Белый призрак против Демона четвертого поколения

Я не могу заставить свое тело расслабиться ни на одну секунду. Каждое мое движение кажется мне неуклюжим и неуместным в присутствии этого человека. Пока он медленно разливает алкоголь по стаканам, я пытаюсь сосредоточиться на поиске аргументов, которые могли бы убедить его помочь мне, но я быстро прихожу к выводу, что материальные ценности или политическое влияние не имеют для него никакого значения, так как его статус в этом мире уже дает ему всевозможные блага. Мне становится страшно. Я чувствую, как в груди нарастает тяжелое чувство безысходности. В моей голове постоянно крутится мысль о том, что Киётака-кун совершенно точно не мог упустить возможность использовать такой мощный ресурс в своей борьбе против Белой комнаты. Если этот человек сейчас сидит передо мной, а не помогает Киётаке-куну, значит, он уже отклонил его просьбу или посчитал это предложение недостаточно выгодным для себя. Возможно, его сдерживают какие-то юридические обязательства или тайные соглашения с отцом Киётаки-куна. Я боюсь, что столкнулась с глухой стеной, которую невозможно пробить простыми словами. Мои ладони стали влажными. Я стараюсь дышать ровно, чтобы он не заметил моего отчаяния. В какой-то момент он прерывает свои действия и подходит ко мне. В его руке стакан, в котором плещется темная жидкость. — Это виски отменного качества, которое редко встретишь в свободном доступе, так что советую оценить его вкус прямо сейчас, — произносит он, протягивая мне стакан. Я смотрю на его руку и чувствую, как во мне борются вежливость и необходимость сохранять контроль над ситуацией. — Простите, но вынуждена отказаться. Я крайне редко употребляю алкоголь и сейчас мне необходимо сохранять абсолютную ясность рассудка для нашего разговора, — отвечаю я, стараясь придать своему голосу твердость, которой на самом деле даже не чувствую. Он лишь безразлично пожимает плечами и выпивает содержимое обоих стаканов один за другим. После этого он медленно вернулся на свое почетное место Оябуна. Я осталась сидеть напротив него, ощущая, как тишина в комнате начинает физически давить на мои плечи. Я на мгновение погрузилась в свои рассуждения, пытаясь найти хоть какой-то выход. Когда я подняла глаза, то увидела, что он пристально всматривается в моё лицо. Его взгляд был неподвижным. Я почувствовала, как по спине пробежал холод. — Я… я сделала что-то не так? — мой голос прозвучал тише, чем я рассчитывала. Я испугалась, что моё молчание или поведение могли его оскорбить. — Просто расслабься. Тебе не стоит так сильно переживать о том, что я могу причинить тебе какой-то вред, — его голос звучал неожиданно мягко. Я была поражена тем, насколько тонко он чувствует малейшие изменения в атмосфере комнаты, хотя его внешность и статус предполагают совершенно иную, жесткую манеру поведения. Я сделала глубокий нервный вдох и это помогло мне немного унять учащенное сердцебиение. Он подождал, пока я приду в себя, и заговорил снова. — Зачем ты пришла ко мне именно сейчас? Насколько мне известно, Киётака пока не предпринимал никаких серьезных действий, которые могли бы спровоцировать его отца на ответный удар. К тому же мои люди, которые все это время внимательно наблюдали за тобой и всей твоей семьей, тоже не докладывали мне ни о чем подобном. Я застыла на месте, чувствуя, как внутри всё обрывается от осознания того, что каждое моё действие и каждое слово в кругу семьи фиксировалось его подчиненными в течение долгого времени. Он знал. Он всё это время знал, где я нахожусь и что делаю. Мои руки начали мелко дрожать. Оказывается, мой приход сюда не был для него неожиданностью, и он просто ждал, когда я сама переступлю порог его кабинета. Но вместе с этим я чувствую сильное раздражение, потому что мысль о постоянном и скрытом наблюдении за моей жизнью кажется мне глубоко оскорбительной и нарушающей границы моей личности, которые я всегда старалась защищать от посторонних. Мне крайне неприятно осознавать, что в те моменты, когда я считала себя в безопасности и действовала по собственному усмотрению, кто-то посторонний фиксировал каждое мое движение и передавал информацию человеку, которого я вижу впервые. Я ощущаю себя уязвимой, и это чувство заставляет меня злиться на собственную неосмотрительность. — Как долго вы следили за мной? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал твердо, несмотря на внутреннее смятение. Он лениво откинулся на спинку своего кресла и посмотрел куда-то в сторону, словно этот вопрос не заслуживал его полного внимания. — С того самого дня, как Киётака позвонил мне, — ответил он коротким и ровным тоном. Мое недовольство начинает быстро утихать, потому что я осознала, что Киётака-кун организовал эту слежку исключительно ради моей безопасности, учитывая те огромные риски, с которыми связано наше противостояние его отцу и всей системе Белой комнаты. Я понимаю, что он не стал бы использовать ресурсы такого человека, как этот Оябун, без крайне веской причины. Если такая мера была необходима для того, чтобы оградить меня и мою семью от возможного похищения