Часть 33

Я бежала назад по темным аллеям, как преступница. Сердце колотилось где-то в горле заглушая шорох листвы под босыми ногами. Щека, та самая щека, где его губы оставили невидимый, пылающий след, горела, будто меня опалили. Каждый нерв в теле звенел от этого прикосновения, от его последних слов, которые эхом бились в висках: «Я помогу тебе сбежать». Это была сладкая, опасная отрава, и я уже была ею отравлена. Я не смотрела по сторонам, почти не дышала, пока не врезалась во что-то твердое и теплое. — Ой! Гермиона! Боже, где ты была? Я тебя везде искал! Рон держал меня за плечи, его лицо, освещенное лунным светом, было искренне испуганным и растерянным. В его глазах читалась такая простая, незамысловатая забота, что у меня внутри все сжалось от стыда. — Мне… стало душно, — выпалила я, ловя ртом воздух и стараясь выровнять дыхание. Я больше не была в пиджаке незнакомца, однако его запах обволакивал меня. — Просто… нужно было подышать одной. Прости… — Не надо извиняться, — он притянул меня к себе, обнял. Его объятия были знакомыми, уютными, безопасными. Он всегда был таким милым, надежным, предсказуемым, и сейчас он говорил так искренне: — Я начал уже волноваться. Не уходи так больше, ладно? Я прижалась лицом к его груди, но вместо успокоения чувствовала лишь леденящую пустоту и жгучее предательство. Потому что мое тело, мое предательское тело, всё еще помнило силу других рук, жесткость другой груди под щекой, другую, волнующую опасность. И мне было приятно. Это было самое ужасное. В тот миг на балконе, в его объятиях под деревом, в мимолетном прикосновении губ — мне было дико, пугающе хорошо, а сейчас в объятиях Рона я чувствовала себя лгуньей. — Пойдем обратно, — тихо сказала я, выскользнув из его объятий. — Я замерзла. Зал встретил нас новым витком гула и тепла. Рон, все еще держа меня за руку, повел меня сквозь толпу туда, где стоял его отец. Мистер Уизли оживленно беседовал с высоким мужчиной. Спина у того была к нам, но даже по осанке, по безупречному покрою темно-зеленого пиджака веяло ледяным, аристократическим высокомерием. — А вот и они! — весело объявил мистер Уизли, заметив нас. — Рональд, Гермиона, идите сюда. Знакомьтесь, это мой деловой партнер, Люциус Малфой. Люциус, мой младший сын Рон и его невеста, Гермиона Грейнджер. Мужчина обернулся. Лицо, высеченное из мрамора, холодные серые глаза, тонкие, насмешливые губы. Мир вокруг меня накренился, поплыл. Я знала этого человека. Люциус Малфой смерил меня ледяным, оценивающим взглядом. А затем его взгляд скользнул чуть в сторону, за моё плечо, и в его глазах мелькнуло что-то — острое, узнающее, недовольное. Он едва заметно кивнул кому-то позади меня. И тогда, из тени колонны, куда он смотрел, вышел он. Без маски. Светлые, почти серебристые волосы, аккуратно зачесанные назад. Точеные, высокомерные черты лица, которые сейчас были бледнее обычного. Те же серые глаза, что и у отца, но в них сейчас бушевала буря. Он был в безупречном черном смокинге. В том самом, под которым сейчас, я знала, билось сердце, слышавшее мой смех. Он подошел, и Люциус, не сводя с него ледяного взгляда, произнес: — А это мой сын. Драко. Мое дыхание перехватило. Весь воздух вышел из легких. Мир сузился до точки — до его лица, до его глаз, которые сейчас смотрели на меня. — Гермиона? — произнес Драко. Его голос. Тот самый голос. Низкий, теперь лишенный всякой искусственной приглушенности, звучал отстраненно, почти высокомерно. Но я слышала его. Слышала те же интонации, что шептали мне о побеге под красным деревом. Он сделал крошечную паузу, будто собираясь с силами, чтобы сыграть свою роль до конца. — Мы… кажется, знакомы, — сказал он наконец, и в его тоне сквозила легкая, нарочитая небрежность, но его взгляд, скользнувший по мне на долю секунды, был полным отчаяния. Я стояла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Рон что-то говорил мне, мистер Уизли улыбался, Люциус Малфой смотрел на нас с сыном с ледяным, всепонимающим презрением. А я могла видеть только Драко. Я стояла, будто вкопанная. Голоса вокруг были вежливые, деловые интонации мистера Уизли, бархатистый, ядовитый голос Люциуса Малфоя, ровный, отстранённый тембр… его. Все они плыли мимо меня, как подводное течение. Я не слышала слов. Я слышала только оглушительный гул собственной крови в ушах и судорожный стук сердца, пытавшегося вырваться из груди. Рон, не чувствуя подвоха, оживился и заговорил о каких-то предстоящих сделках, о рынках, о новых проектах. Он был в своей стихии, старался произвести впечатление. Люциус отвечал с