Часть 28

Я открыл глаза. Знакомый потолок моей комнаты, белый и высокий, встретил меня тем же безразличием, что и каждое утро последние три недели. Три недели. Двадцать один день. Каждый — как новая ступенька в ад. Она так и не очнулась. Никто не говорил слова «кома», но по их взглядам, по тихим разговорам врачей за стеклом, я все понимал. Мой день теперь делился на две части: та, что здесь, в этом пустом доме или на учебе, и та, что в больнице. Я приходил, садился на стул у стекла, меня уже пускали внутрь палаты, но только если я сидел тихо, и просто смотрел на нее. Иногда брал ее руку — холодную, безжизненную — и держал, пока медсестра не просила меня не мешать процедурам. Я перестал нормально есть. Еда казалась песком. Сон приходил урывками, и в нем я снова видел ее — то смеющейся, то злой, то лежащей под колесами с ослепительным светом фар. Я похудел, глаза ввалились, но мне было плевать. Весь мир сузился до этой палаты и ее тихого, мерного дыхания под гудением аппаратов. В доме царил другой ад. Отец и мать Грейнджер. Их брак, и так державшийся на каком-то зыбком договоре, теперь трещал по швам. Каждый день — ссоры. Громкие, полные взаимных обвинений. Она кричала, что это его вина, что его холодность и давление довели Гермиону. Он холодно парировал, что это ее неспособность контролировать дочь привела к трагедии. Иногда мне казалось, что их крики — единственное, что оживляет этот мертвый дом. И я с ужасной ясностью понимал: это ненадолго. Скоро одна из этих ссор станет последней. Я с трудом поднялся с кровати, провел ладонями по лицу, пытаясь стереть с себя следы беспокойного сна. И в этот момент раздался стук в дверь. Не громкий, но настойчивый. Я открыл. На пороге стояла она. Джин Грейнджер. Ее лицо было бледным и опухшим от слез, глаза красными. Она посмотрела на меня, на мою, наверное, не менее жалкую внешность, и просто спросила: — Ты поедешь со мной? В больницу? Ее голос дрожал. Она не говорила «дочь», «Гермиона». Просто «в больницу». Как будто это было теперь нашим общим, единственно важным делом. Как будто мы были двумя союзниками в этой бесконечной осаде, забывшими, что еще недавно были по разные стороны баррикад. Я не раздумывал ни секунды. Просто кивнул. Утвердительно, резко. — Да. Сейчас буду готов. Воздух в палате был стерильным и тихим, нарушаемым лишь равномерным гудением аппаратов. Я сидел на своем обычном стуле у кровати, держа ее руку в своей. Ее пальцы были холодными. Я пытался согреть их, теребя их своими большими пальцами. Напротив, на другом стуле, сидела Джин. Она смотрела на дочь не отрываясь, и лицо ее было искажено мукой. — Я верю, — вдруг тихо произнесла она, и ее голос прозвучал хрипло в тишине. — Я верю, что она проснется. И все будет хорошо. Я кивнул. — Она сильнее всех нас, — пробормотал я. В этом не было сомнений. Она всегда была сильнее. Показатели на мониторах были стабильными. Врач, заходивший полчаса назад, развел руками: «Физически стабильна. Теперь только ждать, когда мозг решит вернуться к работе». Эти слова одновременно давали надежду и были пыткой. Ожидание. Джин вздохнула, глубоко, и перевела взгляд на меня. В ее глазах не было ненависти. Была усталость и горечь. — Я против вашей связи, — сказала она прямо. — Я не верю тебе, Драко. Слова ударили, как нож под ребро. — Почему? — спросил я, и мой голос прозвучал тише, чем я хотел. Она пожала плечами, снова глядя на дочь. — Ты… похож на него. На своего отца. — Она имела в виду Люциуса. — Он умеет увлекаться. Умеет хотеть. Но это редко длится долго. Всегда есть что-то новое, более подходящее, более… выгодное. А ты… ты его сын. И я вижу в тебе тот же холодный расчет. Ту же… способность причинять боль, не задумываясь о последствиях. Это была правда. Отчасти. О Люциусе. Обо мне… я не знал. Я никогда никого раньше так не хотел. Но как я мог это доказать? Слова ничего не значили. Мой рот открылся, чтобы что-то сказать — оправдаться, — но в этот момент дверь в палату с грохотом распахнулась, ударившись об ограничитель. Я резко обернулся. В дверном проеме стоял мужчина. Высокий, статный, с густыми кудрявыми черными волосами, которые были слегка растрепаны, как будто он бежал сюда. На его лице бушевала буря — ярость, страх, неверие. Его темные глаза метались по комнате и остановились на Джин. Джин вскочила со стула, ее лицо побелело. — Что… что ты здесь делаешь? — выдохнула она, и в ее голосе был неподдельный ужас. Мужчина шагнул внутрь, его взгляд скользнул по лежащей Гермионе, по трубкам, и его лицо исказилось от боли. Затем он снова уставился на Джин. — Что, черт возьми, ты сделала с нашей дочерью, Джин? Мужчина вошел в палату, словно меня здесь не существовало. Его присутствие заполнило собой все пространство — он был высоким, широкоплечим, с грозной осанкой человека, привыкшего к силе. Темные, густые кудри падали ему на лоб, а из-под рукавов простой темной куртки выглядывали синие переплетения татуировок. Все в нем кричало о чем-то грубом, уличном, чуждом стерильности этой больницы и уж тем более — безупречному миру Малфоев. — Я оставил ее с тобой! — его голос, низкий и хриплый от