Часть 19

Дверь в мою ванную комнату захлопнулась с таким грохотом, что, казалось, по стенам поползли трещины. Воздух вырвался из легких в сдавленном, яростном рыдании. Я вся тряслась — от унижения, от гнева, от его слов, которые продолжали звучать в ушах, как проклятие. Игрушка. Ничего не чувствую. Мне хотелось крушить. Швырнуть что-нибудь тяжелое в зеркало, разбить эти духи на мраморной столешнице, снести все это проклятое великолепие, которое было свидетелем моего падения. Я потянулась за молнией на платье, но моя правая рука в гипсе беспомощно и тяжело повисла, мешая. Я дернула левой — ткань заела. Еще раз, сильнее, с рыком отчаяния. Ничего. Слезы, горячие и соленые, наконец хлынули из глаз, смешиваясь с яростью. Я сдалась. Так и не сняв платье, я, как была, в одежде и с гипсом, перешагнула через край и плюхнулась в наполненную горячей водой и пеной ванну. Вода с шумом захлестнула меня, насквозь промочив ткань. Пахло жасмином и сандалом — тем самым ароматом, что был вчера, когда я представляла его. Я сидела, скрючившись, в кипятке, не чувствуя его жара — лишь ледяной холод внутри. Мокрая одежда тянула ко дну, гипс на руке стал непомерно тяжелым. Я не могла даже нормально помыться, смыть с себя этот день, его прикосновения, его слова — гипс нельзя было мочить. Я была в ловушке. В ловушке этого дома, этих чувств, этого собственного беспомощного тела. Я закрыла глаза, позволяя слезам течь, смешиваясь с горячей водой и пеной. И тут скрипнула дверь. Я резко подняла голову, сердце замерло в груди. Вода хлюпнула. На пороге, прислонившись к косяку, стоял он. Драко. Он смотрел на меня — на мое заплаканное, размазанное тушью лицо, на мокрое, облепившее тело платье, на жалкую фигуру, сидящую в пене, как потопленная кукла. — Ну и что ты здесь делаешь?

***

Дверь закрылась за мной с тихим, но окончательным щелчком, отсекая нас от остального мира. Идиотка. Полная, абсолютная идиотка. Она сидела в ванне, вся в пене, в промокшем насквозь платье, с размазанной по лицу тушью и гипсом, который она, похоже, решила благополучно утопить. Ее грудь тяжело вздымалась, а в глазах плясали знакомые искры ярости. Она что-то кричала мне, вероятно, очередную порцию упреков и оскорблений. Но я даже не слушал. Мой взгляд скользнул ниже, туда, где мокрая темная ткань платья плотно облепила ее тело, вырисовывая каждый изгиб, каждую линию. Контуры груди, узкую талию, округлость бедер. Вид был… отвлекающим. Даже в этом состоянии — нет, особенно в этом состоянии, в ее гневе и беспомощности — она сводила с ума. Я подошел к ванне, глядя на нее сверху вниз. Слезы и пена — дурацкое сочетание. — Заткнись, Грейнджер, — сказал я, и мой голос прозвучал ровно и сухо. Внутри все взрывалось, но наружу не прорвалось ни капли. — Ты утопишь свой гипс, и тогда тебе придется объяснять это моему отцу. А мне — нет. Я наклонился, мои пальцы нашли молнию на ее платье. Она вздрогнула и попыталась отшатнуться, но в ванне некуда было деваться. — Я помогу тебе снять это, — произнес я, не глядя ей в глаза, глядя только на предательски облегающую ее мокрую ткань. — Чтобы ты могла помыться. Как цивилизованный человек. Мои пальцы потянули молнию вниз. Металлические зубчики расходились с тихим шелестом, обнажая полоску кожи — влажной, гладкой, покрытой капельками воды и пены. Я старался смотреть куда-то мимо, на узор плитки на стене, но периферийное зрение фиксировало каждое сантиметр освобождающейся кожи. Дышал я ровно, через силу, но кровь уже начинала стучать в висках тяжелым, знакомым ритмом. Когда молния дошла до талии, я взялся за мокрые плечики платья. Ткань с неприятным хлюпающим звуком отделилась от ее кожи. Я стянул его с ее плеч, стараясь не задеть гипс. Платье сползло вниз, обнажив сначала верхнюю часть груди, затем — лифчик, тоже промокший и почти прозрачный. Она сидела, сгорбившись, пытаясь прикрыться, но это было бесполезно. Я отбросил мокрый комок ткани на пол. Рука сама, будто против моей воли, потянулась и коснулась ее обнаженного плеча. Кожа была горячей от воды и холодной от дрожи, которая ее пронзала. Она резко дернулась, но не сказала ни слова. Это молчание, эта ее уязвимость… и этот вид. Мой палец провел по ее ключице, собирая капли воды. Потом опустился ниже, скользнул по краю лифчика, ощущая под тканью твердый, напряженный сосок. Она резко вдохнула. Я уже не пытался отводить взгляд. Я смотрел, как мои пальцы скользят по ее мокрой коже, как она сжимается от каждого прикосновения. Возбуждение, тупое и властное, накрыло с головой. Я наклонился ближе, мое дыхание спуталось с паром от воды. Вторая моя рука опустилась на ее талию, ладонь