или давления, то я готова простить это вмешательство в мою жизнь и принять этот факт как часть его сложного плана. Мои мысли постепенно приходят в порядок. Я чувствую, что готова вести диалог дальше, так как теперь я уверена в мотивах этой слежки. — Если мы уладили это недопонимание, то давай перейдем к сути твоего визита, — произнес он, вновь переводя свой тяжелый взгляд на меня. — Зачем ты здесь? Говори прямо и по делу. Меня душило это притворное спокойствие, потому что за каждым его ленивым жестом я вижу скрытую угрозу, и осознание того, что моя жизнь сейчас находится в руках человека, для которого мораль — лишь пустой звук, заставляет мои внутренности сжиматься от первобытного страха. Я злюсь на себя за то, что позволила этому раздражению вспыхнуть, ведь если Киётака-кун доверил мою безопасность этому монстру, значит, у него просто не было иного выхода, кроме как заключить сделку с самой тьмой. Мне горько признавать, что даже находясь далеко, он продолжает незримо окутывать меня своей защитой, в то время как я пришла сюда просить о помощи человека, который, скорее всего, наслаждается моим отчаянием. — Я пришла, чтобы просить вас о содействии в возвращении Киётаки-куна и окончательном уничтожении Белой комнаты, потому что я верю, что вашей силы и влияния достаточно, чтобы разрушить это место раз и навсегда, — произнесла я, и мой голос, вопреки всему, прозвучал чисто и решительно. Чон Гон медленно растянул губы в хищной, пугающей улыбке, в которой не было ни капли тепла, а лишь холодное торжество охотника, наблюдающего за тщетными попытками жертвы выбраться из капкана. — Нет, — коротко бросил он, и этот отказ эхом ударил по моим нервам. В глубине души я знала, что услышу это, ведь если даже безупречные расчеты Киётаки-куна не смогли склонить его на нашу сторону, то мои шансы изначально были равны нулю. Но я не могу уйти просто так, мне нужно понять, какая стена стоит между нами и нашей свободой. — Почему? — спросила я, впиваясь ногтями в ладони. — Почему вы отказали ему тогда и отказываете мне сейчас? В чем истинная причина? Чон Гон слегка наклонился вперед, и его взгляд стал еще тяжелее, словно он решил наконец приоткрыть завесу над правилами игры, в которой мы лишь пешки. — Всё просто: между мной и отцом Киётаки существует не просто договор, а фундаментальное соглашение, которое делает мой клан стратегическим союзником партии «Сопроцветания», — его голос звучал обыденно, что пугало еще сильнее. — Почти половина моих доходов и стабильность моей империи напрямую зависят от их политического влияния. Ты сейчас просишь меня, чтобы я собственными руками уничтожил свой главный источник силы и заработка. Ты действительно думаешь, что чья-то судьба стоит таких убытков? Я почувствовала, как к горлу подступает ком, но яростное желание спасти Киётаку-куна вытеснило из моей головы остатки здравого смысла и осторожности. Я подалась вперед, почти игнорируя ту опасность, что исходила от него. — Неужели нет вообще никаких условий, на которых вы согласились бы пересмотреть свою позицию? — я почти кричала, и мои глаза, уверена, горели тем самым безумным блеском решимости, который я раньше видела только у самых отчаявшихся людей. — Я готова на всё. Слышите? На что угодно! Мне не важна моя жизнь или мой статус, если ценой этого будет его свобода. Назовите вашу цену, и я найду способ её заплатить, только бы вытащить его из того ада, куда он вернулся! Чон Гон медленно подался вперед, и его ухмылка стала еще более отчетливой, обнажая какой-то пугающий азарт, который заставил меня мгновенно насторожиться. Я почувствовала, как по спине пробежал неприятный холодок, потому что в его взгляде, за секунду до этого казавшемся ледяным, вспыхнуло нечто хищное и расчетливое. Я поняла, что этот человек не просто выслушивает мои мольбы, а уже выстраивает в голове какую-то свою, понятную только ему игру, в которой мне отведена роль далеко не самого почетного гостя. Мое сердце забилось еще сильнее, когда я осознала, что мой эмоциональный порыв «быть готовой на все» мог стать именно тем рычагом, которого он ждал. — Ты действительно готова на абсолютно любое мое условие, не имея ни малейшего представления о том, что именно я могу потребовать взамен? — его голос прозвучал с издевкой, которая заставила меня еще сильнее сжать кулаки. Я сделала глубокий вдох, стараясь подавить нарастающую тревогу, потому что понимала: если я сейчас отступлю, то путь к спасению Киётаки-куна будет отрезан навсегда. — Если от моего решения будет зависеть, обретет ли Киётака-кун долгожданную свободу и будет ли он спасен из того ада, в который его вернули, то мой ответ остается прежним: да, я готова на что угодно, — произнесла я, глядя ему прямо в глаза и стараясь не выдать того, как сильно дрожат мои колени от предчувствия беды. Чон Гон откинулся на спинку кресла, и в его глазах вспыхнул огонь настоящего безумия, смешанного с ледяным расчетом, словно он только что получил в руки самую редкую и ценную игрушку в мире. — Раз так, то условия игры меняются, — он заговорил тише, но каждое его слово впивалось в меня, как раскаленное