Глава 13

— В доме Долиша всё так же, как и в домах первых двух жертв, — произносит Гермиона, с шелестом перелистывая страницу. Чуть позже утреннего происшествия они лежат на кровати, разморённые душем, жаркой погодой и изнуряющим, но спасительным сексом. Воздух в спальне кажется густым и слишком влажным. Драко, подложив подушку под спину, внимательно изучает дело семьи Флинтов, прищуриваясь и иногда поглядывая на свежие колдографии, которые теперь не кажутся такими чужеродными в этой обстановке. Его пальцы машинально перебирают прядь волос Гермионы, лежащей рядом. — Значит, в доме Флинтов он просто ошибся, — резюмирует Драко, и в его голосе звучит расчёт. — Не ожидал, что в ту ночь там будет столько народу. Хаос, Грейнджер. Он потерял контроль. — Ну, Флинт также единственный, у кого была семья, — пожимает плечами Гермиона, стараясь не смотреть на снимки, где запечатлена кровь на детских обоях. — Может, дело именно в этом? Другие жертвы были одиночками. — В отчёте сказано, что на теле жены и ребёнка Флинта были не только следы Сектумсемпры, — ровным тоном добавляет Драко. После его слов Гермиона шумно выдыхает через рот, чувствуя, как липкий ком ужаса вновь подступает к горлу, мешая дышать. Смотреть на смерти мужчин, которые когда-то носили чёрные метки или пособничали Волан-де-Морту — это одно. Это можно было оправдать жестокой справедливостью. Извращённой, но хотя бы так, чем никак. Но совершенно другое — беззащитные и невинные мать и ребёнок. Она закрывает глаза, пытаясь изгнать из мыслей образ маленькой комнаты, ставшей местом бойни. — Думаешь, это его триггер? — тихо спрашивает она, чуть повернув голову к Драко и ища в его серых глазах хоть какую-то зацепку. — Семья. Он ненавидит тех, кто смог начать всё с чистого листа, пока он сам гниёт в своём прошлом? — Всё возможно, — тихо выдыхает Драко. Его голос звучит низко, почти интимно, пока он ласково касается её бедра, пытаясь успокоить. Малфой медленно проходится большим пальцем по нежной коже, заставляя Гермиону на мгновение прикрыть глаза от удовольствия. Ей это нравится. До дрожи в пальцах нравится быть так близко, лежать в одной постели, ограждёнными от всего враждебного мира стенами этого старого дома. Пусть обстоятельства их союза катастрофичны, в глубине души Гермиона понимает, что слишком долго ждала этого момента, этой тишины на двоих, и потому сейчас её тело так жадно реагирует на каждое движение Малфоя. — Ты посмотрела список возможных подозреваемых? — Драко возвращает разговор в рабочее русло, хотя его рука продолжает лениво ласкать её кожу. — Когда в Министерстве связали первых двух жертв, то сразу подняли списки Пожирателей, которые до сих пор находятся на свободе, — отвечает Гермиона. Она садится поудобнее, чувствуя, как простыня соскальзывает с плеч, и дотягивается до листка, сиротливо лежащего в ногах кровати. — Но я сильно сомневаюсь, что это кто-то из них… — Почему? — Драко приподнимает бровь, внимательно наблюдая за тем, как она хмурится, вчитываясь в текст. — Имена… — Гермиона заминается, не зная, как точнее подобрать слова. — Имена людей в этом списке… они либо слишком слабые магически, либо это те, у кого вообще нет смысла творить подобное сейчас, спустя столько лет. Либо… — Слишком опасные? — уточняет Драко, уверенно забирая из её пальцев пергамент. Список действительно внушительный. Сеть Тёмного Лорда раскинулась по всей Европе, и на момент битвы за Хогвартс далеко не все его сторонники находились в замке. Многие выполняли тайные поручения или скрывались в тени. — Я думал, Долохова признали мёртвым, — внезапно произносит Малфой, его палец замирает на имени одного из самых жестоких и ярых фанатиков Волан-де-Морта. В комнате будто становится на пару градусов холоднее. — Его тогда загнали в угол в лесах Шотландии, как и некоторых других Пожирателей сразу после битвы. Там случился серьёзный обвал в пещерах, — Гермиона снова откидывается на подушки, невольно касаясь плечом его обнажённой руки и ища в этом контакте поддержку. — Ситуация