ярости, громыхнул в тишине, заставив меня вздрогнуть. — Ты клялась, что с ней всё будет хорошо! Какого хрена, Джин?! Мама Гермионы побледнела еще сильнее, отступив на шаг. — Это был несчастный случай, Дерек! — выкрикнула она, и в ее голосе слышались и страх, и защита. — Она выбежала на дорогу! Я пыталась ее остановить! Дерек. Так его звали. Отец. У Гермионы был отец. Она никогда не упоминала его. Ни слова. Они продолжали кричать, их голоса, полные старой боли и новых обвинений, оскверняли священную для меня тишину этой палаты. Я больше не мог терпеть. Я встал, заслонив собой кровать. — Вам следует быть потише, — сказал я, и мой голос прозвучал жестко, но ровно. — Здесь лежит пациент. Дерек медленно, очень медленно повернул ко мне голову. Его темные глаза, полные такой чистой, неразбавленной ненависти, что у меня по спине пробежал холодок, впились в меня. Он оценил меня с ног до головы — мою дорогую, но помятую одежду, мою бледность — и его губы скривились в презрительной усмешке. — А ты кто такой? — он процедил слова сквозь зубы. — Не лезь не в свое дело. Тут семейное дело, мальчик. Семейное. Это слово обожгло, как раскаленное железо. Всю мою боль, все мои бессонные ночи, все те часы, что я провел здесь, держа ее руку, оно сводило к какому-то постороннему вмешательству. — Гермиона — моя семья, — вырвалось у меня прежде, чем я успел подумать. Голос сорвался, выдавая ту бурю, что бушевала внутри. — Больше, чем ваша, раз вы явились только сейчас. Дерек замер. Его взгляд стал еще опаснее. Он перевел его с меня на Джин, и в его глазах что-то щелкнуло — понимание, смешанное с еще большим отвращением. — Ты думал, я всю жизнь буду ждать тебя, пока ты в тюрьме? — бросила Джин саркастично, ее страх, казалось, сменился желанием уколоть. — Хотелось бы, — прошипел Дерек, и в его голосе была та же горечь, что и в ее. — Хотелось бы, чтобы ты подождала. А не прыгнула в первую же богатую постель. Они снова начали кричать, их перепалка набирала обороты, становясь все громче, все ядовитее. Казалось, они забыли, где находятся. И тогда, сквозь этот грохот, словно тихий луч света пробился звук. Слабый. Хриплый. Еле слышный. Но абсолютно узнаваемый. — Ма… ма… Все сразу стихло. Как будто кто-то выключил звук. Голова Дерека резко повернулась к кровати. Джин замерла с полуоткрытым ртом. А я… я просто смотрел. Смотрел на ее губы, которые едва заметно шевельнулись. И мир, который три недели был черно-белым и беззвучным, взорвался внутри меня ослепительной, оглушительной надеждой. Я рванулся к кровати, опередив даже Джин. Мое тело действовало на автомате, пока разум отчаянно пытался осмыслить этот хриплый, чудесный звук. Джин, всхлипывая, уже звонила в сестринский пост, крича в трубку, что дочь приходит в себя. Она схватила свободную руку Гермионы, ту, что я не держал, и прижала ее к своей щеке. — Мама тут, дорогая, мама рядом, все хорошо… Гермиона медленно, очень медленно открыла глаза. Они были стеклянными, мутными от лекарств и долгого забытья. Она смотрела в потолок, потом перевела взгляд на мать. В ее глазах была глубокая, животная растерянность. Как будто она пыталась вспомнить, как вообще работает мир. А потом ее взгляд скользнул дальше и наткнулся на Дерека. Он тоже подошел вплотную, его грозная осанка куда-то испарилась, плечи опустились. На его обычно жестком лице читалась такая боль и облегчение, что мне стало не по себе. — Пап? — прошептала она, и ее голос был похож на скрип ржавой двери. — Это… ты? Дерек наклонился, и его голос, который минуту назад гремел яростью, стал низким, хриплым, но невероятно мягким. — Конечно, я, принцесса. Ради тебя я и из ада выберусь. Не то что из какой-то тюрьмы. Гермиона поморгала, пытаясь собраться с мыслями. — Что… что случилось? Где я? — Ты попала в аварию, милая, — быстро сказала Джин, гладя ее по руке. — Но все позади. Все будет хорошо, ты просто должна поправляться. Гермиона кивнула, медленно, будто даже это движение давалось с трудом. Потом ее взгляд, все еще мутный, блуждающий, нашел меня. Она смотрела на меня несколько секунд, и я видел, как в глубине ее глаз идет борьба — память пробивается сквозь туман лекарств и травмы. И тогда её взгляд, всё ещё мутный и непонимающий, медленно пополз ко мне. Остановился на моём лице. В её глазах не было ни злости, ни страха, было лишь полное, абсолютное замешательство. Как будто она видела меня впервые. Её губы снова шевельнулись. Она с трудом сглотнула, и голос прозвучал чуть громче. — Малфой… А ты… что тут делаешь? Внутри что-то оборвалось. Не с треском, а с тихим, пугающим щелчком. Весь воздух вырвался из легких. Вся та боль, страх, надежда, бессонные ночи у её постели — всё это вдруг оказалось подвешенным в пустоте. Она смотрела на меня глазами незнакомки. И в этом взгляде не было нас. Не было нашей войны, нашего безумия, нашего «серьезно». Я открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли. Я просто стоял и смотрел на неё, чувствуя, как мир, который только что обрёл краски и звук, снова начинает медленно, неумолимо чернеть по краям. Она проснулась. Но, кажется, не совсем. Или совсем не той, что была раньше.