железо. — Если ты так сильно хочешь, чтобы я уничтожил свои связи с Белой комнатой и пошел против Ацуоми ради него, то стань моей наложницей. Мне нужен достойный наследник, и я решил, что именно ты должна подарить мне его, став частью моей семьи в обмен на жизнь твоего Киётаки. Я почувствовала, как к горлу подступила тошнотворная волна чистого, физического отвращения, и моё лицо непроизвольно исказилось в гримасе, потому что само предложение этого человека оскверняло всё то, ради чего я проделала этот долгий и мучительный путь. Я начала лихорадочно взвешивать все «за» и «против», пытаясь понять, способна ли я принести такую жертву, но мой разум в ту же секунду отверг эту возможность, так как предательство собственных чувств к Киётаке-куну сделало бы его спасение бессмысленным. Если я соглашусь стать инструментом в руках другого монстра, то я потеряю ту самую Сузуне Хорикиту, которую Киётака-кун учил быть сильной и независимой. Я посмотрела на него с нескрываемым презрением, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. — Вы просто отвратительны, — отрезала я, и мой голос прозвучал как удар хлыста. Чон Гона лишь позабавила моя наглость; он не перебивал меня, а только чуть приподнял бровь, позволяя мне выплеснуть всё, что накопилось в душе. — Я пришла сюда, чтобы поставить на кон абсолютно всё ради защиты человека, которого я люблю, и ради того, чтобы прожить свою жизнь именно рядом с ним, — я говорила, почти задыхаясь от нахлынувших эмоций, но не отводя взгляда. — А теперь вы фактически требуете, чтобы я перечеркнула всё это и добровольно стала вашей собственностью? Это не сделка, это издевательство над самой сутью моих намерений. — Это цена свободы, как никак, — бросил он с ленивой уверенностью человека, который привык получать желаемое. — Тебе не стоит сомневаться в моей силе. Если я захочу, я сотру Белую комнату с лица земли одним движением пальца. Так что соглашаться или нет — дело твое. Я видела, как он старается психологически раздавить меня, используя свою мощь как неоспоримый аргумент, но его давление вызывало во мне лишь ответное сопротивление. Я понимала, что он играет на моем отчаянии, надеясь, что страх за Киётаку-куна окажется сильнее моего самоуважения. Однако мой ответ оставался неизменным. Я резко встала, подхватила свои вещи и направилась к выходу, чувствуя, что каждый лишний вдох в этом месте отравляет меня. — Я зря сюда пришла, и мне определенно не стоило тратить на вас свое время, — бросила я через плечо, уже не заботясь о правилах приличия. — Раз вы ставите такие условия, я найду другой способ спасти Киётаку-куна. Мир не ограничивается стенами вашего поместья. Чон Гон проводил меня тяжелым взглядом и с явным сомнением в голосе спросил: — И ты думаешь, у тебя это получится? Я остановилась у самой двери, чувствуя, как гордость придает мне сил. — Самомнения вам не занимать, раз вы всерьез считаете, что в этой стране нет других людей, способных на нечто подобное, — ответила я, не оборачиваясь. — Пха… Ха-ха-ха-ха-ха! Я уже коснулась дверной ручки, когда тишину зала внезапно разорвал смех, и этот звук был настолько громким и неестественным, что я невольно вздрогнула, ощутив, как по коже пробежал мороз. Это не был смех человека, услышавшего удачную шутку, — в нем слышалось нечто жуткое, почти первобытное, заставившее меня замереть на месте и настороженно обернуться. Я видела, как он буквально заходится в хохоте, и это зрелище пугало меня гораздо сильнее, чем его недавние угрозы, потому что непредсказуемость такого человека — самое опасное оружие. — Ты просто нечто! — выдохнул он, наконец успокоившись и с силой хлопнув себя по колену, при этом его лицо выражало искреннее, почти детское веселье. — Знаешь, я долго ломал голову над тем, что именно Киётака нашел в тебе, кроме твоей смазливой внешности, но глядя на то, как ты сейчас пытаешься выставить меня за дверь, я, кажется, наконец понял его выбор. Я чувствовала лишь бесконечную усталость от этих бесконечных игр, потому что понимание моих мотивов с его стороны никак не приближало меня к цели и не отменяло того факта, что он только что предложил мне нечто чудовищное. Мне хотелось как можно скорее покинуть это место, чтобы не видеть его довольного лица и не слышать этого голоса, который, казалось, проникает под самую кожу. — Поняли вы это или нет, суть дела от этого совершенно не меняется, — ответила я, стараясь сохранять безразличие, и снова потянула дверь на себя. — Да не спеши ты так, колючка, задержись еще на пару минут, — произнес он, и в его тоне промелькнуло нечто новое, заставившее меня остановиться. Я посмотрела на него через плечо с явным недоверием, чувствуя, что за этим резким перепадом настроения скрывается очередная ловушка, которую мой разум уже не был готов анализировать. Однако он поднял руки в примирительном жесте, словно призывая меня не кипятиться, и его взгляд на мгновение стал абсолютно серьезным, лишенным того налета издевки, что присутствовал ранее. — Садись обратно. Я говорю серьезно, — добавил он, продолжая называть меня этим нелепым прозвищем. Меня кольнуло раздражение