Глава 4

Вызов приходит ровно неделю спустя, разрывая относительное затишье аврората резким сигналом тревоги. Гермиона отправляется на место преступления в полном одиночестве — Малфой с раннего утра заперт в залах Визенгамота, давая показания по затянувшемуся делу о контрабанде артефактов. Она замечает, что чем ближе оказывается к адресу, указанному в донесении, тем сильнее грохочет сердце, отдаваясь тяжёлым молотом в висках. В районе желудка завязывается тугой, болезненный узел, мешающий дышать. За годы службы вид и запах разлагающегося тела стали для неё профессиональной рутиной, не вызывающей такой острой физической реакции. Это нечто другое. Похожее липкое предчувствие, которое она яростно пыталась отогнать от себя все эти дни, убеждая себя в случайности совпадений. Кажется, в этот раз обмануть себя не получается. — Привет, — негромко здоровается Рон. Он стоит у внешнего ограждения, выглядя непривычно понурым. Вокруг дома развёрнута масштабная маскировка: выставлены заграждения магловской полиции, наложены мощные чары отвода глаз и дезориентации, чтобы случайные зеваки обходили это место десятой дорогой. — Ты одна? — спрашивает он, оглядываясь в поисках светлой макушки её напарника. — Как видишь, — сухо пожимает плечами Гермиона, стараясь не выдать дрожь в голосе. Она оглядывает маленький, до боли уютный домик, и внутри всё холодеет. Что-то здесь не так. Совершенно иначе. Это не заброшенная окраина и не обшарпанная квартира одиночки. Это центр престижного района, где соседи наверняка устраивают конкурсы на самый зелёный газон и ревностно следят за чистотой общих дорожек. На подъезде припаркованы две машины — практичный семейный универсал и блестящий новенький спорткар. Но когда взгляд Гермионы падает на маленькое детское кресло на заднем сиденье универсала, её сердце пропускает удар, а затем пускается вскачь. Картина в корне отличается от того, что они видели в прошлые разы. — Мы уверены, что это наш серийник? — с последней, отчаянной надеждой спрашивает она, глядя Рону в глаза. В ответ она видит лишь глубокую, беспросветную грусть. Рон уже был внутри. Он уже знает то, что ей только предстоит увидеть. — Так как детали дела не предавались огласке, ставлю на это всю свою зарплату до конца года, — тяжело выдыхает он. Он приподнимает ленточное ограждение, пропуская её вперёд, к аккуратному крыльцу, которое теперь кажется входом в преисподнюю. — Только в этот раз всё совсем по-другому, Гермиона. Даже описывать не буду, увидишь сама. Скажу только одно: жертв здесь несколько. От тона Рона в желудке разливается острая, режущая боль. Привкус утреннего сладкого чая на языке мгновенно сменяется едкой кислинкой, а слюна становится вязкой, тяжёлой. Сглотнуть почти невозможно, а когда это всё же удаётся, мерзкое ощущение липкой тревоги тянется по всей глотке, заставляя внутренности сжиматься. И это предчувствие не обманывает. Стоит переступить порог, как в глаза бросается хаос: внутри всё разгромлено, мебель превращена в щепки, дорогие обои висят клочьями. Немудрено, ведь здесь их было трое, и двое взрослых отчаянно боролись за свою жизнь и жизнь своего ребёнка. Крови здесь больше. Пугающе, неестественно больше, чем на прошлых местах преступления. Гермиона отчётливо понимает, что дело не только в количестве тел. Алые брызги, запёкшиеся на стенах и потолке, рисуют чёткую, чудовищную хронологию бойни. Сначала убийца сталкивается в гостиной с мужчиной. Это не была быстрая казнь, как раньше. Это была настоящая схватка, яростная и шумная. А затем, хладнокровно расправившись с главой семейства, этот психопат идёт дальше. Его шаги по паркету, должно быть, звучали приговором. Он поднимается в детскую. И там, среди разбросанных игрушек и ярких рисунков, добивает мать и ребёнка. Смотря на развернувшуюся картину, Гермиона пересиливает тошноту. Она делает глубокий, судорожный вдох и всё же заставляет себя сглотнуть. Прикрыв глаза, Грейнджер пытается выжечь, прогнать из сознания эти картинки: застывшие в ужасе лица, крики матери, которая до последнего вздоха закрывала собой маленького мальчика лет пяти. — Долбанный уёбок, — не выдерживает Рональд за её спиной. Его голос дрожит от сдерживаемой ярости. — Соседи сказали, что мать и ребёнок собирались уехать сегодня вечером. Приди он всего на день позже, застал бы только главу семейства. — Слабое утешение, — хрипит она, и собственный голос кажется ей чужим. Гермионе не нужно заглядывать в документы, чтобы узнать погибшего. Она знает, кто эта жертва, знает