Часть 27

Холл больницы был бесконечным туннелем из белых стен, резкого запаха антисептика и оглушающей тишины, которую разрывал только стук моих собственных шагов. Каждый удар сердца отдавался в висках, тяжелый и болезненный. Когда телефон отца зазвонил и он, побледнев, сказал одно лишь «Гермиону, сбила машина», внутри что-то оборвалось. Не порвалось, а именно оборвалось, как трос, удерживающий все на своих местах. Я бежал. Не помню, как вырвался из дома, как сел в машину. Помню только этот белый ад и одно имя, пульсирующее в такт шагам: Гермиона, Гермиона, Гермиона. Я свернул за угол к блоку операционных и замер. Она сидела на пластиковом стуле у самой двери в операционную. Мать Грейнджер. Вся сжавшаяся, в помятой одежде, с лицом, опухшим от слез, которые текли без остановки. Она не рыдала. Она просто сидела и плакала, тихо, безнадежно, глядя в одну точку на сияющем чистом полу. За моей спиной раздались шаги отца. Он подошел, его лицо было каменным, но в глазах читалось напряженное внимание. И тогда она подняла голову. Увидела Люциуса. И… бросилась к нему. В его объятия. Она вцепилась в его дорогой пиджак, уткнулась лицом ему в грудь, и ее тихие рыдания стали громче, отчаяннее. — Это моя вина… — всхлипывала она, слова были едва разборчивы. — Мы поссорились… она выбежала… Я за ней… а эта машина… она не смотрела… — Она задыхалась. — Она в реанимации. Операция. Внутреннее кровотечение, переломы… О Боже, Люциус, она вся в крови была… Я стоял в нескольких метрах, и каждое ее слово било, как молоток, по наковальне моего сознания. Вся в крови. Операция. Моя вина. Мир поплыл. Я отшатнулся, прислонившись спиной к холодной больничной стене, и медленно, как в замедленной съемке, сполз по ней на пол. Колени подкосились. Я сидел на кафеле, уставившись в тот самый пол, что видела она, и не чувствовал ничего, кроме ледяной пустоты и звенящего гула в ушах. Время потеряло смысл. Потом дверь операционной открылась. Вышел человек в зеленом хирургическом халате, с усталым, серьезным лицом. Мать Грейнджер оторвалась от Люциуса. Врач начал говорить. Технические термины смешивались с простыми, ужасными словами. «…стабилизировали… тяжело…» А потом прозвучало: — Во время операции… была остановка сердца. Нам потребовалось время, чтобы вернуть ее. Довольно долгое. Он сделал паузу, и эта пауза была хуже всего. — Физически мы сделали все возможное. Но из-за длительной гипоксии… если она придет в себя, последствия могут быть. Пока сказать невозможно. Нужно ждать. «Если она придет в себя». «Последствия». Слова повисли в воздухе, острые и бесформенные. Мать Грейнджер снова тихо застонала. Люциус что-то говорил врачу, его голос был далеким гулом. А я сидел на полу, прижавшись к стене, и смотрел на закрытую дверь операционной. Внутри была она. Та, которая сводила меня с ума. Та, которая кричала, что я не имею права. Та, которая шептала, что ей страшно. Та, чьи глаза за секунду до того, как нас застали, смотрели на меня без ненависти. И теперь… «если». И «последствия». Пустота внутри начала заполняться чем-то новым. Чем-то черным, тяжелым и абсолютно беспощадным. Это был страх. Время растянулось в какую-то резиновую, болезненную бесконечность. Потом нам наконец разрешили подойти. Не зайти — никогда в жизни я так не хотел и одновременно не боялся переступить какой-то порог. Только подойти к этой двери со стеклом. Я подошел и замер. Все внутри — сердце, легкие, желудок — сжалось в один ледяной, каменный ком. Она лежала там. Та, что могла одним взглядом разжечь во мне ад. Та, чьи крики сводили с ума, а стоны заставляли забыть обо всем на свете. Теперь она была просто… куклой. Бледной, хрупкой, затерянной среди белых простыней и черных проводов. Трубка во рту. Мониторы, мерцающие зелеными цифрами, которые что-то означали, но для меня были просто иероглифами ужаса. Аппарат дышал за нее — мерный, бездушный звук, который резал слух. Рядом тихо, надрывно всхлипывала ее мать. Отец стоял рядом, его рука лежала на ее плече. Я видел, как напряжены его пальцы. Он смотрел внутрь, и на его лице, под маской холодной собранности, читалось что-то тяжелое. Не любовь, нет. Ответственность. Провал. Беспорядок, который нельзя было исправить деньгами или влиянием. Но я не мог смотреть на них. Только на нее. В голове всплывали картины. Как она сжимала кулаки, когда я дразнил ее. Как ее глаза сужались от злости. Как они темнели от желания, когда мои пальцы касались ее кожи. Как она шептала: «Мне страшно». А теперь — ничего. Пустота за стеклом. В горле встал ком, горячий и колючий. Глаза заволокло влажной пеленой. Я не стал бороться. Не было сил. Не было смысла. Я сделал шаг к стеклу. Поднял руку и прижал ладонь к холодной, гладкой поверхности, прямо напротив ее щеки. А потом наклонился и прикоснулся губами к стеклу. Холод обжег. По щекам потекло что-то теплое и соленое. Слезы. Я их не чувствовал, пока они не достигли губ, смешиваясь с холодом пластика. Это был не поцелуй. Это была мольба. Отчаяние. Признание во всем, в чем я боялся признаться даже в тишине собственных мыслей. Вернись. Будь прежней. Будь живой. Будь со мной, даже если это значит снова ненавидеть меня. Я простоял так, может, секунду, может, минуту. Потом оторвался. Резко. Больше не мог. Я развернулся и пошел. Не видел, куда. Не слышал, что происходит вокруг. Просто шел, ускоряя шаг, потом почти бежал по этим белым, бесконечным, удушающим коридорам. Мне нужно было бежать.

