Часть 22

Солнце палило нещадно, а воздух на поле был густым от пыли, пота и раздражения. Тренер Кэрроу, красный как рак, метал гром и молнии, прохаживаясь вдоль шеренги. — Вы играете, как старухи на лавочке! Малфой! Еще раз так медленно среагируешь на пас, и будешь бить круги до рвоты! Я едва сдержал раздраженный вздох, вытирая лоб предплечьем. Я был сосредоточен, но мысли куда-то уплывали. В сторону особняка. В сторону столовой. В сторону нее. Мой взгляд скользнул по полю и наткнулся на Забини. Он стоял поодаль, потупив взгляд, явно избегая смотреть в мою сторону. Трус. Он боялся меня. И это сладкое, спокойное знание согревало меня изнутри куда сильнее, чем палящее солнце. — Выглядишь довольным, — раздался рядом бархатный голос. Я обернулся. Тео, не испачканный потом и пылью, как мы все, стоял с бутылкой воды в руке, наблюдая за тренировкой с видом снисходительного зрителя. — Кэрроу сегодня в ударе, — пробормотал я, отворачиваясь. — Не в этом дело, — Тео сделал глоток. — Я про Забини. Он с тех пор на тебя даже смотреть боится. Ходят слухи, что ты чуть ли не отбил ему почки. Я лишь пожал плечами, но внутри ухмыльнулся. Тео помолчал, его взгляд стал пристальным, изучающим. — А как там твоя… новая семейная обстановка? — спросил он наконец, и в его тоне была легкая, почти неуловимая игривость. — Грейнджер? Имя, как удар током. Перед глазами мгновенно всплыло утро: полумрак под столом, ее горячая, влажная кожа под моими губами, ее сдавленные, беззвучные стоны, ее трясущиеся бедра. Я почувствовал, как у меня в штанах все дернулось и напряглось, предательски и мощно. Черт. — Ничего, — выдавил я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и скучно. Я уставился на противоположный конец поля, чувствуя, как жар разливается по щекам. — Ничего особенного. Тео фыркнул. — Да брось, Драко. Я не слепой. Вы натянуты, как струна, когда находитесь в одной комнате. Воздух аж трещит. Я промолчал, сжимая и разжимая ладони в перчатках. — Так что, — Тео понизил голос, наклонившись ко мне так близко, что его дыхание коснулось моего уха. — Скажи честно. Ты трахаешь свою сводную сестренку? Его слова, грубые и прямые, обожгли сильнее, чем крик тренера. Они были одновременно оскорблением и признанием той правды, которую я сам от себя пытался скрыть. Это была не просто похоть. Это было нечто большее, нечто грязное, порочное и… неизбежное. Я резко повернулся к нему, готовый выдать ядовитое опровержение, отшить его, уничтожить. Но слова застряли в горле. Потому что в глубине души я знал, что он не совсем ошибался. И самое ужасное было то, что часть меня дико возбудилась от этого прямого вопроса. От того, что кто-то еще видел это. Видел нас.