холодной, вежливой снисходительностью. А Драко… Драко просто стоял. Молчал, но его взгляд был прикован… ко мне. Он будто пытался прочесть на моём лице каждую мысль, каждую вспышку памяти, каждый стыдливый румянец. От этого взгляда мне становилось физически дурно. В животе скрутило тошнотворной волной, в висках застучало. Воздух снова стал густым и спёртым, как в самом начале вечера. Я не видела его три года. С того самого дня в аэропорту. Тогда он был другим… более угловатым, с дерзкой усмешкой и вызывающим блеском в глазах, который я тогда приняла за наглость. Теперь же… теперь он возмужал. Черты лица заострились, стали твёрже, высокомерие отточилось до холодной, почти болезненной элегантности. В нём не осталось и тени того юношеского задора. Была только эта сдержанная, опасная сила и глубокая усталость в уголках глаз. Тех самых глаз, что смотрели на меня сейчас без маски, обнажая всё. И я вспомнила. Не могла не вспомнить. Тот поцелуй. Не сегодняшний, мимолётный, в щёку, а тот, давний, в губы. Он тогда держал меня за лицо, и в его поцелуе была вся ярость, вся боль и всё отчаянное «не уезжай», которое он так и не сказал вслух. А я… я вырвалась. Сказала, что это ошибка. Я села на самолёт, и долгое время после этого не могла отделаться от грызущей мысли, что поступила неправильно, что отдала что-то, чего уже не вернуть. Но время шло. Боль притупилась. Его образ поблёк, затерялся среди новых лиц, новых забот. Потом появился Рон. Надёжный, предсказуемый, одобренный семьёй Рон. И всё стало… хорошо. Удобно. Спокойно. Я почти убедила себя, что так и надо, что те чувства были всего лишь вспышкой юношеского безумия. А теперь он стоял тут. Всего в двух шагах, и каждое его дыхание, каждый взгляд разрывали тот аккуратный, выстроенный за три года покой на клочья. Все «хорошо» рассыпалось в прах, обнажая под собой пустоту и жгучую, неутолённую тоску. Внезапно оркестр заиграл вальс. Мягкие, струящиеся аккорды наполнили зал. Организатор, сияя, пригласил всех на танцпол. — Простите, джентльмены, — оживился Рон, с облегчением прерывая деловой разговор. Он повернулся ко мне, протянул руку с той самой доброй, открытой улыбкой, которая когда-то меня успокаивала. — Гермиона, потанцуем? Я автоматически положила свою руку на его ладонь, позволила ему увести себя в кружащуюся толпу. Моё тело помнило шаги, поза была безупречной, улыбка застыла на губах. Рон говорил что-то, шутил, его рука уверенно лежала на моей талии. Но я не слышала его. Я смотрела поверх его плеча. И каждый раз, когда мы делали оборот, мой взгляд неизбежно находил его. Драко стоял у края сцены, прислонившись к колонне, со стаканом в руке. Каждый кирпичик той «правильной» жизни, каждый довод разума, каждое «должна» и «так лучше», всё это трескалось и осыпалось в такт вальсу. Я кружилась в объятиях своего жениха, а чувствовала себя так, будто падаю в пропасть, и на дне этой пропасти, с холодными глазами ждал он. Вальс закончился на тихом, затяжном аккорде, и я почувствовала, как рука Рона на моей талии ослабляет хватку. Мир, который сузился до взгляда Драко, снова расширился, наполнившись аплодисментами, смехом, звоном бокалов. Мы вернулись к краю паркета, туда, где стояли Уизли и Малфои. И тут, как спасательный круг, появилась Джинни. Её рыжие волосы сияли, как медь, а улыбка была такой искренней и знакомой, что я инстинктивно потянулась к ней, будто к чему-то настоящему в этом кошмаре из притворства. — Гермиона! Наконец-то! — она обняла меня легко, по-дружески. — Ты как? Выглядишь… задумчивой. — Всё в порядке, — автоматически солгала я, цепляясь за её присутствие. — Просто долгий вечер. Музыка сменилась. Зазвучал другой танец, более медленный, томный, и я увидела, как взгляд Джинни скользнул мимо меня и устремился к Драко. В её глазах было ожидание, легкий, почти незаметный вызов. Она ждала, что он подойдёт, как подошёл бы любой воспитанный кавалер к дочери партнёра. Но Драко не двигался. Он стоял, отстранённо наблюдая за толпой, будто всё происходящее жалкий спектакль, недостойный его внимания. Он игнорировал её. Игнорировал всех, и странная, противоречивая волна накатила на меня: одновременно ледяная тошнота от его высокомерия и… тёплое, стыдное облегчение. Потому что он не смотрел на Джинни. Он смотрел сквозь неё, и мне от этого одновременно стало плохо и невероятно, предательски хорошо. Я чувствовала себя подлой и довольной. — Гермиона, ты не против, если я потанцую с Джин? — голос Рона вернул меня на землю. «Скажи нет», — прошептал какой-то внутренний голос. «Останься в безопасности. Рядом с