Разрушитель судьбы

Я открыла глаза, но мир не спешил возвращаться к привычным очертаниям. Вместо холодного бетона и запаха лаборатории меня встретила абсолютная, слепящая белизна. Здесь не было ни стен, ни пола, ни потолка — лишь бесконечная пустота, в которой само время, казалось, превратилось в застывшую смолу. Пространство ощущалось иначе. Оно больше не давило на плечи тяжестью страха, но и не давало никакой опоры. «Я умерла?» — эта мысль промелькнула в сознании на удивление спокойно. Если это и была граница между жизнью и смертью, то она оказалась на редкость тихой. Боль от ран, ледяной ужас перед Аянокоджи-саном, свист пуль и крики — всё исчезло. Я не видела смысла сопротивляться. Если это конец, то моя борьба окончена. Но даже здесь, в этом безмолвии, мой разум, привыкший цепляться за логику, продолжал искать ответы о тех, кого я оставила позади. Киётака-кун… Амасава-сан… Успели ли они? Выбрались ли они из того бетонного ада? Живы ли они вообще, или их тени теперь тоже блуждают где-то в этой белизне, потерянные навсегда? Тяжесть вины за собственную слабость была единственным, что еще напоминало мне о том, что я когда-то была живой. Я сделала первый шаг. Ноги не чувствовали поверхности, но я упрямо пошла вперед, навстречу этой манящей, безмолвной пустоте. Я была готова принять этот покой. Я медленно моргнула. Мир вокруг вздрогнул и мгновенно перестроился. Белая пустота сменилась мягким гулом мотора и едва ощутимой, ритмичной тряской. Я почувствовала под пальцами знакомую текстуру бумаги. Опустив взгляд, я увидела в своих руках книгу, которую знала почти наизусть. На мне была надета аккуратно отглаженная, такая привычная форма школы Кодо Икусей — символ моей личной войны за признание брата. Я ехала в автобусе. За окном проносились весенние пейзажи, залитые мягким солнечным светом, а в воздухе пахло свежестью и началом чего-то нового. — Неужели… — мой собственный шепот показался мне чужим. — Неужели всё это было лишь сном? Голоса в автобусе становились всё четче, вырывая меня из оцепенения. Знакомый, приторно-вежливый тон, который теперь вызывал у меня лишь глухое раздражение. — Извините, но не могли бы вы уступить место этой даме? Кушида-сан? — О, милая леди, я молод, полон сил и обладаю исключительным потенциалом, — раздался самодовольный смех Коэнджи-кун. — Моя энергия послужит на благо этой страны гораздо эффективнее, если я проведу поездку в комфорте. Я не вижу ни одной рациональной причины уступать своё законное место. Слова, интонации, даже наклон головы — всё повторялось с пугающей точностью. Сомнений не оставалось. Это был тот самый первый день. День моего поступления в Кодо Икусей. Тот момент, когда моя жизнь должна была пойти по четко намеченному плану… до того, как всё превратилось в кровавый хаос из-за Белой комнаты. А это значит… Сердце пропустило удар. Дыхание перехватило, и я, медленно, боясь разрушить это хрупкое видение, повернула голову вправо. Он сидел там. Киётака-кун. Его лицо было лишено тех слез и той ледяной решимости, которую я видела всего несколько мгновений назад. Его взгляд был отсутствующим, направленным куда-то в пустоту за окном, словно он пытался слиться с интерьером автобуса. Это был обычный первокурсник, «серый» и неприметный… Но я знала, какой зверь дремлет за этой маской. Я замерла, не в силах отвести глаз. Неужели это реальность? Неужели время действительно повернулось вспять, даря мне второй шанс? Или это последняя милость умирающего мозга — галлюцинация, в которой я могу еще раз увидеть его живым и невредимым? На мгновение его взгляд переместился на меня. Наши глаза встретились. В груди разлился жар, смешанный с невыносимой болью утраты и радостью встречи. Я чувствовала, как мои щеки начинают гореть. Не в силах выдержать этой пытки и боясь, что слезы вот-вот выдадут моё замешательство, я резко уткнулась в книгу. Буквы расплывались перед глазами. Пальцы, сжимавшие обложку, мелко дрожали. «Если это сон, — взмолилась я про себя, — пожалуйста, не дай мне проснуться слишком быстро». Автобус остановился. Двери с шипением открылись, и я вышла на свежий воздух. Передо мной высилась знакомая арка академии Кодо Икусей. Та самая, которую я видела семь лет назад. Всё подтвердилось. Это была школа, какой я её помнила. Я сделала логический вывод: скорее всего, я умираю. Говорят, перед смертью вся жизнь проносится перед глазами. Если это так, то сопротивляться бессмысленно. Мой мозг просто проигрывает старые воспоминания, чтобы облегчить уход. Мне оставалось только смириться и досмотреть этот «фильм» до конца. — Извини. Этот голос. Спокойный, монотонный, лишенный всяких эмоций. Я замерла. Киётака-кун стоял позади меня. — Ты довольно пристально смотрела на меня в автобусе, — продолжил он. — Я что-то сделал не так? Или ты тоже считаешь, что я должен был уступить место той пожилой женщине? Я застыла, анализируя ситуацию. В реальности всё было иначе: семь лет назад именно я окликнула его первой, когда он пытался уйти. Сейчас же события поменялись местами — он сам заговорил со мной. Сначала меня это смутило, но затем пришло странное чувство азарта. Если это мои предсмертные видения, почему они ведут себя не по сценарию? Мне стало любопытно. Что произойдет, если я начну сознательно менять ход событий, пользуясь тем, что знаю будущее? Если это мой последний сон, я хочу провести его по своим правилам. Я медленно обернулась. На моем лице сама собой появилась ухмылка, которую я раньше себе не позволяла. Я резким жестом взмахнула волосами, чувствуя их тяжесть на плечах, и посмотрела ему прямо в глаза. — Вовсе нет, — ответила я с легкой усмешкой. — Мне просто было любопытно. Я сделала шаг к нему, сокращая дистанцию. — Было интересно посмотреть, как такой на вид замкнутый и невзрачный мальчик отреагирует на конфликт в автобусе. Ты выглядел так, будто пытаешься слиться с сиденьем, лишь бы тебя не заметили. Это показалось мне забавным. Внутри меня всё трепетало. Я знала, кто он на самом деле. Я знала, на что способны эти руки. Но сейчас, видя его таким «обычным», я чувствовала странное превосходство. Я больше не была той зажатой девочкой, которая гналась за призраком брата. Я была женщиной, которая прошла через ад Белой комнаты. И теперь я хотела посмотреть, как изменится этот мир, если я перестану играть роль холодной отличницы. — Серьзено? Внутри меня всё клокотало. Я едва сдерживала смех, который был готов вырваться наружу вопреки всему моему самоконтролю. Если бы кто-то сказал мне в прошлом, что я буду развлекаться с Киётакой-куном подобным образом, я бы сочла его сумасшедшим. Но сейчас, глядя на это бесстрастное лицо, я видела то, чего не замечала семь лет назад. Я знала правду. За этим «покером» скрывался подросток, который не имел ни малейшего опыта нормального общения с девушками. В его голове сейчас наверняка проносились сотни, если не тысячи вариантов ответа. Он анализировал каждое моё слово, пытаясь вычислить правильную социальную дистанцию, но всё равно оставался чудовищно неуклюжим в этой игре эмоций. Его социальная беспомощность в обычных бытовых ситуациях была его единственной настоящей слабостью, и я намеревалась этим воспользоваться. — Понимаю, — наконец произнес он своим ровным голосом. — Я просто не люблю встревать в конфликтные ситуации. Предпочитаю избегать лишних неприятностей, если это возможно. Всё шло именно так, как я и предсказывала. Его логика была предсказуемой до боли. Он пытался выставить себя обычным обывателем, «серой мышью», которой нет дела до чужих проблем. — Другого ответа я от тебя и не ожидала, — парировала я, не сводя с него взгляда. Я позволила себе еще одну усмешку, наслаждаясь моментом. Если это мой предсмертный бред, то он определенно становится моим любимым воспоминанием. — Твоё стремление стать частью декораций просто поразительно. Ты настолько стараешься быть незаметным, что в итоге привлекаешь внимание своей излишней серостью. Это… почти талант. Я сделала паузу, рассматривая его