Часть 29

Я сидела в больничной кровати, прислонившись к жестким подушкам, и смотрела, как мой мир, который я не помнила, рушится прямо передо мной. Неделя. Целая неделя с тех пор, как я открыла глаза в этой стерильной, пахнущей лекарствами комнате. Неделя тестов, вопросов, озадаченных взглядов врачей. Они говорили, что физически я восстанавливаюсь. Сломанные кости срастаются, внутренние повреждения заживают. Но их лица становились серьезными, когда речь заходила о моей голове. «Ретроградная амнезия», «возможные пробелы», «мозг защищается, блокируя травматичные воспоминания». От их слов не становилось легче. От этого становилось страшно. Последнее, что я помнила четко — это наша старая кухня. Солнечный свет на столе, чашка чая в моих руках, мама что-то рассказывает, улыбается. Пахнет печеньем. Дом. Наш настоящий дом. Потом — резкая, непроницаемая стена. Ничего. Провал. А дальше — я здесь. И говорят, что мы жили в особняке Малфоев. И я жила вместе с Малфоем… Это звучало как сюжет из плохого романа. Катастрофа. Я не могла в это поверить. Не хотела верить. Папа стоял, сжав кулаки, и его мощная фигура казалась еще больше от ярости. — Я оставил её с тобой! Ты должна была беречь её! А не тащить в этот… этот зверинец к этим вырожденцам! — Я её берегла! — закричала мама в ответ, её лицо было красным от злости, но её глаза горели огнем. — Это был несчастный случай, Дерек! Она выбежала! Я не успела! Сколько я могу тебе повторять? — Не успела? А успела перебраться к этому ублюдку? Успела устроить нашу дочь в эту игру в счастливую семью? — Не смей так говорить! Ты не знаешь… — Я знаю, что вижу! Я вижу её здесь, в больнице, потому что ты приняла идиотское решение! Их голоса нарастали, сплетаясь в оглушительный гул обвинений и боли. Каждое слово било по мне, как физический удар. Они не видели меня. Они видели только свою старую войну, свою вину, свой провал. А я сидела посреди этого, чувствуя себя призраком в собственной жизни. Чужим телом в чужой драме. Папа оборвал маму, переведя дух: — Я забираю её. Как только врачи разрешат. В Штаты. Там лучшие специалисты. Там она сможет оправиться по-настоящему, вдали от всего этого кошмара. — Нет! — мама почти вскрикнула. — Ты не можешь просто так… — Могу! Я её отец! Терпение, тонкая ниточка, что держала меня всю эту неделю, оборвалась. Острая, белая вспышка гнева прожгла туман в моей голове. Мой собственный голос, хриплый от неиспользования, вырвался наружу, перекрыв их: — Хватит! Они оба замолчали, резко обернувшись ко мне, с одинаковыми выражениями шока на лицах. Я с трудом перевела дух, чувствуя, как дрожат мои руки, сжимающие простыню. — Хватит, — повторила я тише, но так же твердо. Я посмотрела на отца, потом на мать. — Я не вещь, которую можно делить или перевозить через океан, потому что вы так решили. Я здесь. И я сама решу, где мне жить. И с кем. Когда придет время. А сейчас… — мой голос дрогнул, — …сейчас мне нужно, чтобы вы прекратили это. Просто… прекратили. Я откинулась на подушки, закрыв глаза, чувствуя, как адреналин отступает, оставляя после себя только леденящую усталость и пугающее осознание: какой бы ни была моя жизнь до аварии, теперь мне предстояло строить её заново.

