Часть 24

Утренний свет, пробивавшийся сквозь щели в шторах, был безжалостным. Я лежал и смотрел в потолок, пока события вчерашнего дня прокручивались в голове, как на дурацкой кинопленке. Душевая с Тео. Его рука на мне. Его шепот про Гермиону. А потом… она сама. В коридоре. Ее губы, отозвавшиеся на мои с такой яростью и… чем-то еще. Чем-то, что заставило мою грудь сжаться, а мир перевернуться с ног на голову. Я не понимал, что чувствовал. Это была каша из гнева, похоти, недоумения и чего-то нового, щемящего и тревожного. Я запутался окончательно. Но в одном я был уверен точно: Гермиона где-то глубоко внутри засела, как заноза. Не как досадная помеха или запретное удовольствие, а как наваждение. Как навязчивая идея, от которой становилось то жарко, то холодно. И я хотел еще. Больше ее гнева, больше ее вызова, больше этой… связи, что возникала между нами в самые неподходящие моменты. Я оделся на автомате и спустился в столовую, ожидая увидеть обычную картину: мать Грейнджер, отца, возможно, ее саму, сидящую в отдалении с каменным лицом. Но вместо этого я увидел их. Она сидела за столом, рядом с Пэнси Паркинсон. Они что-то оживленно шептались, их головы были близко друг к другу, и на лице Гермионы была та самая легкая, расслабленная улыбка, которой я никогда не видел. Улыбка, которая не была ни злой, ни насмешливой, ни вымученной. Она была… счастливой. Пэнси что-то сказала, и Гермиона тихо рассмеялась, откинув голову назад. И тут все щелкнуло. Вчерашняя ночь. Ее странное, возбужденное состояние в коридоре. Слова: «У меня тоже был странный день». Она вся такая… другая. Раскрепощенная. Довольная. Она провела ночь с Пэнси Паркинсон. И судя по всему, это было не просто болтание до упаду. Кислый, едкий комок подкатил к горлу. Не ревность. Нет. Это было что-то более примитивное. Чувство собственности? Я не знал. Мой взгляд встретился с ее. Улыбка мгновенно сошла с ее лица, сменившись привычной настороженностью. Но в ее глазах я прочитал что-то еще — смущение, может быть, даже стыд. Она поняла, что я понял. Я молча прошел к своему месту, но аппетита как не бывало. Воздух в столовой снова стал густым и заряженным, но на этот раз по новой, еще более изощренной причине. Война продолжалась, но правила снова изменились.

***

Я стоял у себя в комнате, слушая звуки в доме. Слышал, как Паркинсон весело попрощалась внизу, как хлопнула входная дверь. Тишина. Выходной. Отец в своем кабинете, мать Грейнджер, наверное, где-то в городе. Я не думал. Не строил планов. Мной двигал только этот слепой, яростный импульс. Я вышел в коридор, дошел до ее двери и, не постучав, ворвался внутрь. Она стояла посреди комнаты в одном нижнем белье — простом черном лифчике и трусиках. Видимо, переодевалась после душа или собиралась надеть что-то. Ее волосы были влажными, кожа сияла. Увидев меня, она вздрогнула и инстинктивно прикрылась руками. — Выйди! — крикнула она, ее голос был резким, полным паники и возмущения. — Сию же секунду выйди из моей комнаты! Я проигнорировал ее. Я захлопнул дверь за спиной с таким грохотом, что по стенам, казалось, поползли трещины. И пошел к ней. Она отступила, но в комнате не так много места для отступления. Я настиг ее за два шага. Моя рука выбросилась вперед и сомкнулась на ее шее. Не с такой силой, чтобы задушить, но с достаточной, чтобы прижать и контролировать. Мы по инерции отшатнулись к ее письменному столу. Я резко толкнул ее, заставив сесть на край стола, и грубо раздвинул ее ноги, встав между ними. Ее глаза были широко раскрыты, дыхание сбилось. — Что ты со мной делаешь, Грейнджер? — прошипел я, наклоняясь так близко, что наши носы почти соприкоснулись. Мой голос был низким, хриплым от ярости и чего-то еще. — Что это за игра? — Я… я ничего! — выкрикнула она, пытаясь вырваться, но моя хватка на ее шее лишь усилилась, прижимая ее затылок к дереву стола. — Ничего? — я