как занятный экспонат в музее. — Постарайся не слиться со стеной по пути в класс, — добавила я колкость напоследок. — Будет досадно, если тебя случайно закрасят вместе с фасадом школы. Мне было невероятно легко. Старая Сузуне, вероятно, прошла бы мимо, бросив пару холодных фраз о его бесполезности. Но новая я, знающая вкус крови и цену каждой секунды жизни, хотела видеть его реакцию. Я хотела выбить его из колеи, заставить этого «гения адаптации» приспосабливаться к той Сузуне, которую он никогда не знал. К той, которая больше его не боится и не боготворит, а просто… играет с ним. Мгновение — и картинка снова смазалась. Белизна на секунду ослепила меня, а когда зрение вернулось, я уже сидела за партой. Тот самый класс «D». Тот самый первый день. Воздух в кабинете был пропитан неловкостью и скрытым напряжением, которое так отчаянно пытался развеять Хирата-кун. — Ребята, можно вас всех на минутку? – парень с аурой взрослого мужчины поднял руку и заговорил. Его волосы были натурального для японца цвета. Тихоней он не выглядел, хотя на хулигана тоже не был похож, — С сегодняшнего дня нам вместе с вами придется провести целых три года в одном классе. Так что было бы неплохо представиться друг другу и подружиться. У нас еще есть время до начала церемонии, ну так как? Как я и думала, все идет с точностью по сценарию. — Меня зовут Хирата Йоске. В средней школе все звали меня просто Йоске, так что вы тоже можете. Мне нравятся все виды спорта, но больше всего футбол, потому мне хотелось бы играть в футбол и в старшей школе. Очень приятно! Он стоял перед всеми — воплощение идеального лидера, солнечный мальчик, рассказывающий о своей любви к футболу и надежде на крепкую дружбу. Его инициатива сработала: один за другим ученики начали подниматься, представляясь и рассказывая свои хобби. И вот очередь дошла до него. Я видела, как Киётака-кун на мгновение замер. Для человека, способного просчитать несколько шагов вперед, обычное «расскажи о себе» перед сорокью подростками стало настоящим испытанием. На его лице промелькнула тень самого искреннего замешательства, которое я когда-либо видела. Раньше я бы просто проигнорировала это, уткнувшись в свою книгу и демонстрируя всем свое высокомерие. Но не сейчас. Я демонстративно захлопнула томик, отложила его на край парты и, подперев голову ладонью, повернулась к нему. На моих губах играла открытая, почти вызывающая улыбка. Я смотрела на него в упор, наслаждаясь его дискомфортом. Мой взгляд буквально кричал: «Ну давай, гений, покажи нам свои социальные навыки». Заметив мою реакцию, Киётака-кун едва заметно вздрогнул. Он медленно поднялся, и я видела, как тяжело ему дается каждое движение. — Э-э… Меня зовут Аянокоджи Киётака, — начал он, и его голос звучал еще более неуверенно, чем обычно. Он делал длинные паузы, словно лихорадочно подбирая слова в словаре, который никогда не открывал. — У меня… нет каких-то особых талантов. И увлечений тоже нет. Я просто… — он на секунду запнулся, бросив на меня быстрый, почти просящий взгляд, — я был бы рад со всеми подружиться. Да ну? Вот прям никаких талантов? Прям ни одного? Это было настолько неловко и фальшиво, что мне захотелось рассмеяться в голос. «Шедевр Белой комнаты» стоял перед классом обычных подростков и мямлил стандартные фразы, выглядя как самый социально неадаптированный человек в мире. Я снова раскрыла книгу, стараясь спрятать за ней лицо, но уголки губ всё равно предательски подрагивали. Я кожей чувствовала его взгляд — тяжелый, сканирующий, анализирующий каждое моё микродвижение. Я почти видела, как в его голове сейчас выстраиваются логические цепочки. Наверняка он уже приписал мне скрытые мотивы или эмоциональную нестабильность. Это осознание было настолько четким, что мне на мгновение стало даже скучно — его подозрительность была слишком предсказуемой. Но это не отменяло главного: меня переполняла странная, почти детская радость. Возможность снова проживать эти моменты, чувствовать запах старых учебников и видеть его живым была лучшим подарком, который могла преподнести мне смерть. Я чуть наклонилась в его сторону и, не опуская книги, тихо, почти шепотом, произнесла: — Эй, Аянокоджи-кун. Он медленно обернулся. Его взгляд был скептическим, в нем читалось явное недоумение. Он явно не понимал, чего ждать от меня в следующую секунду. — Твоё представление… — я сделала паузу, наслаждаясь моментом, — выглядело по-настоящему жалко. Я заметила, как он едва заметно замер, ожидая очередной колкости. Но я продолжила, смягчив тон: — Но, знаешь… это было очень мило. Тебе не стоит так сильно переживать из-за этого. Сказав это, я тут же «спряталась» обратно в чтение, хотя не видела ни одной строчки. Краем глаза я продолжала наблюдать за ним. Я видела его замешательство. Я прекрасно понимала, что теперь он будет относиться ко мне с удвоенной осторожностью. Его природа не позволяла ему просто принять доброе слово — он обязательно будет искать в нем подвох. Он всегда был таким: пугающе осторожным в мелочах, но в то же время удивительно недальновидным в вопросах человеческих чувств. Он видел во мне угрозу или инструмент, но никогда не видел женщину, которая знает его лучше, чем он сам. И это делало мою игру еще более захватывающей. Смерть подождет, пока я досмотрю это представление. — Опять? Мир снова дрогнул. Белизна на мгновение стерла классную комнату, а когда зрение сфокусировалось, я уже стояла среди ярко освещенных стеллажей. Ноздри уловил специфический запах торгового центра — смесь парфюмерии, свежего пластика и кондиционированного воздуха. Торговый центр Кеяки. Я сразу узнала этот день. На наши счета только что поступили первые 100 000 личных очков. Сумма, которая вскружила голову почти каждому в классе D. В то время вокруг меня царило радостное возбуждение: одноклассники, словно сорвавшиеся с цепи, хватали с полок дорогие гаджеты, сладости и брендовые вещи. Они тратили очки так, будто этот поток золота никогда не иссякнет. Но сейчас моя рука сама собой, подчиняясь старой мышечной памяти, потянулась к полке с увлажняющим кремом для кожи. Пальцы коснулись прохладного пластика тюбика. Я замерла, прислушиваясь к шагам за спиной. Я знала, что он появится здесь с минуты на минуту. Это было неизбежно. — Опять ты? Я обернулась и увидела Киётаку-куна. Он стоял неподалеку с пластиковой корзиной в руках. Я невольно опустила взгляд на его покупки и почувствовала, как внутри шевельнулось странное раздражение, смешанное с желанием прочитать ему лекцию. Его корзина была забита самым настоящим мусором. Лапша быстрого приготовления в пестрых упаковках, несколько пачек дешевых чипсов, бутылки с яркой газировкой… Продукты, которые были абсолютно противопоказаны растущему организму, особенно такому, который прошел через жесткий контроль питания в Белой комнате. Там, в «аду», каждый грамм нутриентов просчитывался за него множеством врачей. А здесь, получив свободу выбора, он первым же делом решил травить себя этой химией. Это выглядело так глупо и по-детски, что я на секунду забыла, что нахожусь в предсмертном видении. —Ох, — я вздохнула, кивнув на его корзину. — Ты действительно собираешься питаться этим? Я подошла чуть ближе, рассматривая гору вредной еды. — Твой выбор рациона просто поражает. Ты выглядишь как человек, который решил проверить свой желудок на прочность в первый же день самостоятельной жизни. Чипсы и газировка вместо нормального обеда? Это и есть твой «план выживания» в этой школе? Я снова посмотрела ему в глаза. Мне было интересно, как он оправдает этот абсурдный набор продуктов. В этой версии реальности я не собиралась просто молча наблюдать, как он медленно убивает свои рецепторы этой гадостью. В конце концов, если я здесь главная, я могу позволить себе быть немного навязчивой. Внезапно я поймала себя на мысли, что веду себя слишком фамильярно для первого дня знакомства. Семь лет назад мы едва знали друг друга, и я даже официально не представилась. Хотя на моей парте и