ним». Но я уже кивала, выдавливая улыбку. — Конечно, иди. Я просто постою. Они ушли, растворившись в кружащихся парах, и в тот самый момент, когда пространство вокруг меня опустело, он появился. Драко не сказал ни слова, ни «разрешите», ни «ваш кавалер, кажется, занят». Он просто остановился передо мной, его серые глаза, теперь такие близкие, приковали меня к месту. Он протянул руку ладонью вверх. Молчаливое, непререкаемое предложение. Всё внутри меня кричало. Разум твердил о неправильности, о том, что это конец, но моя рука, предательская, живая часть меня, уже двигалась навстречу. Я вложила свою ладонь в его. Его пальцы сомкнулись вокруг моих — крепко, почти болезненно, как тогда в саду, но теперь без тени сомнения. Это был захват. И я позволила себя захватить. Он повел меня на паркет, и мы влились в поток танцующих, и мир снова сузился. Теперь же только до него. Он положил свою руку мне на талию, чуть ниже, чем это делал Рон, чуть тверже, и от этого прикосновения всё моё тело дрогнуло, пронзённое миллионом искр. Я подняла на него глаза, и мы начали двигаться. Его рука на моей талии не просто вела меня, она чутко ощущала каждый мой вздох, каждый нервный трепет. Моя ладонь на его плече чувствовала твёрдые мускулы под тонкой тканью смокинга. Мы двигались как одно целое, словно ведомые странной, болезненной гармонией, которая была одновременно завораживающей и мучительной. Звуки музыки, смеха и разговоров исчезли, превратившись в далёкий, неразборчивый шум. Я не выдержала. Шёпот сорвался с губ прежде, чем я успела обдумать слова: — Почему ты не сказал? Ты же узнал меня на балконе. Почему молчал? — Не хотел, — ответил он просто, и в его голосе не было ни капли сожаления. — Мне нравилась эта игра. Быть для тебя просто тенью. Голосом в темноте. Мне нравилось, что в этот момент я был для тебя просто… человеком. — Это было нечестно… — Я никогда не был хорошим, Гермиона. В отличие от тебя. Хотя… — его губы тронула короткая, безрадостная усмешка, — даже ты иногда совершала опрометчивые поступки. Мы сделали ещё один плавный оборот, и в тишине, что висела между нами, я задала вопрос, в который сама почти не верила. Вопрос, который гноился во мне все эти годы. — Какими… какими мы были, Драко? Три года назад. На самом деле. Он на мгновение замер, и в его глазах промелькнула настоящая, неприкрытая боль, но он не отвёл взгляда. — Несчастными, — выдохнул он, и слово прозвучало с обезоруживающей откровенностью. — Мы вечно скрывались, лгали всем вокруг. Ненавидели себя за то, что чувствуем, и срывали эту злость друг на друге. Мы были ядом и противоядием одновременно. Он сделал паузу, и его рука на моей талии слегка сжалась. — Но… перед самым концом. Перед той… аварией. Мне казалось… — он замолчал, будто подбирая слова, которые давно потеряли смысл. — Мне казалось, я счастлив, и я… я перестал думать, что всё это безнадёжно. Я смотрела на него, и мир вокруг, золотой зал, сотни людей, Рон где-то там с Джинни, всё это перестало существовать. Существовали только его слова, его глаза, в которых я читала ту же самую, старую, незаживающую рану. — Ты… ты вспоминал обо мне? — прошептала я, ненавидя себя за этот эгоистичный, детский вопрос, но не в силах его сдержать. — Знаю, это эгоистично. Но… мне нужно знать. Он не заставил меня ждать. — Каждый день, — сказал он тихо, но так чётко, что каждое слово врезалось прямо в сердце. — Каждый чёртов день. И тогда мы остановились. Просто перестали двигаться, посреди зала, в самом центре кружащихся пар. Мы стояли лицом к лицу, и время замерло. В его глазах бушевала целая буря, надежда, отчаяние, ярость, мольба. Он всё ещё держал мою руку в своей, и его пальцы слегка дрожали. — Моё предложение… насчёт побега… — начал он. — Оно в силе. Сейчас. Сию минуту. Мы можем просто… уйти. Оставить всё это позади. Навсегда. Я смотрела в его глаза. Видела в них то самое «что, если», которое манило меня с балкона. Видела спасение от этой искусственной жизни. Видела того самого Драко, которого помнило моё тело и о котором тосковала какая-то глубокая, дикая часть моей души. И я открыла рот, чтобы сказать «да». Чтобы сдаться, чтобы наконец перестать бороться. — Нет. Свет в его глазах погас мгновенно, сменившись ледяной, пустой маской. Он медленно, будто против собственной воли, разжал пальцы, отпуская мою руку. Его ладонь оторвалась от моей талии, оставив после себя жгучий холод. Он не сказал больше ни слова. Просто слегка склонил голову и шагнул назад, растворяясь в толпе, будто того танца, того разговора, той минуты откровения никогда и не было.