Часть 20

Прошел ровно месяц. Тридцать долгих, невыносимых дней. И вот наконец холодный, тяжелый гипс с моей руки сняли. Кожа под ним была бледной, странной на ощупь, а сама рука — слабой и незнакомой. Но это была свобода. Физическая, по крайней мере. Все это время я была тенью. Я отказывалась садиться в машину к Драко, мать ворчала, но в итоге меня возил кто-то из водителей Люциуса. В школе я выслеживала его маршруты и сворачивала в противоположные коридоры. За обедом садилась так, чтобы не видеть его столик. Дома я запиралась в своей комнате, выходя только по необходимости. Потому что я не могла. Рядом с ним во мне просыпалось что-то темное, голодное и постыдное. Одно воспоминание о его прикосновениях, о его губах на моей коже, о том, как он держал меня на краю в той ванной, заставляло кровь приливать к щекам, а между ног — пробегать предательскую дрожь. Я ненавидела его. Я боялась его. И я отчаянно, до боли, хотела его. Я сидела на кровати, разминая онемевшие мышцы запястья, когда на телефоне мигнуло уведомление. Пэнси. «СВОБОДА! 🎉 Наконец-то сняли этот дурацкий гипс! Это надо ОТМЕТИТЬ. Встречаемся в 9 в «Лайм». Только для своих, ты знаешь. Без отговорок!» «Лайм» — один из тех элитных, полузакрытых клубов, куда пускали только по членству или по знакомству. Мир шелестящих платьев, дорогих коктейлей и приглушенного смеха. Мир, в котором я когда-то чувствовала себя чужой, а теперь… теперь он был просто еще одним местом, где можно было попытаться забыться. Я посмотрела на свое отражение в зеркале. Бледная, с тенью под глазами, но с новым, странным огоньком решимости внутри. Я не могла прятаться вечно. Мне нужно было выйти. Надеть это черное, обтягивающее платье, которое мы с Пэнси, купили на прошлой неделе. Выпить что-нибудь крепкое.

***

Я сидел в своей комнате, в тишине, которая за последний месяц стала невыносимой. В руке — стакан виски, на экране телефона — ее сторис. «Лайм». Я узнал интерьер сразу. Она танцевала. С Пэнси Паркинсон и парой других девиц из своей обоймы. На ней было черное платье, которое я никогда не видел — короткое, с открытой спиной, облегающее каждый изгиб, который я помнил под своими пальцами. Она смеялась, запрокинув голову, ее волосы развевались в такт музыке. Она подносила к губам бокал с каким-то ярким коктейлем. Она выглядела… свободной. Счастливой. Без меня. Я почувствовал, как по жилам разливается знакомый, едкий яд. Злость. Горячая, беспомощная злость. Пока я сидел здесь, в этом гробу, от нее пахло дымом, дорогими духами и беззаботностью. Я перемотал сторис. Снова. И снова. Смотрел, как она двигается, как улыбается, как ее взгляд скользит по камере, не видя