стояла табличка с именем, оставлять всё так было верхом невоспитанности, даже для той «холодной» версии меня. Я заставила себя отстраниться от мыслей о его рационе и слегка поклонилась, соблюдая идеальный угол. — Извини, Аянокоджи-кун, — произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал вежливо, но отстраненно. — Я совсем забыла представиться должным образом. Меня зовут Хорикита Сузуне. Прости за эту оплошность. Киётака-кун чуть заметно вздрогнул от моей формальности. Он неловко качнул головой, словно пытаясь остановить мой поклон. — Тебе не нужно кланяться, — ответил он своим привычным монотонным голосом. — И не стоит чувствовать себя некомфортно из-за этого. Я видел твое имя на парте, так что всё в порядке. Я выпрямилась и посмотрела ему прямо в глаза. Его попытка упростить наше общение была понятна, но я не собиралась так легко сдаваться. — Рамки приличия и социальные нормы нужно соблюдать все-таки ведь нужно, — возразила я, складывая руки на груди. — Даже если мы учимся в одном классе, это не повод пренебрегать этикетом. Я сделала небольшую паузу, позволяя тишине магазина подчеркнуть серьезность моих слов, а затем позволила себе лукавый прищур. — Или что? Неужели ты думал, что я настолько недружелюбна, что даже не назову своего имени человеку, с которым сижу за соседней партой? Твоё замешательство в автобусе и сейчас наводит на мысли, что ты составил обо мне весьма специфическое мнение. Мне было чертовски интересно наблюдать за его реакцией. Я знала, что сейчас он лихорадочно вычисляет, является ли моя вежливость искренней или это очередная ловушка. Его осторожность была его щитом, но против моей осведомленности о его будущем этот щит был абсолютно бесполезен. Я видела его насквозь, и это чувство контроля над ситуацией пьянило сильнее любого успеха в прошлом. Киётака-кун на мгновение отвел взгляд, и я заметила, как он едва заметно переступил с ноги на ногу. Хотя в этот период своей жизни он еще не умел по-настоящему смущаться, его тело всё равно выдавало попытки подобрать нужную социальную маску. — Нет, я вовсе не думал о тебе ничего плохого, — произнес он, и я внутренне усмехнулась. Я знала, что он врет. Его мозг наверняка уже пометил меня как «непредсказуемый субъект с потенциально опасным уровнем интеллекта». Но следующее его признание заставило моё сердце пропустить удар. — Просто… это первый раз, когда такая красивая девушка проявляет ко мне подобные знаки внимания, — добавил он своим монотонным голосом. Слово «впервые» отозвалось во мне болезненным пониманием. Я знала, что здесь он не лгал. В Белой комнате, среди бесконечных тестов и тренировок, у него физически не могло быть времени на чувства, симпатии или хоть какое-то подобие нормальных отношений. Для него это действительно был первый раз, когда противоположный пол видел в нем не объект для исследований, а человека. Я хитро улыбнулась, делая шаг к нему. — А ты полон сюрпризов, Аянокоджи-кун, — протянула я, не сводя с него глаз. — Довольно удивительно, что человек, который так яростно придерживается принципа «избегать неприятностей», умеет так тонко и незаметно одаривать комплиментами. Это тоже часть твоего плана по выживанию? Застигнутый врасплох собственной прямолинейностью, Киётака-кун открыл было рот, чтобы выдать очередное логическое оправдание, но я не дала ему закончить. С довольной улыбкой я приподнялась на носочки и легко, почти по-матерински, хлопнула его ладонью по макушке. Его волосы оказались на удивление мягкими. — Расслабься, всё нормально, — сказала я, чувствуя, как внутри разливается тепло от его замешательства. — Мне даже приятно, что такой красавчик, как ты, говорит мне подобные вещи. Не бойся признавать очевидное, это тебе только на пользу. Я видела, как он замер, не зная, как реагировать на этот физический контакт. В его глазах отразился целый спектр вычислительных процессов, которые зашли в тупик. Этот «гений» был абсолютно безоружен перед простой человеческой нежностью и открытостью. Я опустила взгляд на его корзину и нахмурилась. Мое мимолетное веселье сменилось вполне обоснованным беспокойством. Я слишком хорошо знала, какую нагрузку испытывал его организм в прошлом, и видеть, как он сейчас добровольно забивает желудок химией, было почти физически больно. — Аянокоджи-кун, — я указала на гору упаковок, — тебе стоит уделять гораздо больше внимания своему питанию. То, что лежит у тебя в корзине, не просто вредно, это путь к тому, чтобы твой мозг и тело отказали в самый неподходящий момент. Ты не можешь функционировать на пределе, питаясь сублимированной лапшой и сахаром. Киётака-кун перевел взгляд на свои покупки, и в его глазах промелькнуло нечто похожее на смирение. Он явно не ожидал такой лекции прямо посреди магазина. — Возможно, ты права, — признал он, и в его голосе послышались нотки легкой беспомощности. — Но проблема в том, что я совершенно не умею готовить. Для меня это самый простой и быстрый способ не остаться голодным. Я предпочитаю ограничиваться тем, что не требует навыков. Я покачала головой. Его логика была понятна, но абсолютно неприемлема. — Так не пойдет, — отрезала я, решительно забирая у него корзину. — Если ты хочешь выжить в этой школе и при этом сохранить ясность ума, тебе придется научиться элементарным вещам. Питание — это фундамент, а не досадная помеха. Я начала быстро перемещаться между стеллажами, заменяя его «мусор» нормальными продуктами. Вместо чипсов и газировки в корзине оказались яйца, овсянка, свежее молоко и натуральный йогурт. Я добавила туда связку бананов, несколько яблок и набор базовых овощей. — Вот, — я вернула ему заметно потяжелевшую корзину. — На первый раз ограничимся этим. Эти продукты принесут тебе в десятки раз больше пользы, чем вся та химия, которую ты набрал. Яйца и овсянка — это простейший завтрак, с которым справится даже ребенок. Киётака-кун молча рассматривал новый набор продуктов. Он выглядел так, будто изучал сложную схему устройства, которую ему только что вручили без инструкции. Тем не менее, он не стал спорить. — Хорошо, я согласен, — ответил он, коротко кивнув. — Это действительно выглядит логичнее, пусть и сложнее в исполнении. Спасибо, Хорикита. Я видела, что он искренне озадачен моей внезапной заботой, но мне было все равно. В этой жизни я не позволю ему относиться к себе как к расходному материалу, даже в таких мелочах, как еда. Мы не спеша направились в сторону отдела бытовой химии. Вокруг суетились ученики, обсуждая, какой телевизор лучше купить в комнату, но мы с Киётакой-куном двигались в каком-то своем, более тихом ритме. Я остановилась перед рядами разноцветных флаконов. Мои пальцы привычно пробежались по этикеткам. Перебрав несколько вариантов, я выудила неброскую бутылку — цена была смешной, но состав — образцовым. — Вот, этот возьми, — я протянула ему шампунь. Я заметила, как он замер, озадаченно переводя взгляд с флакона на меня. Его брови едва заметно приподнялись, а в глазах читалось искреннее непонимание. — Что-то не так? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал мягче, чем обычно. — Да нет… просто, — он покрутил бутылку в руках, — мне казалось, что девушки тратят часы на выбор таких вещей. Ну, там, запах, бренд, реклама… А ты выбрала самый дешевый вариант меньше чем за минуту. Я не смогла сдержать легкой улыбки. — Дорого — не значит качественно, Аянокоджи-кун. Глупо платить за красивую обертку, если внутри агрессивные сульфаты, которые превратят твои волосы в солому. Если потратить пару минут и изучить результаты независимых исследований в интернете, можно найти жемчужину среди мусора. Этот состав — один из лучших. Поверь мне на слово. Он кивнул, послушно отправляя шампунь в корзину к овсянке и яйцам. Я наблюдала за ним, и внутри меня снова всколыхнулось то странное чувство. Он выглядел здесь таким потерянным, словно его высадили на другой планете без карты. — Знаешь… — я начала как бы невзначай, продолжая рассматривать полки, — и готовка, и походы за покупками… Глядя на тебя, кажется, что ты вообще никогда этим не занимался. Неужели для тебя всё это настолько в новинку? Я внимательно следила за его реакцией, стараясь прощупать почву. Мне хотелось знать, насколько глубоко он готов зайти в своей лжи сейчас, в самом начале. Киётака-кун на секунду задумался, глядя куда-то сквозь стеллаж. — Ну, можно и так сказать, — ответил он своим спокойным, чуть приглушенным голосом. — Дома за меня всё решали родители. Моя задача была только учиться и тренироваться, так что быт прошел мимо меня. Я чувствую себя затворников, который только сейчас вышел за пределы своего дома. Его отговорка была безупречной. Простой, логичной и не вызывающей лишних подозрений у обычного человека. Я посмотрела на него и почувствовала укол горькой иронии. Его изобретательность в сокрытии правды всегда была его сильнейшей стороной. «Если бы я не знала твоего прошлого, Киётака-кун, я бы поверила тебе в ту же секунду», — подумала я про себя. — «Но я знаю, что было твоим домом и кто были твоими родителями». — Понятно, — вслух произнесла я, слегка наклонив голову. — Что ж, поздравляю с первым днем на свободе, “турист”. Постарайся не потеряться в трех соснах. Вечерний воздух был прохладным, и тяжелые пакеты в руках Киётаки-куна мерно покачивались в такт нашим шагам. Мы молча шли по направлению к общежитию, и я поймала себя на мысли, что эта тишина между нами не была тягостной. Она казалась… естественной. Внезапно он остановился. Я сделала еще пару шагов, прежде чем поняла, что иду одна, и обернулась. Киётака-кун стоял под светом уличного фонаря, и его лицо в этой полутени казалось еще более непроницаемым. — Слушай, Хорикита, — начал он, и в его голосе проскользнула редкая для него нотка прямолинейности. — Можно задать вопрос? Я кивнула, внимательно наблюдая за ним. — Почему ты так добра со мной ? — он чуть наклонил голову, словно анализировал сложную задачу. — Я пытаюсь вспомнить хоть что-то, чем мог заслужить такое отношение, но не нахожу причин. И на остановке, и в классе, и сейчас в магазине… Со стороны это выглядит так, будто ты знаешь меня давным-давно. Хотя мы знакомы всего один день. Я застыла на месте. Сердце на мгновение пропустило удар. Его чудовищная проницательность ударила по мне сильнее любого физического воздействия. Как бы я ни старалась играть роль, как бы ни пыталась скрыть свои истинные чувства за маской иронии, он всё равно видел фальшь. Шедевр Белой комнаты… он читал меня как открытую книгу, точно так же, как и семь лет назад. Его разум мгновенно выцепил аномалию в моем поведении. Я медленно выдохнула, подавляя вспышку паники. Да, он был расчетливым. Да, он видел несостыковки. Но я уже знала то, чего он сам о себе еще не понимал. Я знала ключ к его запертому сердцу. Я сократила дистанцию между нами в два быстрых шага, оказавшись к нему почти вплотную. Я видела, как его зрачки едва заметно расширились от такой неожиданной близости. Медленно, не сводя с него глаз, я подняла руку и нежно коснулась его щеки. Его кожа была прохладной, а лицо — застывшей маской, которую я так отчаянно хотела разбить. Я притянула его чуть ближе к себе и, приподнявшись на носочки, наклонилась к самому его уху. Мое дыхание коснулось его волос, и я почувствовала, как он на мгновение затаил дыхание. — А что, если я скажу, — прошептала я, и мой голос прозвучал мягко, почти интимно, — что я просто влюбилась в тебя с первого взгляда? Я отстранилась ровно настолько, чтобы видеть его реакцию, но не убирала руку с его лица. На моих губах играла нежная, торжествующая улыбка. — Ну же, Аянокоджи-кун. Как бы ты отреагировал на такой вариант развития событий? Я сделала шаг назад, но не убирала руку с его щеки, чувствуя, как под моими пальцами едва заметно пульсирует жизнь. Мне было до безумия любопытно: как этот «человек-компьютер», еще не успевший обрасти светскими масками старших классов, справится с такой иррациональной атакой? Я знала, что сейчас внутри него — звенящая пустота. Он не чувствовал ко мне ровным счетом ничего, кроме холодного аналитического интереса. Но само осознание того, что я заставляю его мозг «перегреваться», вызывало у меня азарт. Я чуть склонила голову набок, заглядывая ему прямо в глаза. — Ну же, Аянокоджи-кун, — протянула я, и в моем голосе послышались дразнящие нотки. — Твоя логика зашла в тупик? Ты сейчас судорожно вспоминаешь учебники по психологии, чтобы понять, как реагировать на странных девчонок? Киётака-кун замер. Его взгляд оставался пустым, но он едва заметно моргнул — верный признак того, что он лихорадочно перебирает варианты. Он не отстранился, но и не сделал шага навстречу. Он просто… выжидал, пока эта буря утихнет. Наконец, он слегка качнул шеей, аккуратно, но решительно высвобождаясь из-под моей ладони. — Знаешь, — произнес он своим невозмутимым, чуть приглушенным голосом, — это звучит как-то… статистически невозможно. Мы ведь знакомы всего пару часов. Он поправил пакет в руке, словно это было самым важным делом во вселенной, и отвел взгляд в сторону парка. — Влюбленность с первого взгляда — это чаще всего просто ошибка. Ты проецируешь какой-то придуманный образ на первого встречного. Если ты правда так считаешь, то, по-моему, ты выбрала максимально скучный объект для симпатии. Я — самый обычный парень из этого класса, Хорикита. У меня нет талантов, баллы средние… Скорее всего, ты просто перенервничала из-за переезда в новую школу, и твой мозг так шутит. Я тихо рассмеялась, глядя на то, как он пытается рационализировать мои слова, превращая их в сухие цифры. Его попытка «сбежать» в логику была по-своему очаровательной. — «Ошибка мозга», значит? — я тряхнула волосами, чувствуя, как меня забавляет эта игра. — Боже, Аянокоджи-кун, какой же ты зануда. Неужели ты всегда всё раскладываешь по полочкам? Жизнь — это не только статистика и вероятности. Я видела, что мой ответ его не успокоил. Напротив, в его глазах появилось еще больше вопросов. Он явно чувствовал, что я не «просто влюбилась», но никак не мог взять в толк, зачем я затеяла этот спектакль. И это было именно то, чего я добивалась. Пока он пытается разгадать мою загадку, он не заметит, как сам станет частью моей новой жизни. — Ну, ничего, — добавила я с легкой улыбкой. — У нас впереди целых три года. Пошли уже, а то твои яйца и йогурт окончательно нагреются. — Хорошо. Мы шли по этой знакомой, до боли родной дорожке к общежитию. Теплый свет фонарей ложился на асфальт длинными полосами, а тихий шорох наших шагов в вечерней тишине казался самой прекрасной музыкой, которую я когда-либо слышала. Я украдкой взглянула на него. Мой источник счастья, мой вечный парадокс, совершенно невозмутимо шагал рядом, неся пакет с продуктами. Если всё это — лишь предсмертная агония моего мозга, если это последнее видение перед тем, как тьма окончательно заберет меня, то я не хочу просыпаться. Никогда. Всё, о чем я могла мечтать там, в холодном ужасе Белой комнаты, сейчас находилось на расстоянии вытянутой руки. Я чувствовала, как в его голове со скрипом проворачиваются шестеренки. Киётака-кун теперь будет действовать предельно осторожно. Он будет прощупывать каждый мой жест, искать скрытые мотивы в каждой улыбке и анализировать каждое слово, пытаясь понять, кто я такая и откуда взялась эта странная близость. Но в этой его осторожности для меня больше не было смысла. Пусть просчитывает, пусть строит свои многоходовые комбинации — я уже знала, о чем он думает, знала каждый его следующий шаг и то будущее, которое должно было нас ждать. Его гениальность была бессильна против того, кто уже прожил эту жизнь до конца. В груди разлилось странное, щемящее спокойствие. Если это иллюзия, то я принимаю её за свою новую реальность. Я буду жить здесь так, как хотела всё это время: без страха, без оглядки на чужие ожидания, просто наслаждаясь его присутствием. Я чуть ускорила шаг, чувствуя, как на губах сама собой расцветает легкая, искренняя улыбка. Мы почти дошли. И в этот раз всё будет иначе.