это лицо ещё со времён Хогвартса, из тех времён, когда мир казался проще. Это ещё одна деталь пазла, которая на первый взгляд совершенно выбивается из общей массы своей жестокостью и публичностью. Но она идеально подходит по одному-единственному, ставшему фатальным показателю: этот человек тоже был в том списке сорока шести имён. Гермиона резко разворачивается, едва не сбивая Рона с ног, и почти бегом бросается прочь из этого дома. Ей нужно туда, где ещё остался кислород. Свежий, утренний воздух, не отравленный удушливым металлическим привкусом крови и сладковатой гнилью смерти. Она выскакивает на крыльцо, слепо преодолевает садовую дорожку и замирает, делая судорожный, до боли в лёгких, вдох. Глаза нестерпимо щиплет, и Гермиона яростно моргает, пытаясь сдержать подступающую влагу. Протокол требует беспристрастности, ледяного спокойствия на месте преступления, но то, что она увидела в детской… это ломает любые барьеры. Она открывает глаза, услышав быстрые, тяжёлые шаги по гравию. Их взгляды пересекаются мгновенно. В серых омутах Драко, обычно таких непроницаемых, сейчас плещется неприкрытое беспокойство. Почти осязаемое переживание. Наверное, ему странно видеть «непоколебимую Грейнджер» со слезами на глазах, стоящую посреди образцово-показательного магловского пригорода. А ей плевать. Плевать на Тео Нотта, который застыл немой тенью за спиной Малфоя. Плевать на Рона, который, вероятно, уже вышел следом за ней из дома. В эту секунду весь мир сузился до одного человека. Её волнует только Драко и то, насколько чудовищно, невероятно паршиво всё складывается. — Грейнджер… — он сокращает расстояние между ними в два широких шага. Его ладони ложатся ей на плечи. Тяжёлые, тёплые, заземляющие. Он внимательно всматривается в её лицо, пытаясь считать масштаб катастрофы. А Гермионе впервые в жизни до крика хочется сдаться. Уткнуться лицом в его аврорский плащ, почувствовать его руки на своей спине и просто исчезнуть. Ей хочется, чтобы этот мир перестал существовать, чтобы из памяти стёрлись все кровавые картинки: багровые брызги на светлых обоях и маленькое тело мальчика, навечно застывшее в объятиях мёртвой матери. — У нас проблемы, — шепчет она, голос почти пропадает, превращаясь в сухой шелест. Драко различает её слова. Он хмурится, его пальцы непроизвольно сжимаются на её плечах сильнее, почти до боли, а затем он медленно поднимает голову. Его взгляд замирает на фасаде дома Маркуса Флинта. Ещё одного человека, который когда-то свидетельствовал против него и который теперь заплатил за это самую высокую цену.

***

— Как давно ты виделся с Маркусом Флинтом? — доносится из динамиков глухой, колючий голос Рона. Гермиона видит через одностороннее стекло, как Малфой сидит напротив него, расслабленно откинувшись на спинку жёсткого стула. Он смотрит на своего оппонента с едва уловимой усмешкой, которая в этих стенах кажется почти вызывающей. Назвать происходящее иначе как «допросом» сложно, и эта официальная дистанция между напарником и другом режет Гермиону по живому. — Месяца два назад, — выдыхает Драко, и по его лицу пробегает тень явной неохоты. — Он проходил одним из тайных свидетелей по делу о контрабанде, которое я вёл в начале зимы. В допросной воцаряется тяжёлая пауза. Гермиона чувствует, как в груди разрастается холодный ком. — Ты знала об этом? — негромко спрашивает Гарри. Он стоит рядом с ней в тёмном коридоре наблюдения, по ту сторону зеркального стекла. Здесь всё обустроено в лучших традициях магловских детективов. Влияние Поттера на методы Аврората чувствуется в каждой детали. — Нет, — качает она головой, и этот жест кажется ей признанием собственного поражения. Лгать Гарри бессмысленно, да и опасно. Любая недомолвка сейчас может навредить Малфою ещё сильнее. Но внутри у неё всё кипит от негодования. Гермиона даёт себе торжественное обещание врезать Драко при первой же возможности. Они иногда позволяли себе такие «профессиональные секреты», но после начала этой кровавой серии торжественно поклялись ничего не скрывать друг от друга. И вот он снова заперся в своей раковине, оставив её один на один с подозрениями коллег. — Понятно, — выдыхает Поттер, и этот короткий выдох звучит для Гермионы как смертный приговор их доверию. Она невольно морщится, чувствуя, как внутри натягивается струна. — Только не начинай, Гарри, — просит она почти умоляющим шёпотом, чувствуя, как пальцы сами собой сжимаются в кулаки. — Это ещё ничего не значит. Свидетель по делу — это не мотив для убийства