был готов принять любые мои слова, лишь бы они были искренними. Но я так и не смогла. Я судорожно вздохнула и снова отвернулась к окну, чувствуя, как по щеке скатилась одинокая, обжигающая слеза. Шанс был упущен. Киётака-кун едва заметно, почти невидимо для глаза, вздохнул и снова сосредоточился на управлении. Ожидание в его глазах погасло, сменившись привычной, непроницаемой пустотой. Он принял моё молчание как окончательный приговор. Так, в этой оглушительной, мертвой тишине, мы доехали до нашего дома. Каждый этаж, на который поднимался лифт, казался мне шагом к эшафоту. Когда мы подошли к дверям квартиры, я всё ещё надеялась, что смогу заговорить, что смогу остановить его до того, как он переступит порог и окончательно закроется в себе. Мы вошли в прихожую нашей квартиры. Щелчок выключателя разрезал темноту, и резкий свет залил помещение, выхватывая из полумрака наши застывшие фигуры. Киётака-кун начал снимать пальто — медленно, методично, словно каждое его движение было частью заранее просчитанного алгоритма. В этой будничной тишине, нарушаемой лишь шорохом ткани, я чувствовала, как между нами разрастается невидимая пропасть. Глядя на его прямую спину, я поняла: если я промолчу сейчас, я потеряю его навсегда. Тот ледяной ужас, который сковал меня в зале ресторана, когда он превратился в беспощадную машину для убийства, всё ещё жил в моих жилах, заставляя кончики пальцев дрожать. Но под этим слоем страха, глубже, чем вся моя гордость и расчётливость, билось одно-единственное осознание. Я люблю его. Я люблю этого человека со всеми его тайнами, с его пугающей силой и той тихой печалью, которую он так тщательно скрывал за маской безразличия. Я люблю его не за то, что он идеален, а за те редкие моменты, когда он позволял себе быть настоящим рядом со мной. И я не могла, не имела права позволить ему снова уйти в ту тень, из которой мы вырывали его последние четыре года. — Киётака-кун… — мой голос дрогнул, но я заставила себя продолжить. — Я должна сказать… Прости меня за то, что произошло там. Я не должна была… Он замер, так и не дождавшись окончания моей фразы. В его руке внезапно ожил телефон, осветив его лицо холодным, мертвенным сиянием экрана. Весь его облик мгновенно изменился. Та мягкость, которую я, как мне казалось, нащупала в его взгляде во время нашей поездки, испарилась, оставив после себя лишь выжженную пустыню. — Планы изменились, Сузуне, — отрезал он. Его голос звучал так, будто он зачитывал официальный отчёт, лишённый всякой интонации. Я осеклась на полуслове, чувствуя, как внутри всё сжалось от дурного предчувствия. — Только что пришло сообщение от отца, — продолжал он, не отрывая глаз от дисплея. — Ситуация обострилась быстрее, чем я рассчитывал. Похоже недавний инцидент сильно повлиял на мою свободу. Моё присутствие здесь стало недопустимым риском для его политической карьеры. Он наконец повернулся ко мне. Я искала в его глазах хотя бы искру той теплоты, которую видела во время нашего вальса или в те редкие вечера, когда мы просто молчали вдвоём. Но там было пусто. Абсолютно, пугающе пусто. — Мне придётся покинуть тебя, Сузуне. Прямо сейчас. Я возвращаюсь в Белую комнату. На этот раз — без права на возвращение. Воздух в груди превратился в густой свинец. Я пыталась вдохнуть, но лёгкие отказывались работать. Мир вокруг зашатался, стены прихожей словно начали сужаться, сдавливая меня со всех сторон. — Что?.. — это было единственное слово, на которое хватило моих сил. Короткий, надломленный звук, в котором сосредоточилась вся моя боль. В одну секунду всё, ради чего я жила эти четыре года, всё, что мы восстанавливали по крупицам после его первого исчезновения — наши надежды, наше общее будущее, та хрупкая связь, которую мы называли любовью — всё это начало осыпаться пеплом. Я вспомнила его письмо, которое хранила все эти годы, вспомнила каждый день поисков, каждую минуту, проведенную вместе после его возвращения. И теперь он говорил мне, что это конец? Что он просто сдаётся и уходит обратно в то место, которое лишило его детства и сердца? Мои ноги внезапно стали чужими, лишенными костей и мышц. Сознание в ужасе отпрянуло от реальности, в которой завтрашнее утро наступит без его дыхания рядом. Я чувствовала, как кровь отхлынула от лица, оставляя лишь ледяную бледность. Силы покинули меня так внезапно, что я не успела даже выставить руки. Я тихо, почти беззвучно осела на пол, падая на колени прямо у его ног. Мои ладони упёрлись в холодный паркет, а перед глазами всё поплыло в сером тумане. Я смотрела на его ноги и понимала: бездна, от которой я так отчаянно пыталась его спасти, в итоге оказалась сильнее нас обоих. И самое страшное было то, что он даже не пытался сопротивляться этому падению. — Сузуне! — этот выкрик, полный непривычного, режущего слух волнения, заставил меня вздрогнуть. Прежде чем я успела коснуться холодного пола, я почувствовала на своих плечах его сильные, дрожащие руки. Киётака-кун подхватил меня, не давая окончательно упасть, и с силой прижал к себе. Его дыхание, прерывистое и горячее, обжигало мою кожу, а пальцы