***

Горячие струи воды обрушивались на меня, смывая липкий пот с тренировки. Я стоял, упираясь ладонями в прохладную кафельную стену, и позволял воде стекать по спине. Воздух в душевой был густым и влажным, пахло хлоркой и мужским гелем для душа. Постепенно звуки шагов и голосов стихли, щелкали замки шкафчиков, и в конце концов остались только мы двое. Я и Тео. Я выключил воду и провел рукой по лицу, сметая воду. Затем потянулся за полотенцем, но, обернувшись, замер. Тео стоял в нескольких шагах от своей кабинки, полностью обнаженный. Вода капала с его темных волос на плечи, стекала по гладкой, загорелой коже груди и ниже. Он не суетился, не пытался прикрыться. Он просто стоял и смотрел на меня с тем же задумчивым, оценивающим выражением, что и на поле. И снова, как тогда, при вопросе о Гермионе, по мне пробежала волна… азарта. Запретного, острого, как лезвие. Это была та же игра, но на другом уровне. Более опасном. Я не стал спешить с полотенцем. Вместо этого я выпрямился, чувствуя, как его взгляд скользит по моему мокрому телу. Воздух, и без того густой, стал совсем тяжелым. Я оставил себя обнаженным перед ним, принимая невысказанный вызов. Тео медленно подошел ближе. Теперь нас разделяло меньше метра. Я чувствовал исходящее от него тепло, видел каждую каплю воды на его ресницах. — Так ты не ответил, — его голос был тихим, но идеально четким в звенящей тишине пустой душевой. Он не сводил с меня глаз. — Ты трахаешь свою сестру? Слова повисли между нами, грубые, лишенные всяких прикрас. Они заставили кровь быстрее пульсировать в висках и… в другом месте. — Нет… Это мне не интересно. Тео ухмыльнулся, как кот, играющий с мышкой. — Почему? — он сделал еще один шаг. Теперь между нами не было и полуметра. Его обнаженное тело было так близко, что я чувствовал исходящее от него тепло. Это уже совсем не было похоже на простой разговор. — Боишься признаться? Или боишься чего-то другого? Мои мысли лихорадочно метались. А что, если сейчас кто-то зайдет? Увидит нас вот так — голых, стоящих друг напротив друга в пустой душевой. Мысль была как удар тока, одновременно пугающая и… порочно возбуждающая. Мой член, и так уже полувозбужденный от всей этой ситуации, от вопросов о Гермионе, дернулся и начал наполняться кровью, становясь тяжелее и тверже. Я попытался отвести взгляд, но было поздно. Тео уже заметил. Его взгляд скользнул вниз, и его ухмылка стала еще шире. — Нравится, да? — прошептал он, и его голос стал низким, интимным. — Это ощущение… что тебя могут поймать в любой момент. Что ты делаешь что-то совершенно запретное. Я это обожаю. Прежде чем я успел что-либо сказать или отступить, его рука метнулась вперед. Его ладонь, теплая и влажная от душа, мягко, но уверенно обхватила мой член. Я резко, шумно выдохнул, как будто меня ударили в солнечное сплетение. Все мышцы напряглись. — Что ты делаешь? — просипел я, но не оттолкнул его. Мои руки повисли плетьми вдоль тела. — Я… я не по мальчикам, Тео. Тео рассмеялся тихим, бархатным смехом. Его пальцы слегка сжали меня, и по моей спине пробежала судорога. — Я тоже, — сказал он, его большой палец провел по самой чувствительной части головки, и я невольно выгнулся. — Но он, — Тео кивнул на мой твердый, пульсирующий член, который так явно противоречил моим словам, — со мной не согласен. Его рука начала двигаться — медленно, лениво. — Перестань, — выдохнул я, но в моем голосе не было ни капли убедительности. Он дрожал, предательски выдавая то, что творилось у меня внутри. Тео лишь усмехнулся в ответ и наклонился ближе, его губы почти коснулись моего уха. — Представь, что это она, — прошептал он, низко и грязно, пока его рука двигалась все быстрее. — Что это ее пальцы. Ее рука. Она смотрит на тебя такими глазами, полными ненависти и желания, и делает это с тобой, заставляет тебя терять контроль… Его слова были ядовитым нектаром. Они вскрыли самую суть моего безумия. Образ Гермионы, ее разгневанное лицо, ее горячая кожа, вспыхнул в моем сознании с такой яркостью, что мир поплыл. Это было так неправильно, так извращенно — слушать его, чувствовать его руку на себе и представлять ее. Я не сдержал стон. Низкий, сдавленный, он вырвался из моей груди, эхом отозвавшись в пустой душевой. Мое тело напряглось, бедра сами по себе начали двигаться навстречу его ритму. — Да… — просипел я, уже не в силах лгать. — Не останавливайся. Волна накатила сокрушительно, вырывая у меня короткий, дикий крик. Я кончил ему в руку, мое тело затряслось в судорогах, и я едва устоял на ногах, прислонившись к холодной кафельной стене. Я стоял, тяжело дыша, пока последние спазмы отступали. Стыд и опустошенность начали медленно заполнять меня, но Тео уже отошел. Он вытер руку о свое бедро с таким же небрежным видом, как если бы вытирал пот. — Расслабься, Малфой, — сказал он, и в его голосе снова звучала привычная насмешка. — Это ничего не значит. Я просто… играл. И чертовски хотел посмотреть, как ты кончаешь от моей руки. Хоть раз в жизни. Он повернулся и направился к своему шкафчику, оставив меня стоять одного в струящемся пару, с разбитым эго, влажной кожей и жгучим осознанием того, что сегодня я проиграл еще одну битву, и на этот раз — самому себе.