от того, с какой легкостью он навесил на меня этот ярлык, и я невольно подумала, откуда у подобных личностей берется эта странная привычка давать людям прозвища, основанные на их внешности или характере. В моей голове тут же всплыл образ Коэнджи с его бесконечными «прекрасными девочками», и это сравнение заставило меня поморщиться, так как соседство этого Оябуна с моим эксцентричным одноклассником в моем сознании казалось чем-то абсурдным. Несмотря на внутреннее сопротивление и желание уйти, я всё же отпустила ручку двери и медленно вернулась к своему креслу. Я села на прежнее место, сохраняя дистанцию и готовность в любой момент вскочить, если этот разговор снова примет неприемлемый оборот. Я опустилась на край кресла, чувствуя себя так, словно добровольно вернулась в клетку к тигру, который только что пообещал не кусаться, но всё еще облизывается. Моё раздражение никуда не исчезло, оно просто сменилось глухим недоумением, потому что поведение этого человека не поддавалось никакой логике, доступной обычному смертному. Я поймала себя на мысли, что если бы Коэнджи и этот Оябун когда-нибудь встретились, мир бы просто схлопнулся от избытка самолюбования и странных прозвищ, и мне в этом сценарии явно не хотелось бы присутствовать даже в качестве зрителя. — Итак, я слушаю, — произнесла я, сложив руки на коленях и стараясь игнорировать тот факт, что моё сердце всё еще пытается пробить грудную клетку. — Что именно вы хотите сказать после того, как только что предложили мне… это? Чон Гон внезапно расслабился, и с его лица сползла маска высокомерного босса, уступив место чему-то более человечному, хотя в его случае «человечность» всё равно отдавала запахом пороха и дорогих сигар. Он усмехнулся, но на этот раз без яда. — Ладно, колючка, остынь. На самом деле, я и сам не против вытащить Киётаку из той дыры, в которую он забился, — бросил он, и эти слова заставили меня буквально замереть. Я всё еще не доверяла ему ни на йоту, подозревая, что это лишь очередной виток его психологических пыток, но что-то в его голосе заставило меня придержать колкость, готовую сорваться с языка. Я решила дать ему шанс, хотя мой внутренний голос вопил о том, что верить человеку, который пьет виски литрами и называет незнакомых женщин растениями, — плохая затея. — Продолжайте, — коротко ответила я, подавшись чуть вперед. — Слушай, я не знаю, какую именно многоходовочку затеял Киётака, чтобы спалить «Белую комнату» до основания, — Чон Гон пожал плечами, — но во время нашего последнего звонка он ясно дал понять, что собирается это сделать. Парень настроен серьезно, а мне нравится люди с серьезными намерениями. Он замолчал на секунду, глядя в свой пустой стакан, а затем перевел взгляд на меня. — У меня есть собственный план. Сразу скажу: я не такой гений стратегии, как ты или Киётака, и мои методы обычно включают в себя чуть больше сломанных костей, чем его. Но если у тебя получится выполнить свою часть, я получу законный повод вмешаться лично и выступить против Ацуоми. И поверь, когда я вхожу в игру, правила обычно меняются очень быстро. Интерес вспыхнул во мне с такой силой, что я даже забыла об обиде. Если этот человек, обладающий почти безграничной властью в тени, готов открыто пойти против отца Киётаки-куна, то это меняет абсолютно всё. Это был тот самый козырь, который мы так отчаянно искали. — Я готова слушать, — произнесла я, и в моем голосе больше не было дрожи. — Излагайте свой план. Я снова сосредоточилась, отбрасывая лишние эмоции, потому что сейчас решалась судьба не только моей жизни, но и того будущего, которое Киётака-кун так тщательно пытался построить вне стен своего холодного дома. Я понимала, что каждое слово Чон Гона, каким бы грубым оно ни казалось, теперь имеет критический вес, и если я пропущу хоть одну деталь из-за своей неприязни, я никогда не прощу себе этой ошибки. Его серьезность теперь пугала меня даже больше, чем его недавний смех, так как в его глазах зажегся холодный блеск прагматика, который видит перед собой не просто девушку, а инструмент для достижения глобальной цели. — Мой план предельно прост в своей основе, но смертельно опасен в исполнении, — произнес он, и я почувствовала, как воздух в комнате словно стал гуще. — Я помогу тебе проникнуть в самое сердце Белой комнаты. Но мы не пойдем туда как спасательная экспедиция, чтобы просто выкрасть Киётаку и сбежать в закат, потому что это не решит проблему, а лишь сделает вас вечными беглецами. Я слушала его, затаив дыхание, и в моей голове начали выстраиваться картины того ужаса, который скрывается за белоснежными стенами этого комплекса. — Нам нужно сделать так, чтобы все их бесчеловечные эксперименты над детьми, все эти годы пыток и сломанных судеб стали достоянием общественности по всему миру, — продолжал он, и его голос звучал как смертный приговор системе Ацуоми. — Нам нужны доказательства, которые невозможно будет стереть или купить. Суть его слов доходила до меня постепенно, вызывая дрожь, но один вопрос всё еще оставался открытым, не давая мне покоя. Я не могла понять, какую выгоду из этого извлечет