была настолько плохой, что найденные фрагменты тел не поддавались опознанию. Но нашли его палочку, и этого аврорам хватило. Его признали мёртвым заочно, просто чтобы поскорее успокоить напуганную общественность, но ориентировки в архивах всё ещё формально проверяются раз в год. — Да уж, только этого не хватало, — ворчит Малфой, и в его голосе слышится плохо скрываемое раздражение. — Хотя, думаю, Долохов сейчас либо отсиживается на родине, либо действовал бы более… — Кроваво? — Гермиона выгибает бровь, и в её взгляде сквозит горький скептицизм. — Куда уж больше, Драко? Ты видел эти снимки. — Скорее, было бы больше случайных жертв, — поясняет он, и его лицо на мгновение превращается в бесстрастную маску. — Антонин никогда не заботился о чистоте исполнения. Ему важен был масштаб, а не ювелирная точность. — К слову о жертвах, — вспоминает она, чувствуя, как внутри снова разгорается азарт исследователя. Она тянется к краю кровати и берёт пару свёрнутых старых газет. Обычных. Маггловских. Тео действительно постарался и передал через Асторию целую стопку свежей прессы. Гермиона быстро перелистывает страницы, шурша бумагой в тишине комнаты. — В маггловских газетах за последние дни есть несколько заметок о странных смертях бездомных. — Есть что-то необычное? — Драко приподнимается на локтях, его глаза сужаются. Он скептически относится к маггловским методам расследования, но сейчас готов зацепиться за любую нить. — То, что эти люди были относительно здоровы и не обращались за помощью к волонтёрам, а ещё на их телах нет видимых причин смерти, — она и сама понимает, что это звучит… слабо, почти притянуто за уши. Вот только иной информации у неё сейчас просто нет. Будь Гермиона при исполнении в Министерстве, имея доступ к архивам и экспертам, ей наверняка удалось бы добыть больше сведений. — Но все они сосредоточены в одном районе, у доков. Драко внимательно смотрит на короткую заметку в газете, которую она показывает, указывая пальцем на мелкий шрифт. Он вновь бросает взгляд на список Пожирателей, и его лицо мрачнеет пуще прежнего. Они оба чувствуют это. Они словно топчутся на месте, пытаясь сложить пазл из недостающих деталей. В голове проскальзывает предательская мысль: с чего они вообще решили, что вот так, вдвоём, скрываясь от закона, смогут найти убийцу? Но других вариантов нет. Либо они, либо никто. — Предлагаю проверить, — негромко и чуть неуверенно произносит он, наконец отрывая взгляд от бумаг. Он поворачивается к ней, и в его глазах вспыхивает искренняя тревога. — Только если ты себя хорошо чувствуешь и плечо больше не беспокоит. Гермиона невольно закатывает глаза. Его внезапная опека одновременно и злит, и трогает до глубины души. Она делает то, на что вряд ли решилась бы при обычных обстоятельствах, не будь они связаны этой общей тайной и нынешними отношениями. Гермиона подаётся вперёд, и сама тянется к нему за поцелуем, легко касаясь сухих, чуть обветренных губ. Это лишь мимолётное касание, обещание. И она отстраняется прежде, чем Драко успевает ответить или углубить поцелуй. — Можем начать сегодня вечером, — уверенно произносит она, и в её глазах снова зажигается огонь решимости. — Доки не ждут. Именно так было написано в той злосчастной газете, и реальность оказывается куда мрачнее, чем Грейнджер себе представляла. За последние недели здесь было найдено три тела, и каждое новое открытие лишь множило вопросы. Все без видимых причин смерти — ни ран, ни следов борьбы, ни следов наркотиков или алкоголя. Словно жизнь просто погасла в этих людях. Так как это «всего лишь» бездомные, полиция расследует дела из рук вон плохо, ограничиваясь формальностями. Всё, что они сочли нужным сделать — это небрежно огородили территорию жёлтой лентой, которая теперь уныло развевается на ветру. В этом хаосе и запустении вряд ли что-то можно найти, и Гермиону охватывает глухое отчаяние. Под ногами хрустят горы мусора, вонь здесь становится ещё сильнее, приобретая сладковатый привкус разложения. По углам валяются какие-то серые