Глава 3

Тишина в квартире кажется почти осязаемой, тяжёлой, как невысказанное заклинание. Прошло уже два дня, но расследование словно замерло в густом лондонском тумане. Как назло, именно в тот вечер, когда правда о судах начала выплывать наружу, Малфоя вместе с Ноттом отправляют со срочным поручением в другую страну. Гермиона кусает губы, вспоминая их последний короткий разговор в коридоре. Она так и не успевает обсудить с ним сложившуюся ситуацию. Оставить хотя бы намёк на то, какая буря зреет в кабинетах начальства. Она сидит на своей маленькой кухне, поджав под себя ноги. Тусклый свет одинокой лампы выхватывает из полумрака обеденный стол, который сейчас больше напоминает поле боя. Прямо перед ней разложены материалы дела. Их немного, но стопка пергаментов уже ощутимо толще, чем пару дней назад. Рядом с посмертными колдографиями лежат сухие биографии жертв, путаные показания соседей и стерильные, пахнущие формалином заключения экспертов по вскрытию. Гермиона с раздражением отодвигает последний отчёт в сторону — его можно смело отправлять в мусорную корзину. Данные не несут никакой практической пользы. Оба были абсолютно здоровы, не находились под действием Империуса или одурманивающих зелий. Никакого магического воздействия, кроме одного единственного, ставшего фатальным, заклинания. На самом краю столешницы, подальше от кровавых снимков, лежит тот самый учебник. Старый, с пожелтевшими страницами. Книга, из которой Поттер когда-то узнал секрет Принца-полукровки. Она попала к ней случайно, когда Гермиона вернулась в Хогвартс на седьмой курс, чтобы закончить обучение. Грейнджер решила ничего не говорить Гарри. Он и так слишком долго казнил себя за то, что сотворил с Драко в том туалете. Тонкий, аккуратный почерк покойного профессора Снейпа на полях до сих пор наводит на неё лёгкий, инстинктивный ужас. Этот человек был гением. Мрачным, непонятым, но неоспоримым. То, с какой хирургической точностью он разбирал составы зелий на части, совершенствуя их вопреки учебным канонам, всегда приводило её в тайный восторг, смешанный с опаской. Поняв, что снова отвлеклась на призраков прошлого, Гермиона по старой привычке натягивает рукава тонкой домашней кофты до самых кончиков пальцев, пытаясь согреть вечно холодные руки. Она низко склоняется над фотографиями жертв, вглядываясь в застывшие лица Пранта и Эдмонда. Они абсолютно разные. Да, оба вели затворнический образ жизни, почти не имея близких, но в остальном — никакой логики. Разные места рождения, разные факультеты, совершенно разные сферы деятельности в маггловском мире. Единственное, что их связывало — это те несколько слов правды, сказанных на суде против семьи её напарника. Но достаточно ли этого для профессионального убийцы? Внезапно из гостиной доносится сухой треск и характерное шипение вспыхнувшего летучего пороха. Живоглот, который из своего любимого кресла прекрасно видит незваного гостя, лишь лениво приоткрывает один жёлтый глаз, признаёт визитёра безопасным и тут же снова погружается в сон. Гермиона замирает. Уже по звуку уверенных, размеренных шагов она понимает, кто именно решил заявиться к ней без приглашения поздним вечером в выходной день. И всё равно она невольно вздрагивает, когда высокая фигура Драко выплывает из полумрака гостиной на свет кухонной лампы. Он всё ещё в форме, и по тому, как он держит плечи, видно, насколько вымотан. Взгляд его глаз сталкивается с её, и Гермиона готова поставить сотню галлеонов, что в этом выражении что-то безвозвратно изменилось. Виной всему её домашний наряд? Он не раз видел её вне службы, за годы совместной работы случалось всякое — от ночных засад до экстренных совещаний в пижамах. Но сейчас у неё перехватывает дыхание от того, как его зрачки чуть расширяются, а радужка темнеет, становясь похожей на грозовое небо. — Работаешь даже в выходной день, Грейнджер? — спрашивает Малфой, стягивая с плеч тяжёлый, явно опостылевший за поездку аврорский плащ. Без верхней одежды он выглядит ошеломляюще. Белая рубашка плотно облегает торс, а кожаные ремни портупеи, к которым крепятся чехлы с зельями и защитные амулеты, подчёркивают разворот плеч. Чёрт возьми, форма аврора идёт ему непозволительно сильно, он выглядит в ней опасно соблазнительно, но Гермиона скорее проглотит собственную палочку, чем признает это вслух. — Заявляешься