***

Мир вокруг меня перестал быть угрозой и превратился в простую последовательность данных. То, что я чувствовал сейчас, нельзя было назвать триумфом или радостью — эти человеческие понятия слишком мелки для того состояния, в которое я погрузился. Я наконец нашел свой «путь». Это было сродни тому, как если бы я всю жизнь смотрел на мир через мутное стекло и вдруг оно разбилось, открыв пугающе четкую картину реальности. Теперь я понимал: никто и никогда не сможет меня победить. Не потому, что я стал сильнее физически, а потому, что я осознал саму природу своей силы. Широ, стоявший напротив, казался мне теперь реликтом прошлого. Еще недавно его мощь вызывала у меня необходимость в предельной концентрации, но сейчас его движения выглядели карикатурно медленными. Я видел, как напрягаются его сухожилия под кожей, как расширяются его зрачки перед атакой, как смещается центр его тяжести. Каждое его действие было для меня открытой книгой, написанной крупным шрифтом. — Да как?! Как ты это делаешь?! — его крик, полный первобытной досады, эхом разлетался по залу. Я видел его отчаяние. Оно было почти осязаемым, как густой туман. Широ не понимал самого главного: пока он пытался прыгнуть выше головы, я просто перестал признавать наличие потолка. Чем яростнее он атаковал, тем отчетливее он ощущал ту непреодолимую пропасть, что разверзлась между нами. Это осознание собственной неполноценности перед лицом того, что он не мог даже классифицировать, пожирало его изнутри. Его удары становились всё тяжелее, размашистее, но в них больше не было спокойствия — только животный страх и слепая злоба. Для него я перестал быть человеком. Я стал стихией, которую невозможно ударить, невозможно предугадать и, самое главное, невозможно остановить. В какой-то момент этот цирк начал вызывать у меня глухое раздражение. Бессмысленная трата ресурсов. Я видел, как он вложил все остатки своих сил в последний, отчаянный выпад, надеясь на чудо или на мою ошибку. Но в моем мире ошибок больше не существовало. Я позволил его кулаку пройти в миллиметре от моего витка, ощущая лишь легкое колебание воздуха, и одновременно с этим сократил дистанцию. Мое тело сработало как отлаженный механизм, лишенный трения и сомнений. Удар в печень был коротким и резким. Звук получился сухим, почти хрустящим. Я почувствовал, как ударная волна прошла сквозь его мышечный корсет, сокрушая внутреннее сопротивление. Воздух с хриплым стоном вырвался из легких Широ, его глаза закатились, обнажая белки, а лицо мгновенно утратило все краски. Его тело, словно подброшенное невидимым тараном, оторвалось от пола и с глухим стуком впечаталось в бетонную стену. На мгновение он замер в нелепой позе, зацепившись за шероховатую поверхность, а затем мешком осел вниз. Сознание покинуло его еще до того, как его колени коснулись пола. Последние искры жизни и борьбы в его взгляде потухли, оставив после себя лишь пустую оболочку. Я медленно опустил руку и выпрямился, восстанавливая дыхание, которое даже не сбилось. Тишина в зале стала абсолютной. — Это всё? — негромко произнес я, обращаясь скорее к самому себе, чем к поверженному противнику. Я медленно подошел к Широ. Он лежал у стены, изломанный и неподвижный, а из разбитого рта на пол натекала тонкая струйка крови. Вся та мощь, которой он так гордился, вся его ярость и физическое превосходство испарились, оставив после себя лишь жалкую оболочку. Один из лучших образцов Белой комнаты, венец физической подготовки, теперь выглядел как груда ненужного мяса. Я опустился на корточки рядом с ним. Запах железа и пота ударил в ноздри, но я не поморщился. Приблизившись к его уху так, чтобы он мог слышать мой шепот сквозь туман угасающего сознания, я заговорил. Мой голос был лишен издевки — это была лишь сухая констатация фактов. — Ты отлично держался, Широ. Это был действительно хороший бой. Пожалуй, единственный, который заставил меня выйти за мои собственные пределы. Я сделал короткую паузу, глядя, как его веки подрагивают в попытке сфокусироваться на мне. — Но у тебя была одна фатальная ошибка. Самая главная, которая перечеркнула все твои годы тренировок. Ты не убил меня сразу, как только у тебя появилась такая возможность. Ты медлил, наслаждался моментом, пытался доказать что-то себе. Я чуть наклонил голову, наблюдая за его тяжелым, рваным дыханием. — Сделай ты это в самом начале, не раздумывая ни секунды — и, возможно, сейчас я бы не дышал. Мы могли бы поменяться ролями. Я бы лежал здесь, а ты стоял бы надо мной. Я поднялся на ноги, чувствуя на коже прохладный воздух. Верхняя часть моей формы давно превратилась в лохмотья и была отброшена в сторону — я стоял с голым торсом, и капли пота медленно стекали по рельефным мышцам груди и живота. В этом стерильном освещении моё тело казалось высеченным из мрамора, если не считать багровых пятен от ударов Широ. Я развернулся, намереваясь уйти. Амасава и Сузуне — я должен был убедиться, что они в безопасности, или найти то, что от них осталось. И ещё… Мой взгляд зацепился за рваные багровые следы на полу, уходящие вглубь коридора. Мой отец. Человек, создавший этот ад, всё ещё был жив, и эта ошибка требовала немедленного исправления. Его нужно было выследить и убить окончательно, вырвав корень этого зла раз и навсегда. Я сделал первый шаг, концентрируясь на звуках впереди, как вдруг реальность раскололась. — ?!!!!! Вспышка боли была настолько мгновенной и всепоглощающей, что мой мозг на долю секунды отказался её обрабатывать. Это не было похоже на удар кулаком или столкновение со стеной. Это был холод. Ледяной, пронзительный холод, за которым последовал огненный разряд, парализовавший всю правую сторону тела. Я замер, глядя вниз. Моя левая рука, та самая, которой я только что нанес сокрушительный удар, больше не была частью меня. Она глухо шлепнулась на бетонный пол, орошая его веером свежей крови. Пальцы на отсеченной кисти еще судорожно дернулись, прежде чем замереть навсегда. Я медленно обернулся, игнорируя шок, который пытался захлестнуть моё сознание. Широ стоял позади. Он тяжело дышал, его лицо было залито кровью, а глаза горели безумным, лихорадочным огнем существа, которое уже перешагнуло порог смерти. В его руках был меч — длинный, хищный клинок, который он, должно быть, подобрал в тени у стены, пока я читал ему свою надменную лекцию. Он не умер. Он не сдался. Он просто ждал, когда я совершу свою самую большую ошибку — ту самую, в которой я только что обвинил его. — Поменяться… ролями… — прохрипел он, и кровавая пена выступила на его губах. — Ты прав, Киётака. Ты слишком много… болтал. Я смотрел на него, чувствуя, как жизнь толчками покидает моё тело через обрубок плеча. Мой «путь», моя сила — всё это в одно мгновение разбилось о кусок стали в руках человека, которому было нечего терять. Я осознал природу силы, но забыл о природе отчаяния. Мир вокруг начал подергиваться красной дымкой. Широ перехватил меч поудобнее, готовясь нанести следующий удар, и в этот раз он явно не собирался медлить. Вторая рука, оставшаяся невредимой, метнулась