***

Я проснулась не от звука, а от ощущения. Чьи-то пальцы мягко, почти робко, гладили мою руку, лежавшую поверх одеяла. Мысль ударила мгновенно, инстинктивно, прежде чем я успела открыть глаза: Малфой. Почему его лицо, его холодные глаза всплыли в памяти первыми в связи с этим прикосновением. Но почти сразу же я поняла ошибку. Эта рука была слишком мягкой. Тонкой. Нежной. Я открыла глаза. Передо мной, склонившись, сидела Пэнси. Её голубые глаза были полны беспокойства и такой искренней радости, что у меня в груди что-то ёкнуло. Она сжала мою руку чуть сильнее. — Ты как? — спросила она, и её голос прозвучал тихо, как будто она боялась меня спугнуть. Я попыталась улыбнуться, но получилось что-то кривое и слабое. — Не знаю, Пэнс, честно. Сама не знаю. И это была правда. Но вид её знакомого лица, её нормальной, не истеричной заботы, был глотком свежего воздуха после недели больничного ада и родительских скандалов. Мне её ужасно не хватало. — Мне только сегодня сказали, что ты очнулась, — прошептала Пэнси, её пальцы всё так же перебирали мои. — Но пока ты была… там… я приходила. Говорила с тобой. Надеялась, что ты слышишь. От этих слов стало тепло и одновременно неловко. Я кивнула. — Всё нормально. Я… я рада, что ты здесь. А как ты? Пэнси махнула рукой, и на её лице мелькнула тень чего-то сложного — может, печали, может, смущения. — Мои новости не так важны. Главное — ты. Ты действительно… ничего не помнишь? — она посмотрела на меня пристально, и в её взгляде было что-то, чего я не могла понять. Надежда? Опасение? — Нет, — выдохнула я, и моё сердце сжалось от привычного теперь страха перед этой пустотой. — Ничего. Последнее — это чай с мамой на старой кухне. На лице Пэнси промелькнула странная, быстро сглаженная эмоция. Что-то вроде разочарования. Или облегчения? Она быстро улыбнулась, но улыбка не дошла до глаз. — Ну… может, это и к лучшему. Иногда память — не самый приятный подарок. Мне стало не по себе от её тона. Я потянулась и схватила её за руку. — Пэнси, умоляю. Расскажи мне что-нибудь. Что угодно. Про школу, про сплетни, про что угодно. Мне нужно отвлечься от этого… — я махнула свободной рукой, указывая на стерильные стены, — …безумия. Пэнси посмотрела на меня, и вдруг её лицо озарила настоящая, лукавая улыбка. — Ну, если о безумии… — начала она, и в её глазах заблестели знакомые искорки. — Ты пропустила столько всего! Во-первых, Тео Нотт, представляешь, на прошлой неделе… И она понеслась. Быстро, эмоционально, с жестами, она начала засыпать меня водопадом последних новостей: кто с кем поругался, кто начал встречаться, какие дурацкие слухи ходили по школе, как провалил тест весь их поток. Она рассказывала про смешной случай на уроке физкультуры, про новую пассию Блейза Забини, при этом её нос сморщился, про то, как Тори устроила истерику из-за сломанного ногтя. Сначала я просто слушала, пытаясь уловить нить, но потом её энергия, её привычная, драматичная манера рассказывать стали заразительны. Я поймала себя на том, что улыбаюсь. А потом рассмеялась — тихим, хриплым от неиспользования смешком, когда она с возмущением описала, как директор застал парочку в кабинете химии. — Нет! — выдавила я сквозь смех. — В самом деле? — Клянусь! — заверила Пэнси, сияя. — Это был эпичный скандал! Мы смеялись, и на несколько минут больница, амнезия, ссорящиеся родители и призрак Малфоя отступили. Была только я и моя подруга, болтающая о глупостях, как будто ничего не произошло. Смех постепенно стих, оставив после себя приятную, теплую усталость. Но тот странный проблеск в глазах Пэнси, когда речь зашла о моей памяти, не давал покоя. Она что-то скрывала. Что-то, что знала, а я — нет. И это «что-то» висело между нами невидимой, но ощутимой преградой. Я взяла её руку чтобы привлечь внимание. — Пэнси, — начала я осторожно. — То, что я не помню… там было что-то… важное? Что-то, о чём ты не хочешь говорить? Она отвела взгляд, её пальцы заерзали на моей ладони. — Я… я не уверена, что могу, Герми. Я читала, что таким… как ты, — она жестом обозначила моё состояние, — иногда нельзя резко вспоминать. Это может быть травмирующим. Надо, чтобы память вернулась сама. Её забота тронула, но и разозлила. Я не была хрустальной вазой. — Со мной всё будет в порядке, — сказала я твёрже. — Я просто хочу знать. Хочу хоть какие-то ориентиры в этом… тумане. Пожалуйста. Пэнси вздохнула. — Ладно. Но только факты. Без оценок. — Она сделала паузу. — Ну, например… ты и Блейз Забини. Вы… общались. Не так, чтобы серьёзно, но… — она покраснела. — Однажды он сильно тебя унизил при всех. И ты… ты ударила его по лицу. Прямо в спортзале. — Что? Мысль о том, что я могла поднять руку на кого-то, особенно на такого, как Забини (образ высокомерного, спортивного парня всплывал смутно), казалась нереальной. Но в глубине души что-то ёкнуло — не память, а скорее… удовлетворение? Я кивнула, давая ей продолжать. — И вы много… тусовались. На вечеринках. Вместе. Не как пара, но… — она замолчала, понимая, что говорит слишком много. Это была новая информация. Я и вечеринки? Я, которая в своих чётких воспоминаниях была больше книжным червём? Мир до аварии явно был сложнее. И тогда, почти неосознанно, вопрос сорвался с губ. Вопрос, который вертелся у меня в голове с того момента, как я открыла глаза и увидела его над собой. — А… а Малфой? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал максимально нейтрально. — Драко. Что… что было с ним? — С Малфоем? — она произнесла это имя так, будто пробовала его на вкус. — Ничего особенного. Вы… ну, вы друг друга недолюбливали. Сильно. Вечно, как кошка с собакой. Но… Ничего более. Она пожала плечами. Её слова казались правдой. Но они не сочетались с тем, что я чувствовала. С тем напряжением, что висело в воздухе в палате в день моего пробуждения, когда наши взгляды встретились. С тем, как его глаза, полные какого-то невыразимого ужаса и надежды, впились в меня. «Ничего более». — Понятно, — сказала я тихо. — Просто… он был тут, когда я очнулась. Показалось странным. — Наверное, из чувства семейного долга, — предположила Пэнси. — В конце концов, вы же теперь… сводные. Да. Сводные. Это слово звучало так же нелепо и чуждо, как и всё остальное. Я отпустила её руку и откинулась на подушки, чувствуя, как усталость накатывает с новой силой. Пэнси принесла кусочек моего прошлого, но он только запутал всё ещё больше. И создал новые дыры. Дыры, в центре которых, судя по всему, стоял Драко Малфой.