фыркнул, и моя свободная рука опустилась на ее голое бедро, пальцы впились в кожу. — После вчерашнего? После Пэнси Паркинсон? Ты думаешь, я слепой? Я придвинулся еще ближе, так что наши тела почти соприкасались. Я чувствовал жар ее кожи, видел, как бешено бьется пульс у нее на шее под моими пальцами. — Говори, — потребовал я, и в моем тоне не было места для неповиновения. — Или я сам найду способ вытащить из тебя правду. Я прижался губами к ее шее, прямо под челюстью, где бешено стучал ее пульс. Я вдохнул ее запах — чистую кожу после душа, остатки шампуня, и что-то неуловимое, что было просто ею. Он сводил с ума. Возбуждал сильнее любого парфюма. — Так как? — прошептал я, перемещая губы к ее ключице, оставляя влажные следы на коже. — С Пэнси? Тебе понравилось? Она была нежна с тобой? Делала тебе хорошо? Я дразнил ее, мои слова были острыми, как лезвия, но мое тело говорило о другом. Оно жаждало контакта. Я снова нашел ее губы и поцеловал ее — не грубо, но властно, глубоко, заставляя ее открыться для меня. Она ответила, ее губы дрожали, но в поцелуе была та же ярость и запутанность, что и в моей. Пока наши языки сплетались, моя рука, лежавшая на ее бедре, поползла вверх, к застежке ее лифчика. Ловким движением я расстегнул его. Ткань расступилась, и я оторвался от ее губ, чтобы взглянуть. Ее грудь была прекрасной — бледная, с темными, уже затвердевшими сосками. Я наклонился и взял один сосок в рот. Не просто коснулся, а засосал его, с легким давлением, с влажным, жадным вниманием. Она резко вдохнула, и ее руки впились мне в волосы, не отталкивая, а притягивая ближе. Я чувствовал, как ее тело выгибается подо мной, как ее дыхание становится все более прерывистым. — Она делала тебе так? — пробормотал я против ее кожи, перемещаясь ко второму соску, чтобы повторить ласку, заставляя ее стонать. — Говорила тебе сладкие слова? Целовала тебя так, как целую я? Я снова поднял взгляд на ее лицо. Оно было раскрасневшимся, губы опухшими от поцелуев, глаза затемненными желанием, смешанным со стыдом и гневом. Мои губы продолжили свой путь вниз, по ее животу, оставляя влажные следы на бледной коже. Я дошел до края ее трусиков. Тонкая черная ткань уже была темнее от влаги. Вид заставил мою кровь закипеть с новой силой. Я прижался лицом к ней, чувствуя тепло и влагу даже через ткань, и провел языком прямо по центру, вдоль всей длины. Она издала громкий, сдавленный стон, ее бедра дернулись навстречу моему лицу. Этот звук, эта реакция… они были топливом для моего безумия. Я резко поднялся, схватил ее за плечи и перевернул животом на стол. Старые учебники и бумаги с грохотом полетели на пол. — Прогнись, — приказал я хрипло, нажимая ладонью на ее спину, заставляя ее выгнуться. — Шире. И, к моему изумлению и еще большему возбуждению, она послушалась. Она прогнулась, опершись на локти, и раздвинула ноги шире, обнажая себя для меня полностью. Она была покорной. В этот момент — полностью моей. Я опустился на колени позади нее. Мое лицо оказалось в сантиметрах от ее влажных трусиков и той части ее, что они прикрывали. Я не стал их снимать. Я просто прижался губами к ткани прямо над самым чувствительным местом и начал лизать. Сначала через ткань, чувствуя ее вкус и запах, затем, поддев резинку пальцами, я оттянул ее в сторону и продолжил уже напрямую. Я облизывал ее, жадно, безжалостно, находя языком каждую складку, каждый нерв. Я сосал ее, чувствуя, как она вся дрожит и сжимается. Ее стоны стали громче, отчаяннее. Она впилась пальцами в край стола, ее костяшки побелели. Это было порочно. Это было правильным. И это пошло дальше, чем я планировал, дальше, чем можно было объяснить простой местью или похотью. Я терял себя в ней, в ее вкусе, в ее реакции, и единственной мыслью было — довести ее до конца, заставить ее кричать мое имя, чтобы она забыла обо всем, кроме этого момента, кроме