Часть 26

Комната, куда мы с мамой перешли после ухода Люциуса и Драко, казалась чужой и слишком большой. Тишина в ней была гулкой, неприятной. Я сидела в кресле напротив нее, уставившись в узор на ковре, не в силах поднять глаза. Но я чувствовала ее взгляд. Он был тяжелым, липким, полным… осуждения. И чего-то еще — брезгливости? Мне казалось, ей противно смотреть на меня. Как будто я сделала что-то настолько отвратительное, что она не может этого переварить. — Я… я не ожидала такого от тебя, Гермиона, — наконец нарушила тишину ее голос. Он был тихим, усталым, но в нем не было ни капли тепла или понимания. Только разочарование. Глубокое, ранящее разочарование. Что-то внутри меня, и без того измученное и растерзанное, резко дернулось, как раненый зверь. — Чего именно ты не ожидала? — мой голос прозвучал хрипло. Я подняла на нее глаза. — Что у меня появятся чувства? Что я могу хотеть кого-то? Или что я осмелюсь захотеть его? Мать вздрогнула, как будто я ударила ее. Ее губы сжались. — Не говори так. Это… неправильно. Вы живете в одном доме. Это… извращенно. Слово «извращенно» ударило меня, как пощечина. Жар хлынул в лицо. — Ничего в этом нет извращенного! — я почти крикнула, вскакивая с кресла. — Мы не родственники! Мы — два человека, которых поставили в одну клетку! И да, мы ненавидим друг друга! И да, между нами ад кромешный! Но это наши чувства! Наши! — Чувства? — мать тоже поднялась, и в ее глазах впервые вспыхнул огонь — не защиты, а гнева. — Ты называешь это чувствами? То, что я видела? Эта… дикая вражда, эти скандалы, а теперь… это? Это похоже на здоровые чувства? — А что ты знаешь о здоровых чувствах? — выпалила я. — Ты так быстро забыла папу? Так быстро переехала к этому… ледяному истукану! Ради чего? Ради денег? Ради спокойной жизни? Ты продала нашу старую жизнь, не спросив меня! А теперь учишь меня, что правильно, а что нет? Ее лицо побелело. — Не смей так со мной разговаривать! — Почему? Потому что ты моя мать? — слезы, горячие и горькие, наконец вырвались наружу. — Матери защищают! Матери понимают! А ты… ты смотришь на меня, как на позор! Ты стыдишься меня! — Я стыжусь этой ситуации! — крикнула она в ответ. — Я стыжусь, что моя дочь ведет себя как… как… Она не договорила, но я услышала невысказанное. Как шлюха. Воздух вырвался из моих легких. — Я не буду это слушать, — прошептала я, шатаясь. — Ты не имеешь права решать, кого мне любить. Или ненавидеть. Или… что-то между этим чувствовать. Ты потеряла это право, когда привела нас сюда. Я развернулась и выбежала из комнаты. Я бежала по коридору, не зная куда, с одним четким пониманием: у меня больше не было дома. Не было матери, на которую можно было положиться. Слезы заливали все, делая мир расплывчатым. Я ворвалась в свою комнату, и первое, что увидела — скомканную простыню на кровати, ту самую, где мы только что… Где он сказал «серьезно». Злость, горячая и беспомощная, ударила в виски. На маму, которая смотрела на меня с отвращением. На Люциуса, с его ледяным презрением. На Драко… черт возьми, даже на него. За то, что он вообще существует. За то, что он заставил меня это почувствовать. Я не думала. Я рыдала и хватала вещи — первую попавшуюся сумку, сбрасывала в нее что видели глаза: учебники, случайные вещи с туалетного столика, телефон. Платье, которое было на мне вчера. Все это летело внутрь в беспорядке. Мне было плохо. Так плохо, что хотелось исчезнуть, стереться с лица земли этого проклятого дома. Я вылетела из комнаты, сумка болталась на плече. Внизу, в холле, послышался голос матери: — Гермиона! Остановись! Куда ты?! Мне было не важно. Ее голос был частью того мира, от которого я бежала. Я рванула к парадной двери, с силой дернула тяжелую дубовую створку и выскочила на холодный воздух. — Гермиона, вернись! Пожалуйста! Ее крик теперь был ближе. Она бежала за мной по гравийной дорожке. Я ускорила шаг, почти бежала сама, не оглядываясь, чувствуя, как гравий хрустит под ногами, а слезы режут щеки ледяными дорожками. Я хотела просто бежать. Бежать куда угодно. Я выскочила за ворота особняка на темную, безлюдную в это время, но все же проезжую дорогу. В ушах звенело от собственных рыданий и ее отдаленных криков. Я бросилась через дорогу, даже не глядя по сторонам, желая только оказаться в темноте парка напротив. И тогда мир взорвался светом. Ослепительные, белые фары вырвались из-за поворота, будто из ниоткуда. Они заполнили все поле зрения. Резкий, визгливый звук тормозов разрезал воздух — пронзительный, металлический, полный ужаса. Я замерла, как столб, в самом центре этого света. Сумка выскользнула из ослабевших пальцев. Время растянулось. Я видела, как эти фары несутся на меня, слышала дикий, затянувшийся скрежет. Видела, как из темноты сбоку мелькнула фигура матери, ее лицо, искаженное чистым, животным ужасом. А потом — удар.