меня. Каждый раз, когда она смеялась, мои пальцы сжимали стакан крепче. Она старательно избегала меня весь месяц, а теперь вот это. Это был плевок в лицо. Публичное заявление о том, что она прекрасно обходится без меня. Я уже собирался швырнуть телефон в стену, когда он завибрировал с новым сообщением. Тео. «Скучаешь в своем склепе? Заскакивай ко мне. Есть неплохой скотч и новая игра. Убьем время.» Я посмотрел на экран, на ее застывшее улыбающееся лицо. Нет. Сидеть с Тео и тупить в экран — это не то, чего я хотел. Не сейчас. Мои пальцы резко пробежали по клавиатуре. «Забей на скотч. Встречаемся в «Лайме». Через час.» Я отправил сообщение и откинулся на спинку кресла, допивая виски. Если она хочет играть в эту игру — играть на публику, делать вид, что ее не разрывает на части то же самое напряжение, что и меня, — что ж. Я покажу ей, как играют по-настоящему. Я приду в ее проклятый клуб и напомню ей, кто она такая. И чья она. Душный, насыщенный ритмами баса воздух «Лайма» обрушился на меня, как стена. Мигающие огни, мелькающие тела, густой запах парфюма, пота и алкоголя. Мне потребовалось меньше минуты, чтобы найти их. Они были на возвышении у самого бара, как королевы на троне, окруженные вниманием. Пэнси, вся в розовом и блестках, уже визжала от восторга, увидев Тео. Он подошел к ним с той же небрежной грацией, что и всегда, улыбнулся ей, сказал пару слов, а затем, не долго думая, наклонился и поцеловал ее. Глубоко. Демонстративно. Пэнси растаяла на месте, ее руки тут же обвились вокруг его шеи. Я видел, как взгляд Гермионы метнулся на них, а затем скользнул дальше — и застыл на мне. Ее улыбка погасла. В глазах мелькнула паника, быстро смененная холодной маской безразличия. Именно такой я ее и помнил. И такой я ее хотел видеть — не ту беззаботную дуру со сторис, а эту — напряженную, собранную, готовую к бою. Я медленно пошел к ним, не сводя с нее глаз. Я слишком хорошо знал Тео, чтобы понимать: этот поцелуй с Пэнси — не более чем жест. Способ втереться в доверие, разрядить обстановку, поиграть. Тео любил игры. Но сегодня играл я. Я проигнорировал Пэнси и Тео, остановившись прямо перед Гермионой. Музыка гремела, но между нами повисла звенящая тишина. — Грейнджер, — произнес я, и мой голос прозвучал низко, едва слышно сквозь грохот, но она услышала. — Кажется, ты празднуешь. Не помешаю? Ее пальцы сжали бокал так, что костяшки побелели. Но я просто стоял и смотрел, давя на нее тяжестью своего присутствия, напоминая ей о всем, что было между нами. О ванной. О ее стонах. О ее мольбах. О том, как она выглядела сейчас, пытаясь спрятаться за этой маской, когда все ее тело, я знал, кричало о другом.

