Часть 25

Волна накатила с такой сокрушительной силой, что на мгновение я перестала существовать. Все было только белым светом, жаром и невероятными, долгими спазмами, вырывающими из груди беззвучный крик. Это было шикарно. Как будто все напряжение, вся злость и страх за последние месяцы выплеснулись наружу в этом слепом наслаждении. Когда мир постепенно вернулся в фокус, первое, что я увидела, были его глаза. Он был так близко. В его серых глазах, таких близких к моим, я не увидела триумфа или насмешки. Увидела что-то вроде… изумления. И желания, которое уже не было просто жаждой обладания. И потом он поцеловал меня. Это был не пошлый, властный захват, каким были наши прошлые поцелуи. Это было медленное, глубокое, нежное прикосновение. Его губы мягко двигались по моим, его язык ласково обвил мой, и в этом поцелуе была какая-то странная, непонятная нежность, от которой у меня снова защемило в груди. Он оторвался, чтобы перевести дыхание, и его лоб прижался к моему. — Ты невероятна, — прошептал он. — Такая… вся. — Его рука, большая и теплая, легла мне на щеку, большой палец провел по скуле, смывая, возможно, слезу, которую я сама не чувствовала. Мы лежали так, дыша в унисон, и напряжение между нами сменилось чем-то другим. Чем-то хрупким и пугающим. Потом он легко, почти без усилий, поднял меня на руки. Я инстинктивно обвила его шею, и он перенес меня с холодного стола на мою кровать. Мы опустились на матрас, сплетясь в объятиях. Его руки гладили мою спину, медленно, почти робко, а мои пальцы запутались в его мягких, светлых волосах. Его дыхание было теплым на моей коже.Тишина была густой, но не неловкой. Она была… наполненной. И в этой тишине слова родились сами, тихие, как выдох. — Мне хорошо с тобой, — прошептала я, не глядя на него, уткнувшись лбом в его ключицу. — И одновременно… чертовски страшно. Он не ответил сразу. Его рука, лежавшая на моей спине, слегка сжалась, прижимая меня ближе. — Я знаю, — его голос прозвучал прямо у моего уха, низкий и лишенный всякой защиты. — Я тоже… ничего не контролирую, когда дело касается тебя. И это бесит. И… не только. Он не сказал «мне тоже страшно» или «мне тоже хорошо». Но его слова, его тон — они говорили об этом громче любых признаний. Мы понимали друг друга без слов. Понимали этот хаос, эту невозможность, эту тягу, которая была сильнее разума. Именно в этот момент, когда стены между нами рухнули, оставив только эту сырую, незащищенную правду, мир ворвался в комнату. Дверь резко распахнулась. Мы не успели отпрянуть, отскочить друг от друга. Мы лежали в обнимку на моей постели, полуобнаженные, с разгоряченной кожей и выражениями на лицах, которые не оставляли сомнений в том, что здесь происходило. На пороге, залитый светом из коридора, стоял Люциус Малфой. Его лицо, всегда безупречно холодное и контролируемое, на секунду стало абсолютно пустым от шока. Затем оно превратилось в ледяную маску такого чистого, бездонного презрения, что у меня кровь застыла в жилах. Он не кричал. Не ругался. Он просто стоял и смотрел. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по нашей спутанной простыне, по моим голым плечам, по руке Драко, все еще лежавшей на мне. — Драко, — произнес он наконец. Его голос был тихим, ровным и оттого в тысячу раз более страшным. — Одевайся. Выйди. Сейчас же. Его глаза, цвета стального лезвия, медленно перевели на меня. Во взгляде не было ни гнева, ни отвращения. Было что-то худшее — полное, бесповоротное стирание. Как будто он смотрел на пыль, на неодушевленный предмет, совершивший досадную ошибку. — И ты, мисс Грейнджер, — он почти вежливо кивнул в мою сторону. — Я поговорю с твоей матерью. А с тобой… мы обсудим это позже. Он развернулся и вышел, не прикрыв за собой дверь.

***

Воздух в гостиной был ледяным и густым, как смола. Я стояла, прижимая к груди халат, накинутый наспех, и чувствовала, как вся кровь отлила от лица, оставив кожу мертвенно-холодной. Мать сидела на краю дивана, ее лицо было застывшей маской стыда и растерянности. Она не смотрела на меня. Не сказала ни слова в мою защиту. Ее молчание жгло сильнее любых упреков. А взгляд Люциуса… он был направлен не на меня. Он прожигал сына, стоящего напротив, такого же бледного и напряженного. В глазах Люциуса не было ярости. Была холодная, расчетливая оценка ущерба, как будто он рассматривал трещину на безупречной фамильной вазе. — Это поведение абсолютно неприемлемо, — начал он, и его голос, ровный и безэмоциональный, резал по живому. — Под моей крышей. С членом семьи, пусть и сводной. Вы выставили нас всех на посмешище, рискуете репутацией… Унижение поднялось во мне кислой волной. Оно смешалось с яростью — за наше вторжение, за его тон, за то, что наше… что бы это ни было… он называл «поведением» и «риском для репутации». — Вы вообще не имели права заходить в мою комнату без стука! — вырвалось у меня, мой голос прозвучал резко и громко, нарушив ледяную тишину. — Это вторжение в частную жизнь! Люциус медленно повернул ко мне голову. Его бровь чуть приподнялась. — Я не идиот, мисс Грейнджер, — произнес он с ледяной вежливостью. — Мне не нужно было ничего видеть. Достаточно было услышать. Мать сжалась еще больше, и на ее лице появилась гримаса болезненного смущения, как будто она сама была уличена в чем-то постыдном. Этот взгляд вонзился мне в сердце острее всего. Ей было стыдно за меня. За мои чувства. За то, что я осмелилась их иметь и проявлять. Люциус снова обратился к Драко, игнорируя меня, как назойливую муху. — Ответь мне прямо, Драко, — его голос стал еще тише, еще опаснее. — Это просто подростковая похоть, которую можно пресечь? Или… это нечто серьезное? Вопрос повис в воздухе, тяжелый и неотвратимый. Все замерло. Даже мое бешено колотящееся сердце, казалось, остановилось. Я смотрела на Драко. Он стоял, сжав кулаки, его челюсть была напряжена до предела. Он не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к отцу. Мгновение тянулось вечность. — Серьезно, — выдохнул он. Слово прозвучало не как признание в любви. Оно прозвучало как приговор. Им обоим. Мне в груди что-то сжалось — от страха, от облегчения, от ужасающей ясности. Он не отрекся. Не назвал это ошибкой. Люциус медленно кивнул, как будто получил ожидаемый, но крайне нежелательный ответ. — В таком случае, — произнес он, — ситуация требует кардинальных мер.