без приглашения в мой единственный выходной, Малфой? — беззлобно парирует она, поднимаясь со стула. Драко, не дожидаясь приглашения, занимает свободное место рядом с её импровизированным рабочим столом. Пока он скользит взглядом по разбросанным бумагам и фотографиям жертв, Гермиона достаёт из шкафчика чистую кружку и включает электрический чайник. Тихий гул прибора кажется слишком громким в этой внезапно уменьшевшейся кухне. Она кожей чувствует его взгляд, направленный в спину. Становится неловко за короткие домашние шорты и открытые ноги, но она тут же одёргивает себя. Это Малфой пришёл без предупреждения, она имеет право ходить в собственном доме в чём угодно. — Ты напряжена, Грейнджер, — протягивает он за её спиной. Голос звучит вкрадчиво, низко, словно Драко слышит, как участился её пульс при одной мысли о нём. Гермиона радуется тому, что за годы службы в Аврорате и партнёрства с таким легиментом, как Малфой, её внутренние щиты стали почти непробиваемыми. Она оборачивается, стараясь сохранить лицо профессионала. — Плохие новости? — уточняет он, и в его голосе сквозь усталость пробивается та самая острая проницательность, которой она всегда и опасалась, и восхищалась. — С чего ты взял? — спрашивает она, совершая тактическую ошибку. Прикрывает глаза всего на секунду дольше положенного, выдавая себя с головой. За её спиной раздаётся негромкий, вкрадчивый смешок. Малфой, разумеется, считывает эту заминку мгновенно. Уголки губ Гермионы слабо дрогнули в беспомощной усмешке, а рука сама собой тянется к банке с кофе. Она машинально начинает готовить напиток для него. Драко из тех людей, кто предпочитает исключительно крепкую, обжигающе горькую чёрную жижу без капли молока или сахара. Она не раз называла его за это «ненормальным извращенцем», искренне не понимая, как можно добровольно вливать в себя этот жидкий дёготь, но сейчас эти привычные действия помогают ей унять дрожь в пальцах. — Неужели, пока я сопровождал какую-то важную министерскую задницу в чёртову Грецию, у нас тут успели совершить ещё одно убийство? — спрашивает он, и в его голосе слышится опасное любопытство. — Слава богу, нет, — выдыхает она, чувствуя, как пар от чайника щекочет лицо. Отсыпав нужное количество порошка в кружку, Гермиона на мгновение замирает, глядя на бурлящую воду, а затем медленно поворачивается. Тянуть время дальше бессмысленно. Малфой не из тех, кто позволит уйти от ответа. — Нам удалось определить кое-что общее между нашими жертвами, — произносит она, стараясь, чтобы голос не сорвался. — И, судя по твоему лицу, дело — полная дрянь, — спокойно констатирует он, не сводя с неё пронзительного взгляда. Гермиона гулко сглатывает, чувствуя, как пересохло в горле. Она наклоняется над столом, шурша бумагами, и выуживает те самые протоколы десятилетней давности, которые ей удалось заполучить в архиве. Это показания по делам, открытым сразу после падения Тёмного Лорда. Сухие, бездушные строки, за которыми скрываются сломанные судьбы. Прант и Эдмонд на этих страницах подробно, со всеми деталями, исповедуются в том, что совершили ради спасения собственной шкуры. Гермиона протягивает Драко лист, действуя предельно осторожно. Она следит за каждым движением, стараясь не коснуться его пальцев даже случайно. Гермиона прекрасно осознаёт, что её лихорадочное напряжение связано не только с плохими новостями для Малфоя. И меньше всего на свете хочется выдать свою реакцию на его близость. — Разумеется, оба не получили реальные сроки, — выдыхает она, пока взгляд Драко быстро бегает по ровным строчкам текста. — Во время войны, как показали судебные процессы, подобных «сделок с совестью» было слишком много. — Ну, многие пойдут на всё, чтобы сохранить свою жизнь, — Малфой равнодушно пожимает плечами, возвращая ей документ. Он всегда говорит, что годы и ошибки сделали его более «гибким», циничным прагматиком в сравнении с её вечной упёртостью и порой излишней наивностью в вопросах человеческой морали. — Но будь эти двое сейчас здесь, ты бы наверняка швырнула в них какое-нибудь особо изощрённое проклятие из арсенала Уизлетты, — Драко внезапно улыбается, поднимая на неё голову. В этом ракурсе, когда он сидит, а она смотрит на него немного сверху-вниз, его черты кажутся Гермионе непривычно мягкими. Драко выглядит сейчас таким, каким никогда не позволял себе быть