***

Я не хотела его видеть. Не здесь. Не сейчас, когда я наконец-то смогла на час забыть о его существовании, о том хаосе, что он приносил в мою жизнь. Но он стоял передо мной, как воплощение всего, от чего я пыталась сбежать. Его взгляд, тяжелый и пронизывающий, пригвоздил меня к месту, срывая с меня маску беззаботности одним лишь своим присутствием. И тут я услышала голос за спиной — легкий, уверенный и незнакомый. — Прости, я видел, как ты вошла. Не могу упустить шанс. Потанцуешь со мной? Я обернулась. Передо мной стоял парень, maybe из параллельного потока или из другой школы. Симпатичный, с открытой улыбкой и без тени той ядовитой сложности, что читалась в глазах Малфоя. Идеальный щит. Я почувствовала, как взгляд Драко прожигает мой затылок, и что-то внутри меня, порочное и отчаянное, взбунтовалось. Я улыбнулась незнакомцу — широко, ярко, так, как не улыбалась весь вечер. — Конечно, — сказала я, и мой голос прозвучал на удивление бойко. — С удовольствием. Я позволила ему взять меня за руку и повести на танцпол, оставив Драко стоять одного у бара. Я не оборачивалась, но кожей спины чувствовала его взгляд, жгучий, как раскаленное железо. Мы вышли в самый центр, под низко висящие стробоскопы. Ритм музыки был как биение крови в висках — навязчивый, животный. Я закрыла глаза, позволив телу полностью отдаться движению. Руки незнакомца скользнули с моей талии на бедра, его пальцы впились в ткань платья, притягивая меня ближе. Его ладони были теплыми, настойчивыми. Но в темноте за закрытыми веками это были не его руки. Я представила, что это пальцы Драко впиваются в мою кожу сквозь шелк. Грубые, требовательные. Я выгнула спину, позволяя тазу уйти вперед, навстречу воображаемому ему, чувствуя, как напрягаются мышцы живота. Его руки скользнули бы выше, под платье, к голой коже на спине, оставляя на ней следы. Незнакомец прижался ко мне, его дыхание было горячим в моих волосах. Я представила, что это губы Драко у моего уха, его низкий, хриплый шепот: «Ты это для кого, Грейнджер? Для него? Или для меня?» Я медленно, с нарочитой, томной грацией, провела руками по своим бокам, по бедрам, задирая подол платья еще выше, обнажая кожу. Я делала это для него. Только для него. Каждое движение было вызовом. Каждый изгиб — напоминанием о том, к чему он прикасался, что он видел, чем владел. Я откинула голову на плечо незнакомца, но в моем воображении это было его плечо. Я чувствовала призрачное прикосновение его зубов к моей шее, жесткое, почти болезненное. Мои бедра двигались в такт музыке, описывая медленные, чувственные круги, трусь о ногу незнакомца, но в моей голове это был его член, твердый и настойчивый, давящий на меня сквозь ткань брюк. Воздух стал густым, пьянящим смесью реальных и вымышленных ощущений. Я была на грани, вся кожа горела, а между ног пульсировало влажное, навязчивое желание. Я открыла глаза и снова нашла его взгляд через толпу. Он не двигался, но его поза была напряжена до предела, как у тигра, готовящегося к прыжку. И в этот момент я поняла, что проигрываю свою же игру. Потому что, глядя на него, я хотела не дразнить его. Я хотела, чтобы он подошел, схватил меня и унес с этого танцпола, положив конец этой пытке. Я хотела его рук, его гнева, его — по-настоящему. А руки незнакомца на моей коже были всего лишь жалкой, пустой заменой. Музыка все еще гремела, когда Пэнси втиснулась между мной и незнакомцем, ее лицо было раскрасневшимся и слегка заплетающимся. — Герми! Мы с Тео… мы уезжаем! — она кричала мне прямо в ухо, ее глаза блестели от возбуждения и алкоголя. — Ты не против, если тебя домой… — она кивнула куда-то за мою спину, — …довезет Драко? Ледяная волна прокатилась по моей спине. Я резко обернулась. Драко стоял в паре шагов, его руки были засунуты в карманы, а выражение лица было абсолютно невозмутимым, но в глазах бушевала знакомая черная буря. Незнакомец, почувствовав, возможно, мое напряжение, положил руку мне на плечо. — Эй, все в порядке? Я могу тебя проводить, если что, — сказал он, его голос был доброжелательным. И тут Драко сделал шаг вперед. Он не повысил голос, но каждое его слово прорезало шум клуба, как лезвие. — Это не потребуется, — сказал он, и его взгляд скользнул по руке незнакомца на моем плече с таким презрением, что тот инстинктивно отдернул ладонь. — Она моя сестра. Я позабочусь о том, чтобы она добралась домой. — Он перевел взгляд на парня, и в его глазах вспыхнула откровенная угроза. — А ты — проваливай. Незнакомец замер, его дружелюбное выражение сменилось на настороженное, а затем и на испуганное. Он посмотрел на меня, на Драко, и, кажется, правильно оценил степень опасности. Он поднял руки в защитном жесте. — Эй, без проблем, чувак. Просто хотел помочь. Он быстро ретировался, растворившись в толпе. Пэнси, ухмыльнувшись и помахав мне на прощание, потянула Тео к выходу. Я осталась стоять перед Драко, вся в адреналине, гневе и том самом предательском возбуждении, которое он всегда во мне вызывал. — Я не поеду с тобой, — выдохнула я, но мой голос прозвучал слабее, чем я хотела. Он не ответил. Он просто взял меня за локоть — не грубо, но с такой неоспоримой силой, что любое сопротивление было бы бесполезно, — и повел к выходу.