человек его калибра, ведь такие, как он, не рискуют всем ради простого альтруизма. — Я понимаю масштаб задумки, — ответила я, стараясь сохранять голос ровным, — но я всё еще не вижу вашей роли в этом сценарии. Зачем вам, главе клана Ямазаки, идти на такой открытый конфликт с правящей партией? Чон Гон посмотрел на свои руки, и на мгновение мне показалось, что я вижу в нем не монстра, а стратега, который ведет партию длиной в десятилетия. — Всё дело в наследии и легитимности, колючка, — произнес он, и в его тоне промелькнула тень далекого прошлого. — Много лет назад наш клан в Корее был практически уничтожен, прошлые Оябуны погибли в огне восстаний, и мне пришлось собирать эту империю по кускам здесь, в Японии. Чтобы мой клан жил долго, мне нужно вывести часть бизнеса из тени и легализовать его, а для этого нет ничего лучше, чем образ героя нации, который разоблачил зверства безумного политика и спас сотни детей от верной смерти. Я смотрела на него в упор, пораженная тем, насколько цинично и в то же время гениально он переплел свои амбиции с нашей трагедией. Он не просто хотел помочь — он хотел использовать крах Ацуоми как фундамент для своего нового, «чистого» будущего, и это делало его самым опасным и в то же время самым надежным союзником, которого мы могли найти. Я замерла, глядя прямо в его глаза — два бездонных черных омута, в которых, казалось, застыла сама смерть. План был составлен, роли распределены, но один вопрос продолжал жечь меня изнутри, не давая покоя моему рациональному уму. — Есть еще кое-что, — произнесла я, заставив его остановиться. — Почему? Почему вы, человек, который ценит только выгоду и власть, готовы рискнуть своей империей ради него? Какие узы связывают вас с Киётакой-куном… и как вы вообще могли встретиться? Чон Гон замер. Дым от его сигареты на мгновение застыл в неподвижном воздухе кабинета. Он медленно выпустил остатки дыма и вдруг ухмыльнулся — не той хищной улыбкой, которую я видела раньше, а как-то иначе, почти с ностальгией, если это слово вообще применимо к такому человеку. Он откинулся на спинку кресла и медленно закрыл глаза, словно проваливаясь сквозь слои времени.

***

(От лица Ямазаки Чон Гона)

Я шел по улице, пока капли воды падали на мой белый костюм, и я не мог перестать думать о том, что сама идея моего присутствия здесь кажется мне абсолютно лишенной здравого смысла, потому что человек моего положения обычно не занимается обучением детей политиков, даже если за это предлагают вознаграждение, которое превышает мои доходы от работы на Чхве Дон Су за целый год. Меня искренне раздражала самоуверенность Ацуоми Аянокоджи, который полагал, что его статус главы партии «Сопроцветания» дает ему право использовать мои навыки тренировки ради своего сына, так как я привык работать только с теми, кто находится на самом дне и готов на любые поступки ради выживания, в то время как этот ребенок наверняка никогда не сталкивался с настоящими трудностями и не понимает, что такое борьба за право дышать. Я чувствовал нарастающее недовольство от того, что мне приходится тратить свое время на проверку способностей мальчика, который родился в условиях абсолютного достатка, поскольку я всегда считал, что истинная сила формируется только через преодоление боли и лишений, которые невозможно имитировать в условиях искусственно созданной среды. Мне было крайне любопытно и одновременно неприятно осознавать, что мои способности тренировать людей стали известны даже за пределами моей страны, ведь это привело к тому, что ко мне начали обращаться люди, чьи ценности и образ жизни вызывают у меня лишь чувство глубокого отвращения и пренебрежения. Я рассуждал о том, что те, кто получил всё по праву рождения, обычно не обладают той внутренней энергией, которая заставляет человека двигаться вперед вопреки обстоятельствам, поэтому я ожидал увидеть перед собой слабого и изнеженного наследника, чья психика не выдержит и малой части того давления, которое я собирался на него оказать. Я понимал, что моя репутация обязывает меня довести это дело до конца, но внутри меня зрело убеждение, что этот визит станет лишь очередным подтверждением того, что настоящих монстров нельзя вырастить в лаборатории или элитной школе, так как для этого требуется первобытное желание выжить, отсутствующее у тех, кто никогда не знал нужды. Когда я наконец добрался до места назначения, передо мной выросло массивное белоснежное здание, имевшее форму идеального куба, которое своей стерильностью вызывало у меня лишь ассоциации с моргом, лишенным малейших признаков человеческой жизни. У ворот стоял совсем юный мальчишка, чей хрупкий вид наводил на мысли о том, что он вряд ли когда-либо сталкивался с реальной жестокостью внешнего мира и уж точно не познал тех суровых прелестей жизни, которые закаляют характер истинного бойца. Я подошел чуть ближе, внимательно разглядывая его бледное лицо сквозь пелену дождя, и, не скрывая своего пренебрежения к этой затянувшейся прогулке, окликнул его, чтобы покончить с формальностями и приступить к делу. — Эй, малявка. Это здесь находится место, которое