к ножнам. Раздался протяжный, вибрирующий звон — Йодо Мурамаса покинула свое пристанище. Лезвие встретило атаку Широ с такой силой, что искры на мгновение осветили его искаженное триумфом лицо. Я не стал принимать вес его удара на себя; используя инерцию, я отскочил в сторону, разрывая дистанцию и оставляя между нами несколько метров залитого кровью пространства. Мир поплыл перед глазами от резкой потери давления, но я заставил свои мышцы повиноваться. Смерть была слишком близко, чтобы позволить себе роскошь сознания. — Еще не всё, — мой голос прозвучал на удивление ровно, хотя в ушах уже начинал нарастать гул. Я не мог позволить себе истечь кровью за считанные минуты. Моя выживаемость была приоритетом номер один. Игнорируя хлещущий из обрубка пульсирующий поток, я сорвал с себя остатки верхней одежды. Зубами и единственной рукой я начал лихорадочно, но с пугающей точностью сооружать жгут из прочной ткани формы и обломка арматуры, подвернувшейся под руку. Я затягивал узел, чувствуя, как ткань впивается в плоть, перекрывая ток жизни. Боль была запредельной, она заставляла зрение сужаться до крошечной точки, но я продолжал. Когда кровотечение наконец замедлилось до ленивых капель, я снова сжал рукоять Мурамасы. Широ стоял напротив, тяжело дыша. Он смотрел на меня — однорукого, бледного как мел, но всё еще стоящего на ногах с мечом в руках. В его глазах первобытный восторг сменился ледяным ужасом. Он понял, что даже лишив меня части тела, он не смог лишить меня воли к победе. Теперь это был бой не на жизнь, а на полное уничтожение. Широ медленно перехватил свой клинок, и в его взгляде вспыхнуло нечто такое, чего я не видел раньше — фанатичный блеск истинного мастера, осознавшего свое превосходство. Тяжелое дыхание выровнялось, а стойка стала пугающе естественной. — Ты думал, что видел мой предел, Киётака? — его голос стал низким, вибрирующим от уверенности. — В Белой комнате нас учили многому, но искусство меча… оно у меня в крови. Не зря меня называют Гением Меча. Он сделал шаг вперед, и пол под его ногой словно не издал ни звука. — Я — прямой потомок Окиты Соджи. Всё, что ты видел до этого, было лишь разминкой, попыткой играть по твоим правилам. Но теперь… я покажу тебе истинную технику Первого отряда Синсэнгуми. Воздух вокруг него словно застыл. Я едва успел затянуть жгут на обрубке руки, как реальность перед моими глазами исказилась. — Сандандзуки! Расстояние между нами, составлявшее добрых три метра, схлопнулось в мгновение ока. Это не был просто рывок — это было само воплощение скорости. «Тройной удар» Окиты Соджи славился тем, что три выпада наносились практически одновременно, сливаясь в одно смертоносное движение, от которого невозможно было уклониться простым смещением корпуса. Первый удар был нацелен в горло, второй — в сердце, третий — в печень. Я едва успел вскинуть Йодо Мурамасу единственной уцелевшей рукой. Металл взвыл от чудовищного напряжения. Широ двигался не как человек, а как отточенная веками идея убийства. Его клинок превратился в размытую полосу стали, пронзающую пространство с такой частотой, что мой слух фиксировал лишь один слитный звон столкновения мечей. Ударная волна от его техники заставила мою рану снова отозваться пульсирующей болью, а ноги — скользнуть по залитому кровью полу. Он действительно скрывал свою истинную силу. В этом замкнутом пространстве Белой комнаты пробудился дух величайшего мечника эпохи Бакумацу, и сейчас этот дух жаждал моей головы. Каждый новый выпад Широ отдавался в моем теле оглушительным звоном стали. Моя единственная рука онемела от чудовищной отдачи, а пальцы, сжимающие рукоять Йодо Мурамасы, побелели от напряжения. Я вкладывал в каждое движение всё, что у меня осталось: остатки концентрации, последние капли адреналина и ту холодную волю к жизни, которая была выкована годами мучений. Я мельком взглянул на свою культю. Самодельный жгут пропитался кровью, и я чувствовал, как силы медленно, но неуклонно вытекают из меня вместе с этой багровой жидкостью. В глазах начало темнеть, а очертания зала поплыли. Широ тоже был на пределе. Его легендарный Сандандзуки требовал колоссальных ресурсов, и я видел, как его плечи дрожат, а дыхание превратилось в рваный, свистящий хрип. Его техника была совершенна, но человеческое тело имело свой лимит. К тому же, гул вентиляции давно сменился тишиной. Датчики на стенах мигали красным — аварийные запасы кислорода в этом секторе Белой комнаты были практически исчерпаны. Хаос, охвативший комплекс, лишил нас самого ценного ресурса. С каждым вдохом воздух становился всё тяжелее, а легкие обжигало невидимым пламенем. Мы оба понимали: этот танец смерти не может длиться долго. Либо мы убьем друг друга сейчас, либо задохнемся в этом бетонном склепе вместе. Я с трудом выпрямился, превозмогая тошноту, и поднял Мурамасу перед собой. Лезвие клинка тускло блеснуло в свете аварийных ламп. — Широ, — мой голос был едва слышным, но в установившейся тишине он прозвучал как приговор. — У нас нет времени на фехтование. Воздух кончается, а мы оба едва стоим на ногах. Давай закончим весь этот цирк. Один удар. Здесь и сейчас. Широ замер. Он посмотрел на красные индикаторы на стене, затем на свою дрожащую руку, сжимающую меч. Его лицо, искаженное досадой и усталостью, вдруг разгладилось. Дух воина в нем взял верх над инстинктом самосохранения. — Один удар… — эхом отозвался он, принимая свою финальную стойку. — Справедливо. Пусть судьба решит, чья техника и чья воля достойны этого мира. Я медленно, на считанные сантиметры, отвел клинок в сторону, но не опустил его совсем. — Не стоит проливать кровь ради амбиций стариков или денег. Мы выросли здесь, в этих стенах, тренировались бок о бок почти всё детство. Ты был… — я запнулся, подбирая слово, которое в Белой комнате считалось запретным. — Ты был моим первым другом. Тем единственным, кто по-настоящему понимал, что значит хотеть свободы. Мы оба мечтали сбежать отсюда. Неужели этот побег должен закончиться твоей смертью от моей руки? Широ замер. Его взгляд, до этого метавшийся в поисках выхода, вдруг стал тусклым и безжизненным. Он посмотрел на обломок своего меча в руке, а затем — на залитый кровью пол. — Друг… — горько усмехнулся он, и эта усмешка больше походила на гримасу боли. — В этом месте нет места друзьям, Киётака. Он тяжело опустился на колени, не заботясь о том, что одежда пропитывается багровой жижей. Его плечи поникли, словно тяжесть всего мира внезапно обрушилась на него. — Проигрыш есть проигрыш, — прошептал он, глядя в пустоту. — Как бы я ни пытался обмануть себя, как бы ни кичился своей кровью и техникой… ты сильнее. Всегда был и всегда будешь. Ты — шедевр, а я лишь тень, которая пыталась его догнать. Он поднял на меня глаза, в которых не осталось ничего, кроме бесконечной усталости. — Я не вижу смысла жить дальше, Киётака. Мой мир разрушен. Мой меч сломан. Если я не лучший здесь, то во внешнем мире я буду никем. Просто закончи это. Если в тебе осталась хоть капля того «друга», о котором ты говоришь… убей