***

Я не помнил дорогу. Помнил только стук дождя по асфальту, холодные струи, стекавшие по лицу и шее, смешивавшиеся с чем-то соленым, что не переставало течь из глаз. Ноги двигались сами, тянули меня прочь от больницы, от этого запаха смерти и белых стен. Они привели меня к массивным воротам особняка Ноттов. Я, должно быть, выглядел как призрак — мокрый, бледный, с пустым взглядом. Дверь открылась почти сразу, будто Тео ждал кого-то или почуял беду. Он стоял в проеме, в дорогих домашних брюках и простой футболке, и его обычно насмешливый взгляд стал острым и настороженным. — Драко? Что случилось? Его голос, такой знакомый и спокойный, стал той последней каплей, что прорвала плотину внутри. Что-то в груди оборвалось с тихим, внутренним хрустом. Вся ледяная скорлупа, вся маска рассыпалась в прах. Я не сказал ни слова. Я просто шагнул вперед и упал в его объятия, как подкошенный. Мое тело затряслось в немых, а потом и в громких, надрывных рыданиях. Я вцепился в его футболку, уткнувшись лицом ему в плечо, и слова полились наружу — обрывочные, бессвязные, полные ужаса. — Она… Грейнджер… машина… — я задыхался. — Она лежит там… с трубками… она не дышит сама… они сказали… сердце остановилось… могут быть последствия… если очнется… Если… Тео замер на секунду, а потом его руки обхватили меня крепче. Он не оттолкнул. Не засмеялся. Не сказал ничего язвительного. — Тише, — произнес он тихо, почти по-отцовски, и одна его рука начала медленно гладить мне по спине сквозь мокрую ткань рубашки. — Тихо, Драко. Дыши. Но я не мог дышать. Казалось, что-то внутри меня умерло. Не просто испугалось или сжалось от боли. А именно умерло. Та часть, что злилась на нее, что играла с ней, что считала ее своей собственностью и игрушкой… она сгорела в один момент, оставив после себя только ледяной пепел и эту всепоглощающую, животную боль от возможной потери. Потери того, что я даже не осмеливался назвать своим, но без чего мир теперь казался пустым и бессмысленным. Я плакал, как ребенок, в объятиях своего единственного друга, и Тео молча держал меня под дождем на пороге своего дома, пока из меня не вытекли все слезы, оставив только пустоту и холод, которые были страшнее любой боли.