в стенах Министерства — открытым, почти уязвимым в домашнем полумраке её кухни. От этой внезапной смены масок и собственных пугающих догадок сердце совершает глупый, болезненный кувырок в груди. Гермиона чувствует себя какой-то неопытной школьницей рядом с ним, и это жутко раздражает. В собственной кухне, окружённая привычными вещами, она внезапно теряет профессиональную почву под ногами, стоит ему просто оказаться в радиусе двух метров и улыбнуться. — Есть ещё кое-что, — произносит Гермиона тихо, заставляя себя не отводить взгляда и смотреть ему прямо в глаза. — Они оба свидетельствовали против тебя и твоей семьи на судах после войны. В густой тишине, нарушаемой лишь надрывным свистом закипающего чайника, светлая бровь Драко медленно ползёт вверх. Гермиона лихорадочно пытается расшифровать это мимическое движение: недоумение? Возмущение? А может, и всё сразу. Несколько бесконечных секунд они смотрят друг другу в глаза, словно ведут безмолвный поединок, пытаясь оценить масштаб катастрофы. Точнее, оценкой занимается она, лихорадочно выстраивая защиту, в то время как Малфой просто ждёт. Он замирает, превращаясь в изваяние, и Гермиона понимает: Драко ждёт, когда она скажет самое главное. Грейнджер вновь склоняется над столом, пальцы ложатся на лист, изученный ей за эти пару дней вдоль и поперёк. Она искала подвох в каждой букве, искала малейшие нестыковки, всей душой и телом противясь мысли, что эта связь — не просто совпадение, а главная ниточка в расследовании, ведущая прямиком к нему. Протянув Драко документ, Гермиона подавляет в себе судорожный порыв жадно всмотреться в его лицо, поймать мимолётную тень вины или страха. Хотя, наверное, стоило. Нет, не так. Стоило. Определённо стоило, ведь именно этому их учили в Академии — наблюдать, оценивать, считывать малейшие изменения в мимике подозреваемого. Но, резко отворачиваясь к закипевшему чайнику, Гермиона будто бы намеренно обесценивает эту улику, отказываясь играть роль его обвинителя. Запах кофе густо наполняет кухню, смешиваясь с тихим, нервным звоном ложечки о стенки кружки. Гермиона старается дышать ровно, пытаясь раздавить в себе нарастающую нервозность, которая грозит вырваться наружу. А Малфой всё молчит, и это молчание кажется ей громче любого крика. Когда она поворачивается, то видит, что Драко внимательно вглядывается в фотографии жертв. Он переводит взгляд с одного застывшего лица на другое, изучая их с той же дотошной холодностью, которую Гермиона сотни раз видела в аврорате. Его привычный рабочий вид — сосредоточенный и профессиональный — парадоксальным образом немного успокаивает её натянутые нервы. Поставив перед ним кружку с обжигающим чёрным кофе, она садится рядом, привычно подтягивая одну ногу к груди и обхватывая колено рукой. В этом жесте — вся её потребность в защите, даже в стенах собственного дома. — Не могу их вспомнить, — произносит он, морщась, словно от резкой головной боли. Драко небрежно откидывает фотографии в сторону и бросает на неё насмешливый, колючий взгляд. — Неудивительно, ведь, если мне не изменяет память, тех, кто свидетельствовал против Малфоев, было больше сорока. — Сорок шесть, — мягко поправляет она, вцепляясь в собственную кружку обеими руками, словно пытаясь согреться. Её зелёный чай уже почти остыл, но всё ещё источает тонкий, умиротворяющий аромат жасмина, который сейчас кажется совершенно неуместным. Да, процесс над Малфоями был одним из самых громких и грязных после войны. Гермиона помнит заголовки «Пророка», помнит гул толпы и то негодование, что бурлило в обществе, когда выяснилось, что из всей семьи реальный срок получил только Люциус. А Драко… Драко не просто остался на свободе, он умудрился прогрызть себе путь в Аврорат. — Тем более, — Малфой равнодушно пожимает плечами и делает глоток своего горького кофе, даже не поморщившись. — Это может стать огромной проблемой, Драко, — произносит она вполголоса, и её слова вызывают у него усмешку. Привычную. Фирменную малфоевскую — ироничную, самоуверенную и пугающе спокойную. — Грейнджер, я всю жизнь живу в окружении каких-то проблем, — отзывается он, поднимая на неё взгляд. Его глаза сейчас кажутся колючими, полными едкой иронии, но где-то в самой глубине этой серой, словно штормовое небо, радужки она вдруг различает странное тепло. Это мимолётное, почти невозможное тепло