всей семьи. Но Гарри не отступает. Он поворачивается к ней, и в его взгляде за стёклами очков она видит ту самую непреклонную решимость главного аврора, которая не оставляет места для дружбы. — Ты же понимаешь, что теперь с него не слезут? — спрашивает Гарри, и в его голосе слышится та самая давящая правота. Министерская холодность. Приговор. Гермиона отвечает ему слишком знакомым для них обоих жестом. Резким, почти вызывающим взмахом брови. Она чувствует, как внутри всё натягивается, словно струна перед обрывом. — Мы оба это понимаем, Гермиона, — продолжает Поттер, не дожидаясь её отповеди. — Он — единственное живое связующее звено во всей этой кровавой цепочке. — Пока что, — выдавливает она сквозь стиснутые зубы. Слово «пока» кажется ей сейчас единственным щитом, отделяющим Драко от камеры в Азкабане. — Пока что, — покорно соглашается юный заместитель главы Аврората, поправляя очки. В его взгляде — сочувствие, смешанное с холодным прагматизмом. — И нам действительно придётся чертовски постараться, чтобы доказать, что Малфой здесь ни при чём. Гермиона тяжело вздыхает, чувствуя, как в груди разливается свинцовая усталость, и снова поворачивается к допросной. И Драко, и Рон прекрасно знают, что за ними наблюдают. Эта комната пропитана ощущением чужого присутствия. Но если Уизли выглядит напряжённым, то Малфой, кажется, ловит от этого какой-то странный, извращённый кайф. Он то и дело бросает мимолётные взгляды на абсолютно непроницаемое со стороны допросной зеркальное стекло. На губах играет едва заметная, дерзкая улыбка, а один раз он даже позволил себе коротко подмигнуть. Гермиона готова поклясться, что в тот момент Рон задавал какой-то колючий вопрос лично про неё. Эта его бравада сейчас кажется ей одновременно и восхитительной, и бесконечно опасной. — Если в ближайшее время никаких новых улик найдено не будет, — ровным голосом произносит Гарри, — то, скорее всего, его посадят «на замок». Временная изоляция, пока дело не будет окончательно раскрыто. Гермиона совершает резкий поворот головы, впиваясь в лучшего друга слишком пристальным, почти яростным взглядом. Она знает — это система. Это правила, написанные кровью и годами ошибок. Но в её душе буквально взрывается волна негодования, от которой горят кончики пальцев. Она более чем уверена: Драко не убийца. Точнее, не так. Драко — определённо не тот, кого они сейчас ищут, и оставлять его за решёткой, пока настоящий психопат разгуливает на свободе, кажется ей высшей степенью несправедливости. Гермиона не романтизирует его. Она никогда не строила иллюзий и не пыталась оправдать Малфоя, слишком хорошо зная, на что он способен и какой кровавый след тянется за ним из прошлого. Особенно в те годы, когда война выжигала в людях всё человеческое. Но и Драко знает её не хуже. Он видел тёмные стороны Гермионы, её холодную решимость и те моменты, когда ради цели она переступала через собственные принципы. Это их особое условие — негласный контракт тех, кто годами работает в паре, доверяя друг другу спину в самых грязных операциях Аврората. Однако сейчас её убеждённость, её интуиция и все прожитые бок о бок годы просто не имеют веса перед лицом сухих протоколов. — Это то, к чему нам стоит готовиться? — спрашивает она, не отрывая взгляда от Гарри и жадно отслеживая малейшую перемену в его лице. Поттер смотрит на неё с лёгким, едва уловимым оттенком жалости. Вряд ли он понимает её до конца. Вряд ли вообще кто-то может понять ту странную, болезненную связь, что выстроилась между ней и Малфоем. Но, по крайней мере, Гермиона может на это надеяться. — Либо нам нужно найти настоящие улики до того, как произойдёт ещё одно убийство, — отрезает Гарри, и его голос звучит как приговор. — Времени почти нет, Гермиона. Она коротко кивает, чувствуя, как внутри всё каменеет от решимости. Грейнджер снова переводит взгляд на допросную и в ту же секунду вздрагивает. Её взгляд сталкивается со взглядом внезапно посерьёзневшего Малфоя. Он не может видеть Гермиону через это зеркальное полотно, она абсолютно в этом уверена, но каким-то сверхъестественным чутьём Драко безошибочно находит точку, где она стоит. Между ними будто натягивается невидимая нить, и в голове Гермионы пульсирует одна-единственная, пугающе чёткая мысль. Она кожей чувствует, что убийство Маркуса Флинта и его семьи не было случайностью или простым продолжением серии. Оно было особенным. Прямым указателем. После того допроса они больше не работают в «поле». Приказ Робартса суров и однозначен: их официально отстраняют от дела, задвинув в пыльный угол архива заниматься бумажной волокитой и мелкими поручениями. Именно поэтому Гермиона оказывается в кабинете абсолютно одна, окружённая лишь тихим тиканьем настенных часов и запахом старых бумаг. Всё, что требовало её внимания — отчёты по мелким кражам и инвентаризационные описи — она уже отсортировала, методично подписала и отнесла в канцелярию. Оставшись наедине с тишиной, Гермиона без малейшего зазрения совести вытягивает из-под стопки бумаг ту самую папку. После жестокого убийства в доме Флинтов та стала пугающе толстой, раздувшись от новых протоколов и посмертных колдографий. Гермиона чувствует, как кончики пальцев покалывает от осознания того, что она нарушает прямой запрет, но это чувство меркнет перед холодной решимостью. Помимо личных дел Маркуса и его семьи, в папку подшили и то старое расследование, по которому Флинт тайно свидетельствовал два месяца назад. На первый взгляд — сущая мелочь по сравнению с кровавой баней в престижном районе. Обычная контрабанда в Косом переулке: редкие травы, запрещённые к ввозу в Великобританию из-за их нестабильной магической природы. Гермиона лихорадочно пытается найти хоть что-то. Самую ничтожную зацепку, микроскопическую деталь, которая могла бы соединить этих людей невидимой нитью, но при этом отвести подозрения от Малфоя. Но, как назло, из всех страниц на неё смотрит только одна фамилия. Их единственной осязаемой ниточкой в этом лабиринте смерти всё ещё остаётся только Драко. Пока что. Гермиона чертовски упорная. Она знает: если задаться целью, то можно докопаться до истины, даже если для этого придётся перерыть весь магический Лондон. За эту въедливость в Министерстве и Аврорате её многие откровенно терпеть не могут. Даже сам Малфой иногда картинно закатывает глаза, когда она в сотый раз перепроверяет очевидный факт. Но сейчас ей абсолютно плевать на чужое мнение. Расследования такого рода имеют свойство затягиваться на месяцы, превращаясь в «висяки», а этого Гермиона допустить не может. Да, возможно, это выглядит немного грубо и эгоистично, однако в данной ситуации раскрытие преступления заботит её ровно настолько же, насколько и отчаянная возможность вытащить своего напарника из-под удара. К слову, о напарнике — в кабинете его до сих пор нет. Драко не явился с самого утра, но Рон вскользь упомянул, что его вместе с Тео отправили по какому-то мелкому поручению в Косой переулок, прежде чем окончательно закрыть в кабинете. Немного странно, но от этой мысли становится немного легче. По крайней мере, начальство показывает, что доверяет ему. Гермионе хочется так думать. После того допроса он не сказал ни слова. Вёл себя подчёркнуто невозмутимо, словно ничего не произошло, словно это очередное рутинное дело, не имеющее к нему лично никакого отношения. Кроме того случая у дома Флинтов, Драко ни разу не выказал своей обеспокоенности. Да и там, на садовой дорожке у наполненного кровью дома, Малфой, кажется, больше волновался за неё, чем за собственную репутацию. Гермиона помнит, как он осторожно отвёл её в сторону, давая возможность просто продышаться и прийти в себя, пока Тео и Рон возвращались в дом для повторного осмотра. Она говорила: сбивчиво, путаясь в словах от шока, но отчаянно стараясь держать лицо. А Драко лишь хмурился. Хмурился так сильно, что между бровей залегла глубокая складка, но слушал каждое её слово, не перебивая. А затем, взяв себя в руки, вместе с ней вошёл в дом. Малфой долго стоял над телом Маркуса, изучая его с каким-то странным, отсутствующим выражением лица, прежде чем окончательно покинуть здание, насквозь пропитанное запахом железа и смерти. Вздрогнув от внезапного сквозняка, Гермиона возвращается в реальность, выныривая из липких воспоминаний. Внезапно она замечает яркое серебристое свечение на периферии зрения. Сердце делает кульбит, рука мгновенно дёргается к палочке, но Грейнджер застывает на полпути, когда призрачная фигура большого рогатого оленя материализуется прямо посреди кабинета. Внутри всё обрывается, дыхание застревает в лёгких колючим комом. Благородное животное медленно опускает голову, и по комнате разносится глухой, лишённый эмоций голос Гарри. Каждое слово падает в тишине, как тяжёлый камень в глубокий колодец: «Новое убийство. Грегори Гойл. За Малфоем уже отправились. Будут брать его у Гринготтса. Прости, Гермиона. Больше я ничего не могу сделать» Серебристое сияние гаснет, оставляя её в оглушительной, звенящей пустоте кабинета.