***

Я сидела у окна в палате, одетая в джинсы и свитер, привезенные мамой. Солнечный свет проникал сквозь стекло, но не приносил тепла. Сегодня меня должны выписать. Это слово звучало как приговор. Куда? У меня больше не было дома. Тот, из воспоминаний с чаем на кухне, был продан. А дом Малфоев… я не хотела туда. Нет, это было сильнее. Я боялась. Боялась этого огромного, холодного особняка, боялась ледяного взгляда Люциуса, боялась… его. Драко. Мысли о нём вызывали странную тревогу, смесь страха и какого-то смутного, необъяснимого ожидания. Пэнси сказала «ничего более», но моё нутро кричало, что это ложь. А идти навстречу чему-то, чего ты не помнишь, но инстинктивно боишься — было хуже любого кошмара. Дверь палаты тихо открылась. Я обернулась, ожидая увидеть медсестру с бумагами, но на пороге стоял папа. В его огромных руках, нелепо и трогательно, был большой, яркий букет полевых цветов — ромашки, васильки, что-то ещё. Он выглядел немного растерянным, как мальчишка, попавший не в свою тарелку. — Привет, принцесса, — сказал он, и его голос, обычно такой громкий и грубоватый, сейчас звучал непривычно мягко. — Я… я в первый раз так спешил, что забыл обо всём на свете. Даже о цветах. Я знаю, что ты не любишь все эти розы, поэтому купил тебе твои любимые… Он протянул букет. Я взяла его, и тонкий, свежий аромат наполнил палату. Мне вдруг дико захотелось заплакать. Я скучала по нему. По этому чувству… простой, необъяснимой защищённости, которое исходило от него. И была рада, что он здесь. Он придвинул стул и сел рядом, неловко положив свои большие ладони на колени. — Слушай, Герми… — начал он осторожно, подбирая слова. — Я знаю, что всё сейчас чертовски сложно. Но я хочу тебе предложить кое-что. Просто… как вариант. Он посмотрел на меня, и в его темных глазах не было давления, только забота и та самая нежность, что появлялась, когда он говорил со мной. — Поехала бы со мной? В Штаты. На время. Пока всё тут… устаканится. Там солнце, нормальные врачи, которые помогут тебе прийти в себя. Ты сможешь отдохнуть от всего этого… Моё сердце забилось быстрее. Уехать. Убежать. Это было так заманчиво. — А что… мама? — тихо спросила я. — Она согласится? Лицо отца на мгновение стало суровым, но он быстро взял себя в руки. — Это не важно, Гермиона. Главное — чего хочешь ты. Ты не обязана выбирать между нами. Это мы, взрослые, всё испортили. А у тебя должна быть возможность просто… быть. И решать, что для тебя лучше. Его слова были такими простыми и такими правильными. Учеба? Друзья? Пэнси? Всё это казалось таким далёким и неважным по сравнению с всепоглощающим желанием сбежать от этой чужой, пугающей реальности, в которую я проснулась. — Я… я не знаю, как лучше, — призналась я, сжимая стебли цветов. — У меня тут школа… Пэнси… Но даже произнося это, я понимала, что это лишь отговорки. Желание уехать, начать всё с чистого лица, без призраков прошлого, которое я не помнила, было сильнее. Гораздо сильнее. Он наклонился ближе, его голос стал ещё тише, почти шёпотом. — Послушай. Если тебе там не понравится, если захочешь вернуться — в любой момент. Один звонок, и на первом самолёте обратно. Это не навсегда. Это просто… перерыв. Чтобы ты могла прийти в себя и решить, что делать дальше. Без давления. Перерыв. Чтобы решить. Эти слова стали последней каплей. — Хорошо, — выдохнула я. — Давай попробуем.