посылает по её телу целую армию мурашек, заставляя дыхание на мгновение сбиться. — Не задашь главный вопрос? — тихо спрашивает он. После его слов на кухне повисает тишина. Тяжёлая, густая и настолько напряжённая, что, кажется, её можно коснуться кончиками пальцев. Гермиона чуть щурится, в упор глядя на Малфоя и отчаянно борясь с мимолётным, почти детским желанием его стукнуть. Разумеется, она прекрасно понимает, о чём он говорит. Подтекст его слов настолько прозрачен, что не разобрался бы только идиот. И, возможно, Драко произносит сейчас чертовски правильные, логичные вещи, вот только почему-то эти слова задевают её сильнее, чем открытое оскорбление. — Малфой, мы работаем вместе уже не первый год, — напоминает она ему, резко поднимаясь со своего места. Гермиона намеренно отворачивается, пытаясь выставить между ними невидимый щит из напускного сарказма и подчёркнутого нежелания встречаться с напарником взглядом. Ей кажется, что если она посмотрит на него сейчас, то растеряет все свои аргументы. — Мне не нужно задавать некоторые вопросы, чтобы заранее знать на них единственно верные ответы. Она ставит пустую кружку на дно раковины, и сухой стук керамики о металл кажется неестественно громким. Гермиона замирает на миг, прислушиваясь к странному, приглушённому смешку, который раздаётся за её спиной. Она лихорадочно пытается разгадать его значение, но, к своему удивлению, не чувствует ни опасности, ни привычной его неуверенности. — Правда? — выдыхает он, и этот шёпот заставляет волоски на её затылке встать дыбом. — Правда — что? — Гермиона резко поворачивается и тут же застывает на месте, едва не вскрикнув. Она абсолютно не слышит, как он подходит к ней практически вплотную. Малфой оказывается в её личном пространстве, нависая над ней всей своей высокой, затянутой в чёрную кожу и белый хлопок фигурой. Её сердце вновь заходится в бешеном, неровном ритме, а дыхание мгновенно перехватывает, словно в комнате внезапно закончился кислород. Гермиона упрямо вскидывает подбородок, не позволяя себе отвести взгляд. Она всем своим видом демонстрирует непоколебимую стойкость, давая ему понять, что так просто он не возьмёт над ней верх, тем более на её собственной кухне. Грейнджер знает, как его забавляет это вечное противостояние, эта их бесконечная игра в «кто первый отведёт глаза». Но сама она в этот момент чувствует лишь мощный выброс адреналина, обжигающий азарт и дикое, почти неконтролируемое желание, от которого слабеют колени. Желание, чтобы он, наконец, коснулся её, становится почти осязаемым, заполняя всё пространство кухни. И стоит этой мысли обрести чёткую форму в голове, как Гермиона непроизвольно сжимает бёдра. Запретная фантазия вспыхивает с удвоенной силой, обжигая изнутри. Это кажется ей верхом безумия, чем-то запредельно неправильным. Ведь они, чёрт возьми, стоят здесь и обсуждают двойное убийство и возможную причастность Малфоя к этим казням. Но в этот момент Гермиона лишь отчаянно надеется, что она не одинока в этом помешательстве. Грейнджер видит, как тяжело и неровно он дышит, как его пристальный, тёмный взгляд буквально впивается в её лицо. Драко словно на автомате медленно облизывает губы. Движение настолько интимное и красноречивое, что воздух между ними окончательно раскаляется. И тут же Малфой резко, будто ожёгшись, отстраняется. Он делает шаг назад, разрывая их общее напряжение и оставляя её в полнейшем смятении. — Некоторые вопросы, Грейнджер, всё же стоит озвучивать вслух, — произносит он, и ей не кажется — его голос действительно стал хриплым, потеряв свою привычную твёрдость. Возможно, это всего лишь игра её воспалённого воображения, но Гермионе до боли хочется, чтобы это было правдой. Хочется, чтобы он так же изнемогал от этого удушливого коктейля из чувств и желаний, как и она сама. Его фраза сейчас звучит настолько двусмысленно, что внутри всё кричит о необходимости шагнуть навстречу. Прильнуть к нему всем телом, вцепиться в белую ткань рубашки и совершить ещё много того, о чём завтра поутру можно будет горько пожалеть. — Мы — напарники, Малфой, — выговаривает она, и в её собственном голосе отчётливо слышится глубокая хрипотца. Гермиона заставляет себя звучать уверенно, возвращая себе контроль над ситуацией. — И это значит, что я не буду задавать тебе идиотских вопросов. Потому что я знаю, кто ты.