меня. Я замер, глядя в его пустые, полные отчаяния глаза. Убить его сейчас было бы самым логичным, самым «правильным» решением по меркам Белой комнаты. Мертвые не преследуют мертвые не стану мстить. Но вопреки всему воспитанию, вопреки каждой вбитой в меня догме, я чувствовал глухое, непреклонное сопротивление. «Ни за что», — пронеслось в голове. Я не для того выживал все эти годы, чтобы в итоге стать палачом единственного человека, который когда-то делил со мной мечты о небе за пределами этих стен. Но оставить его в таком состоянии — значило обречь на медленную смерть от удушья или потерю рассудка. Был только один способ дать ему шанс. Я резко перехватил Йодо Мурамасу и, вместо лезвия, обрушил тяжелую кованую рукоять прямо ему в затылок. Глухой удар — и Широ обмяк, его сознание погасло раньше, чем тело коснулось пола. Точка была поставлена. Я выпрямился, едва удерживаясь на ногах от потери крови и нехватки кислорода. Вокруг меня, в полумраке аварийного освещения, лежали десятки тел — лучшие бойцы, инструкторы, те, кто считал себя вершиной пищевой цепочки. Глядя на этот багровый хаос, я ощутил пугающую ясность. Сила, скорость, техника, запредельная стойкость… я перешагнул через все пороги, которые можно было превзойти. Я избавился от каждой слабости, которую пытались использовать против меня. Теперь у меня осталась лишь одна цель. Одно имя, которое нужно было вычеркнуть из списка живых. Я медленно направился к массивной гермодвери, ведущей в центральный блок. Но за шаг до цели мой взгляд зацепился за едва заметный отблеск линзы в углу. Камера. На моих губах появилась слабая, почти болезненная усмешка. — Значит, ты всё предусмотрела, Сузуне… — прошептал я, чувствуя её незримое присутствие за этой линзой. Эта камера была её последним ходом перед тем, как Ацуоми нажал на курок, и Амасава унесла её прочь из этого ада. Сузуне оставила её здесь не просто так. Это было не просто наблюдение за моим триумфом — это было её возмездие. Она хотела, чтобы каждое преступление, каждая кознь и каждая капля крови, пролитая по воле Ацуоми Аянокоджи, стали достоянием всего мира. Даже уходя, она умудрилась нанести удар в самое сердце его империи, превратив это место из секретной лаборатории в сцену для его публичного краха. Одним коротким, выверенным движением Мурамасы я рассек корпус устройства. Искры брызнули в стороны, и красный огонек записи погас. Трансляция прервалась, но я знал: всё, что нужно было увидеть миру, уже было зафиксировано. Теперь я шел во тьму один, чтобы закончить то, что она начала.

***

Тяжелые шаги Ацуоми Аянокоджи эхом отдавались в пустом, залитом аварийным красным светом коридоре. Он едва держался на ногах, одной рукой судорожно вцепившись в холодную стену, а другой зажимая рану. Каждый вдох давался ему с колоссальным трудом — концентрация кислорода в воздухе стремительно падала, и легкие обжигало невидимым свинцом. Зрение затуманивалось, сознание то и дело норовило ускользнуть во тьму, но животная воля к власти гнала его вперед. «Нет… не здесь. Не в этом месте», — билась в его голове одна единственная мысль. Он не мог позволить себе роскошь смерти. Перед глазами стояли картины будущего: трибуна премьер-министра, залы заседаний, Япония, склонившаяся перед его видением порядка. Он потратил десятилетия, выстраивая этот фундамент из тел, денег и сломанных судеб. Он еще не успел перекроить эту страну по своему подобию, не успел взойти на тот пик, ради которого было принесено столько жертв. Ацуоми сделал еще один неуверенный шаг, почти касаясь пальцами заветной двери выхода, когда воздух за его спиной внезапно задрожал. Он не услышал шагов — Киётака двигался подобно тени, лишенной веса. В следующее мгновение тишину коридора разорвал свист рассекаемого воздуха, а следом за ним — жуткий звук рвущейся плоти. Острая, невыносимая боль пронзила спину Ацуоми, заставив его захлебнуться собственным криком. Холодная сталь Йодо Мурамасы прошла глубоко, оставляя за собой рваный след, разрушивший не только ткани, но и саму иллюзию неприкосновенности этого человека. Удар был нанесен с такой силой и точностью, что Ацуоми отбросило вперед, прямо на ту самую дверь, к которой он так отчаянно стремился. Он рухнул на пол, чувствуя, как по спине разливается горячая, густая кровь. Его амбиции, планы и мечты о великой Японии в это мгновение начали стремительно обесцениваться, превращаясь в ничто перед лицом безмолвного жнеца, стоявшего у него за спиной. Киётака не просто нанес физическую рану — он окончательно разорвал связь Ацуоми с тем миром, которым тот так мечтал править. Ацуоми с трудом перевернулся на спину, захлебываясь тяжелым, пропитанным пылью воздухом. Его взгляд, затуманенный болью, сфокусировался на фигуре, возвышавшейся над ним. Киётака выглядел как выходец из преисподней: бледный до синевы, с пустой левой глазницей рукава, из которой все еще сочилась кровь. Жгут на обрубке едва сдерживал жизнь в его теле. Старик хрипло, надсадно рассмеялся, выплевывая багровую пену на подбородок. — Посмотри на себя… — прохрипел Ацуоми, кривя губы в предсмертной усмешке. — Ты тоже не жилец, Киётака. Ты истекаешь кровью, твоя рука отрублена, а кислорода здесь осталось на пару минут. Ты сдохнешь в этом коридоре вместе со мной. Твой триумф… это просто общая могила. Киётака проигнорировал его слова. Медленно, с пугающей механической точностью, он поднял Йодо Мурамасу и приставил холодное лезвие к горлу отца. Кончик клинка слегка надавил на кожу, заставляя Ацуоми замолчать. В глазах сына не было ни ненависти, ни торжества — только бесконечный, арктический холод. — Я предупреждал тебя, — голос Киётаки прозвучал ровно, без единой дрожи, несмотря на агонию собственного тела. — Я говорил: если ты тронешь Сузуне, ты пожалеешь. И посмотри что с тобой сейчас? Он чуть наклонился, вглядываясь в расширенные зрачки человека, который создал его как идеальный инструмент, но забыл вложить в него покорность. — Мы оба на пороге смерти, отец. Есть ли у тебя какие-нибудь слова напоследок? Что-то, что стоило бы твоей «великой империи»? Ацуоми дернул кадыком, чувствуя остроту стали. В его взгляде на мгновение промелькнула первобытная ярость проигравшего хищника. Он собрал остатки сил для последнего проклятия. — Гори в аду, — выплюнул он, вкладывая в эти слова всю свою желчь и несбывшиеся мечты о власти. Киётака не ответил. Он даже не моргнул. Молчание затянулось всего на секунду — последнюю секунду в жизни человека, который хотел изменить историю Японии. Взмах Мурамасы был коротким и идеально выверенным. Острое лезвие прошло сквозь плоть и позвонки так легко, словно это был не металл, а сам воздух. Голова Ацуоми покатилась по бетонному полу, а его тело обмякло, навсегда оставшись в коридоре Белой комнаты. Киётака медленно опустил меч. Тишина, воцарившаяся вокруг, прерывалась лишь его рваным, свистящим дыханием. Месть была завершена, но цена за неё была выплачена сполна. Теперь оставалось лишь одно — дождаться, когда темнота окончательно заберет и его. Киётака медленно наклонился и, не