легла на голую кожу чуть выше линии трусиков. Она была такой хрупкой под моей рукой. Я чувствовал, как бьется ее сердце — часто-часто, как у пойманной птицы. Я прижался губами к ее мокрому плечу, оставляя горячий след на прохладной коже. Она издала сдавленный звук, не стон и не протест, а нечто среднее. — Заткнись, — прошептал я снова, но на этот раз мой голос был хриплым и густым от желания. — Просто… заткнись. Мои губы, уже не довольствуясь ее плечом, двигались ниже. Я отодвинул мокрый, почти бесполезный теперь лифчик и обнажил ее грудь. Сосок был темным, напряженным и мокрым от брызг. Я обхватил его губами, и она вся вздрогнула, ее пальцы впились мне в рукав рубашки. Я облизнул его, сначала медленно, чувствуя, как он становится еще тверже у меня на языке, затем более жадно, с легким прикусыванием. Ее стоны, теперь уже громкие и неконтролируемые, эхом разносились по кафельной комнате. И тогда она сделала нечто, чего я не ожидал. Она выпрямилась в воде, заставив пену бурлить, и, глядя мне прямо в глаза, полным вызова и чего-то еще — темного, отчаянного согласия, — опустилась на колени прямо в ванне передо мной. Вода хлынула через край, но нам было плевать. Ее единственная свободная рука, левая, дрожа, потянулась к моему ремню. Ее пальцы скользнули по коже, нащупывая пряжку. Я слышал, как ее дыхание спуталось с моим. Щелчок. Ремень расстегнулся. Затем ее пальцы нашли пуговицу на моих брюках, расстегнули ее, и молния распахнулась с резким звуком. Она не стала медлить. Ее рука впилась в ткань моих боксеров и брюк и потянула их вниз одним решительным движением. Одежда сползла с моих бедер, и я почувствовал прохладный воздух на своей обнаженной коже, а затем — ее горячий взгляд на себе. Я стоял над ней, полностью открытый, пока она, на коленях в пене, смотрела на меня снизу вверх, ее мокрые волосы прилипли к щекам, а глаза горели. Ничего не было сказано. Никаких слов не было нужно. Ее действие было ответом на все мои оскорбления, на всю мою жестокость. Это была ее капитуляция и ее победа одновременно. И я был слишком возбужден, чтобы сопротивляться. Она не стала ждать, не стала просить разрешения или направления. Ее взгляд, все еще полный вызова, скользнул с моих глаз вниз, и затем она наклонилась. Первый контакт был электрическим. Горячий, влажный кончик ее языка коснулся самой чувствительной части моего члена, и все мое тело содрогнулось. Я издал хриплый, непроизвольный звук, и мои пальцы впились в ее мокрые волосы, не чтобы направлять, а просто чтобы держаться за что-то, пока мир уходил из-под ног. Она не спешила. Ее язык, на удивление умелый и настойчивый, медленно обвил меня у основания и пополз вверх, к головке, собирая каждую каплю влаги, которая уже выступила. Она изучала меня, пробовала на вкус, и от этого зрелища — ее на коленях, ее покрасневших губ, прикосновения ее языка — кровь ударила в голову с такой силой, что в глазах потемнело. Потом она взяла меня в рот. Не полностью, не сразу. Сначала только головку, обхватив ее губами, и снова применила язык, водя им по самому чувствительному месту. Я закинул голову назад, упираясь затылком в холодную кафельную стену, и просто позволил этому случиться. Мыслей не было. Было только ощущение — влажное, горячее, тугое, невероятное. Она начала двигаться, медленно и глубоко, находя ритм, который заставлял мои колени подкашиваться. Ее рука в гипсе лежала на моем бедре, ее пальцы впивались в кожу. Другая рука скользнула между моих ног, к яйцам, и ее легкие, пытливые прикосновения чуть не свели меня с ума. Я не знал, что происходит. Не знал, почему она это делает — из мести, из отчаяния, или потому что, как и я, была рабом этого проклятого влечения между нами. И черт возьми, я не хотел думать. Я просто хотел чувствовать. Чувствовать, как она сосет меня, с каждым движением забирая кусочек моего контроля, моего высокомерия, всего того, что я так тщательно выстраивал. Мое дыхание стало прерывистым, низкое рычание вырывалось из груди с каждым ее движением. Это был чистый, животный кайф, темный и всепоглощающий. И я тонул в нем. Она не сбавляла темпа, ее губы и язык работали с удивительной, сводящей с ума настойчивостью. Я уже не мог стоять ровно, опираясь о стену, мои бедра начали сами двигаться навстречу ее рту. Предупредить ее? Нет. Мысли были смутными, все тонуло в нарастающем, невыносимом напряжении. Волна накатила внезапно и сокрушительно. Глухой крик вырвался из меня, когда я кончил ей в рот, мое тело напряглось в судорогах наслаждения. Она не отстранилась, приняв все, и только когда последние спазмы прошли, медленно отпустила меня. Я стоял, тяжело