впились в мои плечи так, словно он сам боялся меня отпустить. Этот жест… этот проблеск искреннего, нескрываемого беспокойства ударил по мне больнее, чем любое его ледяное слово. В этом судорожном объятии я увидела всё, что он пытался скрыть за своим отрешённым тоном. Он всё ещё любит. Он всё ещё здесь, со мной, и его сердце, которое он так упорно называл пустым, сейчас бешено билось в унисон с моим. Слёзы, которые я так долго сдерживала, хлынули нескончаемым потоком, обжигая щёки. Я вцепилась в его рубашку, сминая дорогую ткань, словно это была единственная нить, связывающая меня с реальностью. — Киётака-кун… нет… пожалуйста, — мой голос сорвался на надрывный шепот, переходящий в мольбу. — Киётака-кун, не уходи. Ты не можешь просто так оставить меня… снова. Я подняла на него глаза, затуманенные рыданиями, ища в его лице хоть каплю сомнения. — Мы ведь столько всего не успели! Помнишь, о чём мы мечтали? Мы не успели попробовать ту жизнь, о которой говорили… мы не успели просто быть обычными людьми. Пожалуйста, Киётака-кун, останься со мной навсегда! Я обняла его ещё крепче, пряча лицо у него на груди, вдыхая его запах, который теперь казался мне запахом потери. Моё тело содрогалось от рыданий, но я продолжала говорить, захлёбываясь словами, готовая на любой шаг, на любую сделку с дьяволом. — Я сделаю всё! Слышишь? Я попрошу Нии-сана, он найдёт способ скрыть тебя, он защитит нас. Я пойду к своему отцу, я заставлю его использовать всё влияние семьи Хорикита! Если понадобится, я лично приду к Киджиме, я буду умолять его, буду требовать, чтобы он выставил против твоего отца все государственные ресурсы. Только не уходи туда, Киётака-кун… Лишь бы ты был со мной. Лишь бы ты остался… Я молила его так, как никогда никого не молила в своей жизни. Вся моя гордость, вся моя выдержка — всё это не имело значения. Важен был только он. Только этот человек, который сейчас прижимал меня к себе, и чьё будущее снова пытались превратить в серую пыль. — Пожалуйста… Киётака-кун… не бросай меня снова, как в тот раз. Я подняла голову, преодолевая тяжесть собственного отчаяния, чтобы взглянуть на его лицо, и то, что я увидела, заставило моё сердце остановиться. Я ожидала увидеть привычную ледяную маску или холодную решимость, но передо мной был другой человек. Его губы мелко, едва заметно дрожали, а глаза стали пугающе красными, словно всё то давление, вся та боль, которую он копил годами, наконец прилила к ним обжигающей волной. Казалось, ещё секунда — и он сорвётся, и по его щекам потекут слёзы, смывая образ «идеального шедевра». Но слезы не потекли. Он не выронил ни единой слезинки, хотя его лицо было искажено такой нечеловеческой мукой, будто он прямо сейчас умирал изнутри. И в этот момент я поняла самую страшную истину: он не просто не хотел плакать — он не мог. Белая комната отобрала у него даже эту базовую человеческую способность. Он мог чувствовать агонию расставания, мог стоять на грани эмоционального краха, но его тело, превращённое в совершенный механизм, отказывалось давать ему это облегчение. Это было высшей степенью пытки — гореть в огне и не иметь возможности пролить даже каплю воды. — Сузуне… перестань, — его голос был хриплым, надломленным. — Пожалуйста, не делай этого. Он осторожно обхватил мои ладони, пытаясь разжать мои пальцы, которыми я мертвой хваткой вцепилась в его одежду. — Твои слова… твои обещания спасти меня… они только делают всё хуже. Ты лишь продлеваешь агонию, которая не имеет смысла. Чем сильнее ты борешься, тем больнее будет падать. Он посмотрел на меня с такой нежностью и скорбью, что мне захотелось закричать от бессилия. — Просто смирись с этим, Сузуне, — тихо попросил Киётака-кун, и в его просьбе было столько усталости. — Пожалуйста. Давай просто проведём то время, что нам осталось, вместе. Без борьбы и без ложных надежд. Просто будь рядом со мной до того момента, пока отведенное нами время не закончиться. Я ничего не ответила. Я не могла обещать ему смирения, потому что каждая клеточка моего тела кричала о протесте. Вместо слов я лишь сильнее прижалась к нему, зарываясь лицом в изгиб его шеи, и зарыдала ещё громче, ещё отчаяннее. Мои объятия стали почти судорожными — я пыталась буквально врасти в него, слиться воедино, чтобы никакая сила в мире не смогла нас разъединить. Мне больше ничего не осталось. Ни связи брата, ни влияние отца, ни авторитет правительства не казались сейчас надежной опорой. В этой пустой, залитой светом прихожей существовали только мы и неумолимо утекающее время. Единственное, что было в моих силах — это запечатлеть каждый миг. Я старалась запомнить ритм его сердца под своей ладонью, запах его кожи, тепло его рук, которые, несмотря на его слова, всё так же крепко держали меня. Я заключала этот момент в самую глубину своей памяти, возводя внутри себя храм этой близости. Я знала, что в будущем, когда в этой квартире станет невыносимо пусто, когда холод Белой комнаты окончательно заберет его, эти воспоминания станут моим единственным спасением. Моим личным письмом, которое я буду перечитывать в полной темноте.