называют «Белой комнатой»? — спросил я, ожидая, что он немедленно укажет мне путь. Однако ребенок не спешил с ответом; он поднял на меня свой пустой взгляд и, вместо того чтобы подчиниться, задал встречный вопрос, который прозвучал с пугающим спокойствием. — Смотря по какому вопросу вы интересуетесь, — произнес он, не проявляя ни капли того страха, который обычно испытывают люди при встрече со мной. Я почувствовал, как внутри меня мгновенно вспыхнула ярость, потому что сама мысль о том, что какой-то сопляк смеет увиливать от прямого ответа и пытаться контролировать наш разговор, казалась мне вопиющим нарушением всякой субординации. Меня вывело из себя его нежелание сразу признать мой авторитет, ведь я привык к тому, что одно мое присутствие заставляет людей говорить правду, а эта нелепая попытка встречного допроса со стороны ребенка выглядела как прямое оскорбление моего времени и статуса. Я решил дать ему последний шанс проявить благоразумие и снова задал тот же вопрос, стараясь вложить в свой голос всю ту угрозу, которая обычно заставляет людей терять дар речи, но этот мальчишка лишь подтвердил мои худшие опасения по поводу его самомнения. — Я уже спросил тебя, малявка: это «Белая комната» или нет? — произнес я, едва сдерживая желание стереть эту пустую маску с его лица. — Мой ответ остается прежним, — ответил он, даже не моргнув, и его голос прозвучал так же бесцветно, как и в первый раз. — Я не имею права раскрывать подобную информацию кому попало, пока не узнаю цель вашего визита. Эти слова стали последней каплей, переполнившей чашу моего терпения, потому что фраза «кому попало» в отношении меня звучала как прямое объявление войны моей гордости и моему статусу в этом мире. Я мгновенно сократил разделявшее нас расстояние, даже не зафиксировав моментом, как мой дорогой зонт летит в придорожную грязь, поскольку в это мгновение всё моё существо было поглощено единственной потребностью — физически ощутить хрупкость этого дерзкого создания, имевшего наглость встать на моем пути. Мертвой хваткой вцепившись в его горло, я одним резким, выверенным движением вздернул его над землей, чувствуя под подушечками пальцев ритмичный, пугающе ровный пульс и жадно вглядываясь в его лицо своими угольно-черными глазами, в которых едва теплились белые точки зрачков, ожидая увидеть там хотя бы искру того первобытного, животного страха, что неизбежно охватывает любую жертву перед лицом окончательной гибели. Мне было жизненно необходимо сокрушить это напускное спокойствие, заставив его осознать на самом примитивном уровне: в реальности, где безраздельно властвуют такие монстры, как я, любая секретность и правила приличия превращаются в пыль, если за ними не стоит мощь, способная их защитить. Я всматривался в его глаза, пытаясь нащупать хотя бы тень инстинктивного трепета, проявляющегося у любого живого существа на грани небытия, однако, к моему искреннему недоумению, я не обнаружил в этом взгляде ровным счетом ничего: ни гнева, ни ужаса, ни даже малейшей ряби волнения, словно сама концепция человеческих эмоций была в нем стерта до основания. Эта абсолютная, звенящая пустота в его зрачках начала пробуждать во мне странное чувство, которое я крайне редко испытывал за годы своей кровавой деятельности, ведь подобное отсутствие реакции на прямую смертельную угрозу в корне противоречило всем законам природы. — Если вы планируете решить всё только с помощью грубой силы, то мне, вероятно, стоит ответить вам тем же, — произнес он, и его голос, лишенный даже намека на одышку, прозвучал так же ровно, как и прежде, несмотря на то что я продолжал сдавливать его гортань, почти полностью перекрывая доступ кислороду. Прежде чем я успел в полной мере осознать смысл этой бесстрастной фразы, он резким и безупречно точным движением нанес удар пальцами в одну из моих уязвимых точек на руке, заставив мои мышцы непроизвольно содрогнуться и выпустить его, что стало для меня абсолютной неожиданностью, учитывая его подчеркнуто хрупкое телосложение. Я ощутил, как он мгновенно оттолкнулся от моего предплечья, мастерски используя инерцию моего собственного выпада, и в следующее мгновение его колено с глухим, тяжелым звуком врезалось мне прямо в челюсть, заставив голову невольно откинуться назад. Я замер, чувствуя, как по лицу разливается горячая пульсирующая волна от удара, и в этот момент мое недавнее раздражение начало стремительно переплавляться в совершенно иное, экстатическое чувство, которое я не испытывал уже целую вечность. Во мне пробудился подлинный, хищный интерес к этому ребенку, чья контратака была исполнена с такой технической безупречностью, что я впервые за день осознал: Ацуоми Аянокоджи, возможно, вовсе не преувеличивал потенциал своего творения. Стирая след от удара и глядя на него теперь уже совсем другими глазами, я ловил себя на мысли, что этот мальчишка только что совершил то, на что не осмеливались даже закаленные бойцы из моих самых мрачных воспоминаний. Острая боль в области челюсти стремительно сменялась обжигающим холодом азарта; меня до глубины души заинтриговала его способность мгновенно