меня. Я не останавливался. Мой язык продолжал свою работу, но одной ласки было мало. Мне нужно было больше. Глубже. Я хотел чувствовать ее изнутри. Я отвел руку от ее бедра и поднес ее к ее входу. Два моих пальца, уже скользкие от ее соков, легко, без сопротивления, вошли в нее. Она вскрикнула, ее тело напряглось, а затем обмякло в еще большей податливости. — Тише, — прошипел я, но уже не как угрозу, а как часть этого ритуала. — Всем будет слышно. Я начал двигать пальцами внутри нее, медленно, глубоко, находя тот самый угол, который заставлял ее стоны переходить в высокие, визжащие нотки. Одновременно мой язык и губы не прекращали атаку на ее клитор, создавая двойную, невыносимую стимуляцию. — Вот так, — прошептал я против ее кожи, мои слова были горячими и влажными. — Кончи для меня. Покажи, на что ты способна. Я ускорил движения пальцев, теперь они двигались быстрее, целенаправленнее, в такт работе моего рта. Я чувствовал, как ее внутренние мышцы начали судорожно сжиматься вокруг меня, как готовились к взрыву. Это было пошло. Долго. Невероятно эротично. Видеть и чувствовать, как эта гордая, злая, неприступная Гермиона Грейнджер разваливается на куски на своем же письменном столе, без сил, полностью отданная на волю моих рук и моего рта. Она уже не пыталась сдержаться. Я довел ее до самого края и удерживал там, продлевая ее агонию, заставляя ее умолять без слов, пока, наконец, волна не накрыла ее с такой силой, что стол затрясся. Долгий, умопомрачительный оргазм вырвал из ее горла дикий, сдавленный крик, который она тщетно пыталась заглушить, уткнувшись лицом в дерево. Ее тело билось в конвульсиях, сжимая мои пальцы так сильно, что стало больно, но я не вынимал их, позволяя ей пережить каждую секунду этого падения. — Не… — она выдохнула, не поднимая головы. — Не уходи… Она не закончила, но ее тело сказало все за нее. Она медленно, с видимым усилием, раздвинула ноги еще шире, предлагая себя. Этот безмолвный призыв был сильнее любого крика. Все мысли, вся ярость, все сомнения испарились, сожженные вспыхнувшим с новой силой огнем. Я сбросил с себя штаны и боксеры одним резким движением. Я был так возбужден, что почти терял рассудок. Остановиться было уже невозможно. Да я и не хотел. Я придвинулся к ней сзади, прижался к ее влажной, горячей коже и вошел в нее одним мощным, безостановочным толчком. Это было восхитительно. Невыразимо. Она была такой тесной, такой горячей и такой… ее. Ее внутренние мышцы, все еще чувствительные после оргазма, судорожно обхватили меня, и я застонал, едва не кончив сразу же. Я начал двигаться, глубоко, медленно, теряя себя в ритме, каждый толчок заставлял стол скрипеть. Но я хотел большего. Я хотел видеть ее. Видеть ее лицо. Я вышел из нее, заставив ее ахнуть от пустоты, и перевернул ее на спину. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, полными влаги, страха, желания и той самой ненависти, которая делала все это таким порочным. Я снова вошел в нее, на этот раз глядя прямо в эти глаза. Я двигался быстрее, сильнее, погружаясь в нее до самого основания, чувствуя, как нарастает напряжение в самом низу живота. Я был на пределе. Моя рука опустилась между наших тел, и мой большой палец нашел ее клитор, все еще чувствительный и набухший. Ее глаза закатились, губы приоткрылись в беззвучном крике. Я видел, как ее лицо горит от возбуждения, как она вся отдается этому, как ее тело принимает меня всего, без остатка. — Кончай со мной, — прохрипел я, и это был уже не приказ, а мольба. — Сейчас же. И мы кончили почти одновременно. Ее тело выгнулось в мощном, долгом спазме, вырывая из ее горла мой имя — сдавленное, разбитое. Ее внутренние мышцы сжались вокруг меня с невероятной силой, и это стало последней каплей. Я издал низкий, животный рык и излился в нее, чувствуя, как мир сужается до этой точки невыразимого соединения и падения.