Часть 30

Мой пульс выбивал в висках дробь безумия. Ноги неслись по бетону почти сами, я не чувствовал усталости, не слышал окриков охранников сбоку, не замечал недоуменных взглядов пассажиров, сгрудившихся у входа в обычный терминал. Я знал этот путь. Этот проклятый частный сектор. Сколько раз мы с отцом отсюда улетали — в бизнес-поездки, на отдых. Дорога к самолётам для избранных. А сейчас по ней бежал я, чтобы остановить её. Все эти недели в голове был хаос. Сначала — леденящий страх, когда она лежала за стеклом. Потом — острая, рвущая боль, когда она открыла глаза и посмотрела на меня как на чужого. Потом — чёрные, ядовитые мысли: а что, если она притворяется? Что если эта амнезия — её способ навсегда вычеркнуть меня, вычеркнуть всё, что было между нами, без объяснений, без прощаний? Она не помнила. Не помнила наших схваток, наших поцелуев, наших шёпотов в темноте, той порочной, всепоглощающей связи, что сжигала нас обоих. Для неё я был никто. Назойливая помеха. И когда она появилась в доме — бледная, хрупкая, с этим пустым взглядом, — я не мог смотреть на неё. Не мог подойти. Что я мог сказать? «Привет, я парень, который тебя ненавидел и желал сильнее всего на свете, и ты, кажется, тоже, но теперь ты об этом забыла»? Это было бы безумием. Это ранило бы её. И меня. Проще было делать вид, что её не существует. Что и «ничего более» не существовало. Но это была ложь. Она сидела у меня под кожей. В каждом нервном окончании. Её отсутствие в комнатах дома стало физической болью. А мысль о том, что она уедет, исчезнет через океан… это ощущение, будто земля уходит из-под ног, было не метафорой. Я буквально почувствовал, как мир теряет опору. И я понял. Не могу. Не могу просто так отпустить. Даже если она никогда не вспомнит. Даже если она будет смотреть на меня этими чужими глазами до конца своих дней. Я должен был попытаться. Хотя бы крикнуть ей вслед свою правду. Я вырвался из дома, запрыгнул в первую попавшуюся машину, и помчался сюда. И вот он — самолёт. Белый, символ ускользающей свободы. И она. Стоящая на трапе, уже почти ушедшая. — ГЕРМИОНА! — крик вырвался из самой глубины лёгких, сорванный, дикий. Она обернулась. Её глаза, такие знакомые и такие пустые, расширились от шока. Я подбежал, почти врезавшись в неё, едва не сбив с ног. Охранник сделал шаг вперёд, но ее отец, стоявший рядом, резким жестом остановил его. Я стоял перед ней, задыхаясь, чувствуя, как пот стекает по вискам. Она смотрела на меня, и в её взгляде не было ничего, кроме полного недоумения и… может, капли страха. — Что… что ты здесь делаешь? — её голос был тихим, сбитым с толку. Слова, которые я готовил, что-то умное, убедительное, испарились. Осталась только голая, невыносимая правда, вывернутая наизнанку страхом потерять её. — Не уезжай, — выдохнул я, и мой голос предательски дрогнул. — Пожалуйста. Не уезжай. Она молчала, её губы слегка приоткрылись. Я сделал шаг ближе, не обращая внимания на её отца, нахмурившего брови, на мать, которая сжала губы в тонкую ниточку. — Я не знаю, что тебе говорить, — слова лились сами, рваные, неотёсанные. — Я не знаю, как это объяснить. Ты ничего не помнишь. Но я… я помню всё. И я… — я сглотнул ком в горле, чувствуя, как всё внутри рвётся. Это был надрыв. Последний крик души, которой больше нечего терять. — Я люблю тебя. Чёрт возьми, я люблю тебя, Гермиона. И я не могу просто смотреть, как ты уходишь. Я сказал это. Вслух. Перед всеми. Я стоял перед ней, и каждая секунда её молчания была каплей расплавленного свинца на сердце. Воздух вырывался из моих легких прерывистыми, шумными выдохами. Я смотрел на неё, в эти карие глаза, которые когда-то пылали для меня то ненавистью, то страстью, а сейчас отражали только холодное недоумение. — Этого… не может быть, — наконец прошептала она, отступая на полшага. — Я не понимаю. — Это была наша тайна, — выдавил я, чувствуя, как сжимается горло. — Долго. Очень долго. Краем глаза я увидел, как её мать резко побледнела. Но мне было плевать. Весь мир сузился до неё. — Почему? — её голос стал твёрже, в нём появились нотки той самой, знакомой мне ярости. — Почему мы скрывали это? Даже… даже Пэнси не знала… — Мы скрывали, — повторил я тупо. — Это было… сложно. — А почему тогда ты избегал меня? — она сделала шаг вперёд теперь уже сама, и в её глазах вспыхнул настоящий огонь. — Все эти недели! Ты даже не подошёл! Не попытался… я не знаю, объяснить что-то! Ты просто… исчез! Я видел, как злость кипит в ней, и она была права. Сто раз права. Я хотел открыть рот, сказать что-то — про свой страх, про боль, про то, что вид её пустого взгляда сводил меня с ума. Про то, что я не знал, как подойти к той, которая была и не была той Гермионой. Но она не дала мне шанса. — Я не знаю, что было между нами тогда, — сказала она резко, отрезая. — И почему. Но сейчас… сейчас я не готова к этому. Ни к каким тайнам. Ни к каким… скрытым отношениям. Мне нужно уехать. Потому что я этого хочу. И мне не нужен парень, который так боится своих же чувств, что неделями не может подойти и поговорить. Который прячется. Это не серьёзно, Драко. Это… детская игра. Она развернулась, чтобы снова подняться по трапу, но что-то внутри меня, какая-то последняя, отчаянная пружина, сорвалась. Я не думал. Я просто рванулся вперёд, схватил её за руку выше локтя и резко притянул к себе. Она вскрикнула от неожиданности, её сумка упала на бетон. И я поцеловал её. Грубо. Отчаянно. Вкладывая в этот поцелуй всю свою боль, всю свою ярость, всю ту невысказанную любовь, что душила меня неделями. Я искал в её губах отклик — хоть тень памяти, хоть искру того огня, что был раньше. Но ничего. Её губы были холодными и неподвижными. Она не отталкивала меня, но и не отвечала. Она просто замерла, словно окаменев. Я оторвался, отпрянув, как от удара током. Дыхание спёрло. Я смотрел на её лицо, искал хоть что-то — шок, гнев, растерянность — но увидел только ледяное, отстранённое спокойствие. — Это ничего не меняет, Драко, — сказала она тихо, но твёрдо. Её рука выскользнула из моей хватки. — Это больше похоже на манипуляцию. Или на отчаяние. Но не на любовь. Любовь… она не убегает, когда становится страшно. И она не нападает, когда другой говорит, что уже принял решение. Она наклонилась, подняла сумку, и, не глядя больше на меня, поднялась по трапу. Её отец, бросивший на меня тяжёлый, предупреждающий взгляд, последовал за ней. Мать, всё ещё бледная, с последним взглядом, полным чего-то не то жалости, не то осуждения, тоже скрылась в салоне. Трап начали убирать. Дверь самолёта закрылась. Я остался стоять на бетоне под холодным небом, с вкусом её безответных губ на своих и с её словами, звонящими в ушах: Манипуляция. Отчаяние. Не любовь. И худшее было то, что в глубине души я боялся, что она права.