переходить от пассивного наблюдения к столь смертоносной эффективности, и я, не в силах сдержать нарастающее возбуждение, обратился к нему, желая постичь природу этого совершенства. — Откуда у тебя такие навыки, сопляк? В какой бездне тебя учили так сражаться? — спросил я, пристально наблюдая за каждым его мимолетным микродвижением, предвкушая ответ, который мог бы оправдать моё присутствие в этом богом забытом месте. — Тут нет ничего особенного; чтобы выжить в этих стенах, мне пришлось по капле впитывать в себя каждую технику и каждое умение, которыми обладали мои многочисленные противники, — произнес он с той же пугающей бесстрастностью, которая теперь уже не раздражала меня, а вызывала лишь хищный оскал. Я почувствовал, как остатки моего недавнего скепсиса окончательно испаряются, уступая место тому самому вязкому предвкушению, которое обычно испытываешь лишь перед лицом истинного вызова, ведь этот скучный и серый день в Японии внезапно перестал быть бессмысленной тратой времени и пообещал стать самым захватывающим событием за последние годы. Осознание того, что передо мной стоит не просто «сын важного чиновника», а подлинный, не ограненный самородок, чья природа требует не светских бесед, а жестокой проверки на прочность в условиях, максимально приближенных к бойне, заставило мою кровь бежать быстрее. — Что ж, раз ты оказался настолько способным, давай еще немного повеселимся, прежде чем я окончательно решу, стоишь ли ты тех колоссальных денег, что за тебя были заплачены, — выдохнул я, медленно и почти церемонно снимая свой белоснежный пиджак и, не глядя, бросая его прямо в вязкую грязь под проливной дождь. Я ощутил, как каждый жгут мышц на моих плечах натягивается до предела, а мой взгляд, ставший абсолютно черным, сфокусировался на нем с такой силой, что, казалось, само пространство вокруг нас начало вибрировать от исходящей угрозы. В тот самый миг, когда я позволил своей истинной, подавляющей ауре вырваться наружу, я заметил, как глаза Аянокоджи на краткое мгновение расширились от шока, словно он впервые в своей жизни столкнулся с силой, которую невозможно ни просчитать алгоритмами, ни предугадать логикой. Он инстинктивно разорвал дистанцию, замирая в безупречной защитной стойке, однако я видел, что его тело теперь работает на пределе своих биологических возможностей, отчаянно пытаясь адаптироваться к той первобытной угрозе, которую я начал воплощать в каждом своем шаге. Сократив расстояние между нами столь стремительно, что обычный человек не успел бы даже зафиксировать движение моих ног, я нанес прямой удар в область живота, вложив в него ровно столько сокрушительной мощи, чтобы окончательно проверить его способность реагировать на смертельную опасность. К моему нескрываемому восторгу, Киётака сумел уйти с линии атаки в самый последний момент, продемонстрировав такую координацию и чувство дистанции, которые совершенно не вязались с его возрастом. — Поразительно… Просто невероятная скорость и рефлексы! Великолепно! — выкрикнул я, не сдерживая дикого торжества в голосе. В следующее мгновение этот мальчишка сделал то, чего я никак не ожидал увидеть от воспитанника подобного «стерильного» заведения: резким ударом по луже он поднял целую стену грязной воды прямо мне в лицо, ослепляя меня на долю секунды. И прежде чем я успел стряхнуть влагу, его кулак с поразительной для такого тела мощью врезался мне точно в челюсть, явно с расчетом на то, чтобы завершить этот поединок одним единственным, решающим ударом. Я ощутил, как внутри меня закипает неистовая, почти болезненная радость, ведь эта дерзость и умение использовать окружение в свою пользу говорили о нем как о прирожденном хищнике, не гнушающемся никаких методов ради победы. — Твоя сила… Твоя сила тоже находится на невероятном уровне! Скорость, мощь, точность — всё это выходит за рамки любой логики! — мой голос сорвался на хрип, когда адреналин окончательно вытеснил остатки разума, оставляя место лишь чистому инстинкту боя. Несмотря на точность его попадания, я не собирался давать ему передышку; мгновенно перехватив его руку, пока он еще не успел восстановить равновесие после выпада, я использовал инерцию его собственного веса. Резким, круговым движением, в котором отразились все мои познания в айкидо, я сбил его с ног, буквально подбрасывая его хрупкое тело в воздух, чтобы окончательно разрушить ту иллюзию контроля, которую он пытался сохранить. Я смотрел на то, как он взмывает вверх, полностью лишенный точки опоры, и ловил себя на безумной мысли, что мне до дрожи хочется увидеть, как этот «идеальный шедевр» будет выживать в ситуации, которую невозможно просчитать заранее. Видя, как он, даже находясь в свободном падении, не поддается панике, а мгновенно группирует тело в воздухе, демонстрируя степень контроля над мышцами, достойную мастеров мирового уровня, я почувствовал, как мое возбуждение достигает своего апогея. В следующее мгновение он нанес молниеносный удар с разворота точно мне в голову, и я почувствовал, как его стопа, едва не коснувшаяся моего виска, рассекла воздух с гулом, в то время как сам