***

Дорога в аэропорт казалась бесконечной. Я сидела на заднем сиденье огромного, дорогого внедорожника, который отец, видимо, арендовал на время своего пребывания. С одной стороны — он, массивный и молчаливый, сжимавший руль так, что костяшки белели. С другой — мама. Она смотрела в окно, её лицо было каменной маской, но по тому, как она сжимала сумочку, и по влажному блеску в её глазах, я понимала — внутри бушует буря. Прошлая неделя была адом. Когда я объявила о своём решении, все взорвалось. Мама рыдала, умоляла не уезжать. Отец наоборот молчал, но его молчание было весомее любых криков. А потом в спор вступил Люциус. Он поставил маме ультиматум: либо она отговаривает меня и мы остаёмся «нормальной семьёй», либо она поддерживает мой «побег», и тогда их отношениям конец. Он говорил не о чувствах, а о репутации, об обязательствах, о «недопустимом примере». Слышать, как мою жизнь сводят к обсуждению «примера», было невыносимо. Мама сломалась. Она выбрала свою дочь и теперь мы все вместе ехали в США, не зная, что будет дальше. А Драко… Он словно растворился. Я видела его мельком в коридорах дома, когда собирала вещи. Он никогда не смотрел на меня прямо. Его взгляд скользил мимо, холодный и отстранённый. Он не подошёл ни разу. Ни слова. Ни упрёка, ни пожелания удачи. Ничего. Пэнси, наверное, была права. Для него моё присутствие было обузой. Машина плавно остановилась у отдельного ангара. Перед нами стоял небольшой, но явно дорогой частный самолёт. Трап был уже опущен. Отец вышел, помог маме, потом обернулся ко мне. Я вышла на бетон, холодный ветер аэродрома обдул лицо. Я обняла маму, чувствуя, как она дрожит. — Спасибо, — прошептала я ей в ухо. — За всё. Она обняла меня в ответ, крепко-крепко, и я почувствовала, как по её щеке скатывается слеза. — Одну бы я тебя никуда не отпустила… Я кивнула, взяла свою небольшую сумку и повернулась к трапу. Отец уже поднимался, жестом показывая нам следовать за ним. Я сделала шаг, чувствуя, как подошва кроссовка встречает металлическую решётку. Сердце заколотилось так быстро, что казалось оно вот вот выскочит из груди. И в этот момент я услышала крик. — ГЕРМИОНА! Я обернулась так резко, что чуть не потеряла равновесие. По бетонной полосе ко мне бежал Драко