***

Глухое рычание двигателя «Астона Мартина» было единственным звуком, нарушающим гнетущую тишину в салоне. Городские огни за окном плыли мимо, расплывчатые и нереальные. Алкоголь, который я выпила в клубе, все еще гудел в крови, притупляя острые углы страха и разжигая тлеющие угли гнева. Он испортил мне вечер. Снова. Вмешался, как будто у него есть право. И что-то во мне, пьяное и безрассудное, решило ответить. Раз уж он обломал мои танцы, он заплатит за это своей собственной нервозностью. Я сделала вид, что пытаюсь устроиться поудобнее на кожаном сиденье. Я слегка поерзала, позволяя короткому платью задраться еще выше на бедрах, обнажая черные, почти невесомые чулки. Тонкая ажурная резинка плотно обхватывала мою кожу, и контраст между черной тканью и бледной кожей казался неприлично откровенным в полумраке салона. Потом, будто невзначай, я провела кончиками ногтей по своей обнаженной коже чуть выше резинки чулка. Движение было медленным, чувственным, явно рассчитанным на зрителя. Я видела, как его взгляд на долю секунды метнулся вниз, к моим ногам, прежде чем снова уставиться на дорогу. Я повторила движение, на этот раз подняв руку выше, к внутренней стороне бедра, проводя ногтями по нежной коже прямо над ажурным краем чулка. Я все так же не глядела на него, уставившись в окно, но кожей чувствовала, как напряглась его рука на рычаге коробки передач, когда он переключал скорость. — Что ты делаешь, Грейнджер? — его голос прозвучал низко и ровно, но я уловила в нем подергивание, тончайшую нить напряжения, натянутую до предела. Я медленно повернула к нему голову, изобразив на лице наивное удивление. — Ничего, — сказала я, и мой голос прозвучал сладко и невинно. — Просто чешется. Здесь, — я легонько провела ногтем прямо по внутренней стороне бедра, всего в сантиметре от той самой чувствительной области, которая предательски пульсировала в такт его гневу. Я позволила своему взгляду скользнуть по его профилю, по напряженной линии его челюсти, и снова уставилась в окно, скрывая улыбку. Он пытался сохранять контроль, но я видела, как быстро бьется пульс на его шее, и как его пальцы сжали руль так, что кожа на них натянулась. Алкогольный туман в голове и жгучее желание досадить ему сделали свое дело. Я позволила платью съехать еще выше, и теперь, при свете проезжающих фонарей, он наверняка мог видеть все — и тонкую ажурную резинку черных чулок, и узкую полоску таких же черных кружевных трусиков, плотно облегающих меня. Я издала тихий, притворный стон, потирая бедра друг о друга, как будто меня мучило желание, которое он якобы вызвал. — Хватит, — его голос прозвучал резко, как удар хлыста. — Я прекрасно понимаю, чего ты пытаешься добиться, Грейнджер. И у тебя ничего не выйдет. — А чего я пытаюсь добиться? — спросила я сладким, ядовитым тоном, все еще водя пальцами по коже. — Ты же сказал, я для тебя никто. Просто игрушка. Почему бы игрушке не поиграть с тобой в ответ? — Потому что я не ведусь на дешевые провокации, — он рывком переключил передачу, и машина рванула вперед. — Ты думаешь, ты первая, кто пытается меня так раздразнить? Таких, как ты, — он бросил на меня уничижительный взгляд, — пруд пруди. Ты ничем не удивишь. Его слова обожгли сильнее, чем я ожидала. «Пруд пруди». «Дешевые провокации». В глазах потемнело от ярости и обиды. Мы уже подъезжали к дому, мрачный особняк вырисовывался впереди в темноте. Он резко затормозил у подъезда, рычание двигателя стихло. В салоне воцарилась гробовая тишина, напряженная, как струна. — Выходи, — бросил он, не глядя на меня. Адреналин, алкоголь и чистая, неподдельная злость слились в одном порыве. Не думая о последствиях, я с сильным движением сдвинула кружевную ткань в стороны и стянула с себя черные трусики. Шелк зашуршал в тишине. Он повернул голову, и в его глазах мелькнуло удивление, быстро смененное холодной яростью. Но я уже не смотрела на него. Я протянула руку вперед и нацепила снятые трусики, еще хранившие тепло моего тела, на его салонное зеркало заднего вида. Темное кружево безвольно повисло на холодном стекле. — Вот, — выдохнула я, распахивая дверь. Холодный ночной воздух обжег кожу. — На память. Чтобы не забывал, какая я «дешевая». Я вышла из машины и, не оглядываясь, пошла к дому, оставив его сидеть в салоне с моим нижним бельем, болтающимся у него перед самым носом.