он успел хладнокровно, почти по-деловому подметить совершенство моей техники, словно проводил детальный аудит моих способностей прямо в разгаре яростной схватки. Это вызвало у меня дикий, почти животный восторг, от которого по спине пробежала волна электрического тока, ведь именно в эту секунду я начал делать свои первые серьезные выводы относительно этого ребенка. Несмотря на то что он всё еще не преодолел свой физический предел, в каждом его микродвижении уже отчетливо прослеживался тот редчайший потенциал, который позволяет без тени сомнения перешагивать любые пороги силы, скорости и техники, о которых обычные люди не смеют даже мечтать. Меня до глубины души поразило, что его манера анализа боя и холодная стратегия не просто впечатляют, а заставляют меня чувствовать безумное, почти неконтролируемое возбуждение, поскольку его стиль ведения поединка был пугающе, до дрожи похож на то, что я когда-то видел у Пак Хён Сока. Это сходство пробудило во мне неистовую жажду немедленно раздавить его, вскрыть эту оболочку и увидеть истинную, незамутненную суть его таланта, скрытую за маской безразличия. Я ощутил, как во мне закипает гремучая смесь азарта и яростного нетерпения, ведь существование такого «шедевра» требовало немедленной и максимально жестокой проверки на излом: только через сокрушительное давление можно было понять, действительно ли он достоин стать частью моего жестокого мира. — Этого недостаточно! — выкрикнул я, и мой голос, пропитанный маниакальным торжеством, легко перекрыл нарастающий шум ливня в тот миг, когда я молниеносным движением выхватил его ведущую ногу, которой он только что пытался достать мой висок. Я не оставил ему ни единого шанса на мягкое приземление или восстановление дистанции; вложив всю свою сокрушительную мощь и всё накопившееся за этот день возбуждение в один единственный рывок, я буквально швырнул его тело в сторону, целясь точно в припаркованный неподалеку автомобиль, чтобы раз и навсегда разрушить его иллюзию контроля над ситуацией. Оглушительный, режущий слух скрежет металла разорвал тишину, когда Аянокоджи с чудовищной силой впечатался в дверцу машины, и я замер на мгновение, тяжело дыша и наблюдая с жадным, почти научным любопытством за тем, как осколки стекла осыпаются на асфальт под безжалостными струями дождя, гадая, найдет ли он в себе силы подняться. Мой азарт окончательно перерос в неконтролируемое неистовство, подпитываемое тем, что этот мальчишка заставил меня по-настоящему включиться в игру, и я не собирался давать ему ни секунды на передышку или осознание масштаба той катастрофы, в которую он угодил. Едва он начал восстанавливать равновесие, пытаясь оттолкнуться от помятого металла, я уже был рядом, сократив дистанцию с той беспощадной эффективностью, которая делает мой Киокушинкай смертным приговором. Вложив в этот выпад всю свою ярость, весь восторг и ту пугающую мощь, которую я обычно приберегаю для уничтожения целых синдикатов, я нанес прямой удар кулаком точно ему в живот, стремясь пробить его тело насквозь и окончательно стереть эту невозмутимую маску с его лица. — Пятьдесят восемь очков! — прогремел мой голос, когда кулак встретился с целью. Удар был настолько колоссальным, что машина, в которую я его впечатал, с оглушительным воем деформирующейся стали перевернулась на бок, подняв в воздух фонтан из грязной воды, бензина и битого стекла под непрекращающимся ливнем. — Ха-ха-ха-ха… Ты великолепен!!! Признаю, ты действительно хорош, парень! Я замер, чувствуя, как костяшки моих пальцев горят от столкновения, пока я смотрел на обмякшее, неподвижное тело Аянокоджи, лежащее среди обломков. В этот момент я чувствовал себя творцом, который только что нашел самый ценный мрамор в своей жизни. Я замер, тяжело и часто дыша, чувствуя, как костяшки моих пальцев горят от столкновения, и смотрел на обмякшее тело Аянокоджи, которое теперь неподвижно лежало среди обломков, окончательно лишенное сознания после моей чудовищной атаки. В этот момент, когда шум дождя стал единственным звуком в этой стерильной тишине, я ощутил странное, почти болезненное опустошение, мгновенно смешавшееся с триумфом; я наконец нашел то, что искал в этой скучной Японии — человека, чей предел возможностей лежит далеко за горизонтом человеческого понимания. Хоть этот мальчишка и не успел раскрыть весь свой потенциал, пав под весом моей истинной силы, я ясно видел его ослепительное, почти божественное сияние. В моей голове лихорадочно прокручивались его движения, и я осознавал пугающую истину: хотя его стратегия и манера анализа боя были до странности похожи на Пак Хён Сока, сам этот чистый, первозданный талант… он ни капли не уступал Ли Джи Хуну. Меня пробрала дрожь от осознания масштаба этого открытия, ведь передо мной, без всяких сомнений, лежала точнейшая копия того совершенства, которое я привык считать недостижимым для простых смертных. Это был не просто «перспективный боец», это был шедевр, способный сокрушить основы этого мира, и от одной мысли о том, во что я смогу превратить это сырье, мой азарт вспыхнул с новой, еще более разрушительной силой.