дыша, пока она поднималась с колен. Вода и пена стекали с ее тела, обнажая его полностью — гладкую кожу, тонкую талию, темный треугольник между ног. Она была вся мокрая, голая и невероятно прекрасная. Ее взгляд говорил: «Ну? И что теперь?» Ответ пришел сам собой, рожденный остатками адреналина и темной, жадной благодарностью. Я не сказал ни слова. Я шагнул к ней, все еще в мокрой рубашке, прилипшей к телу, и притянул ее к себе. Мой рот нашел ее губы — не грубо, как раньше, а с новой, хищной нежностью. Затем я опустился на колени перед ней, зеркаля ее позу. Мои руки скользнули по ее мокрым бедрам, раздвигая их. Я прижался лицом к той самой мягкой коже, чувствуя, как она вздрагивает. — Теперь твоя очередь, — прошептал я хрипло, и мой язык нашел ее. Она ахнула, ее пальцы впились в мои мокрые волосы. Я ласкал ее языком — медленно, целенаправленно, находя тот самый чувствительный бугорок и заставляя ее стонать все громче. Одна моя рука крепко держала ее за бедро, а пальцы другой скользнули ниже, легко и уверенно вошли в нее. Она была такой мокрой, такой горячей и тесной. Я чувствовал, как ее тело начинает трепетать вокруг моих пальцев, как ее ноги дрожат. —Давай, детка… Я довел ее до предела. Ее тело выгибалось под моими руками, как натянутая струна, каждый мускул был напряжен в ожидании финального, освобождающего толчка. Стоны, вырывающиеся из ее груди, были густыми, хриплыми, почти животными. Она была расплавленным воском в моих руках — податливая, горячая, полностью утратившая всякий контроль. И в этот миг абсолютной ее уязвимости, сквозь туман всепоглощающего желания, во мне вспыхнула ледяная, хищная ясность. Желание затопило меня волной, от которой закружилась голова и похолодели пальцы. Но я не поддался. Вместо этого я резко, почти грубо, развернул ее, прижав животом к холодной, покрытой каплями влаги кафельной стене. Одна моя рука с силой легла на ее спину, пригвоздив к месту, а другой я отвел ее бедро в сторону, обнажая гладкую, влажную кожу внутренней поверхности бедра и ту самую сокровенную часть ее, которая пылала огнем. Я приставил свой член к ее входу, чувствуя, как все ее тело судорожно сжалось в предвкушении. Она издала короткий, жадный, почти рычащий звук. И я вошел. Но не так, как она хотела. Не так, как требовало мое собственное тело. Я вошел лишь на самый кончик, только головку. Ровно настолько, чтобы она почувствовала жгучую полноту, давящее, мучительное обещание, но не разрешение. Она была на краю пропасти, а я лишь дразнил ее видом бездны. — Ну? — прошептал я, прижимаясь губами к ее мокрому затылку, и мой голос прозвучал низко и густо. — Это то, чего ты так жаждешь? Хочешь больше? Она застонала, глубоко и отчаянно, ее тело инстинктивно попыталось откинуться назад, вогнать меня в себя глубже, но я лишь сильнее вдавил ее в стену, удерживая на месте. — Да… — ее голос сорвался на шепот, полный муки и мольбы. — Пожалуйста, Драко… прошу… Но я замер. Я оставался неподвижным, наслаждаясь каждой секундой ее агонии, каждой дрожью, что пробегала по ее спине под моей ладонью. Я пил ее беспомощность, эту опьяняющую власть, которая была слаще любого физического удовлетворения. Она была так близка к кульминации, а я держал ее на этой лезвии бритвы, не давая ей того, что она вымаливала. — Прошу тебя… — снова вырвалось у нее, и в этом звуке была уже не просто просьба, а полная, безоговорочная капитуляция. И только тогда я медленно, с невыносимой, издевательской неспешностью, вошел еще на сантиметр. Ее внутренние мышцы судорожно, почти болезненно сжались вокруг меня, и из ее горла вырвался сдавленный, восторженный крик, который должен был стать началом конца. Но он был заглушен… …четким, громким щелчком входной двери внизу и доносящимися снизу голосами — низким, властным баритоном моего отца и нервным, более высоким голосом ее матери. Они вернулись. Раньше, чем ожидалось. Реальность обрушилась на меня с сокрушительной силой, смывая весь порочный туман желания. Все напряжение, вся ярость и страсть мгновенно испарились, сменившись леденящей, отточенной ясностью. Я резко, без единой ласки, вышел из нее. — Одевайся, — бросил я коротко, мой голос снова был плоским и безжизненным, как и подобает Малфою. Я уже натягивал свои брюки, щелкнул пряжкой ремня. Никаких взглядов. Ничего. Я вышел из ванной, не оглядываясь, закрывая за собой дверь, оставив ее одну — абсолютно обнаженную, мокрую, дрожащую в ознобе от неудовлетворенного желания. А внизу, словно насмешка, звучали беззаботные шаги и приглушенные голоса наших родителей, которые и представить не могли, что происходило несколькими метрами выше.