моргая, запустил пальцы в жесткие волосы Ацуоми. Подняв голову своего создателя, он выпрямился, пошатываясь от нарастающей кровопотери. Его лицо превратилось в застывшую маску, лишенную признаков жизни. Он шел вперед по инерции, безучастно волоча ноги по залитому кровью полу, а в правой руке, словно жуткий трофей, раскачивалась голова несостоявшегося правителя Японии. Впереди, в конце коридора, послышался гул множества шагов и резкие команды. Тяжелые двери распахнулись, и внутрь ворвалась огромная группа людей. В первых рядах Киётака узнал знакомые лица: Хорикита Манабу, его отец и Хирата Йоске. Последний был здесь в официальном статусе прокурора — его задачей было зафиксировать преступления и арестовать всех причастных к деятельности Белой комнаты. Но как только свет ламп выхватил из темноты фигуру Аянокоджи, воцарилась гробовая, удушающая тишина. Никто не смог проронить ни слова. Вид Киётаки — однорукого, залитого кровью с головы до ног, с пустым взглядом и отрубленной головой в руках — парализовал их первобытным ужасом. Хирата, всегда стремившийся к порядку и закону, застыл, не в силах поднять руку с папкой документов. Манабу и его отец смотрели на это зрелище, и в их глазах отражалась смесь шока и невыносимой горечи. Киётака подошел ближе. Его шаги были тяжелыми, рваными. Когда до группы оставалось всего несколько метров, он опустил голову, не в силах встретиться взглядом с Манабу. Стыд, который он никогда не должен был чувствовать, жег его изнутри сильнее, чем рана на плече. — Я не защитил её… — едва слышно прошептал он, и этот шепот в мертвой тишине прозвучал как гром. Он обещал им, обещал самому себе, что убережет Сузуне. Он должен был стать её щитом, но в итоге стал лишь причиной её страданий. По его вине она оказалась под прицелом, по его вине её жизнь висела на волоске. Весь его гений, вся его новообретенная сила не смогли предотвратить того, чего он боялся больше всего. Однако одну вещь он всё же довел до конца. Возмездие, которое он обещал, было исполнено. — Забирайте. Молча, без лишних жестов, Киётака разжал пальцы. Голова Ацуоми с глухим, влажным звуком ударилась об пол и подкатилась прямо к ногам Манабу и его отца. Это была его последняя миссия. Его признание вины и его окончательный разрыв с прошлым. Он отдал им причину их боли, но сам остался лишь тенью того человека, которым мог бы стать рядом с Сузуне. — Киётака, ты… Киётака, не дожидаясь ответа от Манабу, чей взгляд прожигал его насквозь, двинулся дальше. Он шел мимо застывших в шоке людей, словно призрак, для которого мир живых перестал существовать. Остановившись прямо перед Хиратой, он медленно поднял свою правую руку — ту единственную, что у него осталась. Она была покрыта запекшейся кровью, пороховой гарью и глубокими ссадинами, а пальцы мелко дрожали от критического истощения. Хирата Йоске, сжимавший в руках папку с ордерами, побледнел так, что казался белее стен этого проклятого места. — Арестуй меня, Хирата, — голос Киётаки был сухим и безэмоциональным, как шелест старой бумаги. — Согласно Уголовному кодексу Японии, я совершил деяния, подпадающие под несколько тяжких статей. Он говорил так, словно зачитывал чужое личное дело, бесстрастно перечисляя пункты своего собственного приговора: • Статья 199 (Убийство): Умышленное лишение жизни нескольких лиц, включая Ацуоми Аянокоджи. • Статья 203 (Покушение на убийство): В отношении выживших сотрудников охраны. • Статья 204 (Причинение телесных повреждений): Нанесение тяжкого вреда здоровью Широ и другим воспитанникам. • Статья 125 (Нарушение общественной безопасности): Использование холодного оружия и создание угрозы массовой гибели в закрытом комплексе. — Суммарно, учитывая тяжесть и количество эпизодов, мне грозит пожизненное заключение или, в худшем случае, смертная казнь через повешение, — закончил Киётака. — Такой человек, как я, не имеет права на свободу. Я — продукт этой комнаты, и мое место в клетке. Выполни свой долг. Хирата замер. Его руки, державшие стальные наручники, ходили ходуном. Перед ним стоял не «шедевр» Белой комнаты и не серийный убийца. Перед ним стоял его друг. Тот самый парень, который когда-то сидел с ним за партой в одном классе, который помогал классу и который сейчас, пожертвовав собой и своей душой, вырезал опухоль, пожиравшую их жизни. — Аянокоджи… я… — губы Хираты дрожали. — Ты ведь сделал это ради нас. Ради Хорикиты-сан. Как я могу?.. В глазах прокурора стояли слезы. Весь его идеализм, вся вера в букву закона разбивались о реальность этого окровавленного коридора. Он видел перед собой сломленного человека, который принес себя в жертву, чтобы спасти других. Но закон был неумолим, и присутствие десятков свидетелей не оставляло выбора. С трудом, сглатывая рыдания, Хирата сделал шаг вперед. Металл наручников звякнул в мертвой тишине. Его пальцы едва слушались, когда он защелкивал холодное кольцо на запястье Киётаки. Каждый щелчок замка отдавался в сердце Йоске ударом молота. Он арестовывал человека, который только что подарил им всем будущее, ценой своего собственного. Как только холодное железо сомкнулось на его запястье, последняя нить, удерживавшая Киётаку в реальности, оборвалась. Цель была достигнута, враг повержен, а долг перед законом — признан. Его тело, работавшее до этого момента на чистом адреналине и запредельном самовнушении, окончательно сдалось. Колени Киётаки подогнулись. Он не пытался выставить руку, чтобы смягчить падение — он просто рухнул вперед, как подрезанное дерево. Тяжелый звук удара его тела о бетон послужил сигналом к началу хаоса. — Врача! Срочно реанимационную бригаду сюда! — сорвался на крик Манабу, первым бросившись к неподвижному телу. В мгновение ока коридор заполнился движением. Мирная тишина взорвалась криками и топотом берцев. Солдаты Сил самообороны Японии (JSDF) и спецподразделения полиции, оцепившие здание, начали теснить толпу, освобождая проход для медиков. — У него критическая потеря крови! Давление падает! — выкрикнул один из врачей, на ходу вскрывая укладку с физраствором и зажимами. — Жгут перебит, срочно перетянуть выше! Хирата стоял неподвижно, всё ещё сжимая в руках ключ от наручников. Его лицо было белым как мел, а по щекам катились слезы, которые он даже не пытался вытереть. Вокруг него суетились люди в масках, проносились носилки, вспыхивали фонари, а рации разрывались от докладов о захвате центрального терминала. Национальная гвардия оцепила периметр, выставляя кордоны против прессы, которая уже начала слетаться к стенам Белой комнаты, почуяв запах крупнейшего скандала в истории современной Японии. Но для тех, кто стоял в этом коридоре, политика и новости не имели значения. В центре этого водоворота, на окровавленном полу, лежал юноша, который только что в одиночку уничтожил монстра, породившего его. Его бледное лицо казалось пугающе спокойным среди поднявшейся паники. Мир вокруг него рушился и перерождался заново, но Аянокоджи Киётака этого уже не слышал. Он погрузился в глубокую, безмолвную тьму, из которой, возможно, уже не было возврата.