тряпки, и Гермиона плотнее кутается в куртку, даже не желая знать, что это такое на самом деле. Хуже смерти, наверное, и придумать нельзя — закончить свои дни в таком Богом забытом месте. — Тела находили в этом комплексе, — негромко говорит она Драко, указывая на массивное кирпичное здание. — Он самый крайний, но тут очень много помещений, и, судя по схеме, есть разветвлённые подвалы. — То есть они расследовали одно убийство в одной части здания, пока в другом помещении за стенкой спокойно сновали бездомные? — немного неверяще спрашивает он, брезгливо обходя лужу непонятного происхождения. Гермиона лишь горько кивает, тревожно оглядываясь. В густом полумраке ей всюду мерещатся скользящие тени, а голоса… здесь, внутри, они звучат иначе. Тише, глуше. Внешний шум порта почти не проникает сквозь толстые стены, отчего любой их шаг или случайный шорох отскакивает от камня пронзительным, пугающим эхом. — Бездомные умирают каждый день, — произносит она, пожимая плечами с выражением усталой обречённости. — Это тот пласт населения, на который большинству просто плевать. Только волонтёры и редкие энтузиасты, вроде того автора статьи, действительно следят за ситуацией в городе, пока остальные предпочитают просто отворачиваться. — Не отходи далеко, — просит Малфой, когда они неохотно расцепляют руки, чтобы иметь возможность обследовать всё тщательнее. В помещении полно массивных бетонных свай, которые отбрасывают длинные, причудливые тени, сливающиеся в единое чёрное полотно. На полу, помимо обычного мусора, повсюду валяются острые осколки стекла, старые трухлявые палеты и обрывки железной арматуры. Гермиона отчётливо понимает, почему Драко так беспокоится. Стоит сделать всего два десятка шагов друг от друга, как пространство вокруг словно сжимается, и чувство защищённости исчезает. Она до боли в пальцах сжимает палочку, ощущая, как по спине пробегает холодок. Кажется, любая тень за ближайшей колонной готова кинуться на неё в любой момент. — Получается, даже если тут кого-то убили, в соседнем помещении может спокойно кто-то быть, — продолжает Драко, настороженно прислушиваясь к каждому шороху. — И ты думаешь, этот кто-то видел убийцу? — Понятия не имею, — морщится Гермиона, чувствуя, как уверенность покидает её. Собственная идея уже не кажется ей такой уж удачной, а риск — оправданным. Она заглядывает сквозь высокий проход в соседний зал, где царит абсолютный мрак, и шумно выдыхает, пытаясь унять дрожь в руках. Нет, она не трусиха, и за годы карьеры в аврорате повидала сцены куда страшнее, но, когда всё вокруг выглядит настолько жутко и пропитано энергией застарелого страха, храбриться она не умеет. Тем более, их только двое. Подмоги не будет. Драко идёт туда первым, прикрывая её собой. Мусор и битое стекло сухо хрустят под его ботинками, и этот звук в тишине кажется оглушительным. Они оба принципиально не применяют магию, чтобы осветить себе путь «Люмосом», боясь привлечь внимание, да и говорить стараются почти на грани слышимости. В итоге они пробираются сквозь ночные склады, как две безымянные тени, ведомые лишь инстинктами. Гермиону посещает неприятная мысль: как бы кто из местных обитателей не запаниковал, нарвавшись на них в этой тьме. Реакция загнанного в угол человека может быть непредсказуемой. Они осторожно осматривают ещё два подобных зала. И везде картина пугающе одинакова: обрывки жёлтой полицейской ленты, горы гниющего мусора, невыносимая вонь и липкая, осязаемая тьма. Пустота. Похоже, её идея найти здесь свидетеля или след убийцы была не такой уж и гениальной, и они просто теряют драгоценное время в этом бетонном склепе. — Ты слышишь? — внезапно произносит Драко, резко замирая и до боли хватая её за руку. Его пальцы впиваются в тонкое предплечье, принуждая к абсолютной неподвижности. Широко распахнув глаза, Гермиона застывает на месте, превращаясь в слух. Она ловит каждое колебание воздуха, но, кроме отдалённого мерного шума воды снаружи и собственного бешено бьющегося сердца, которое, кажется, стучит в самых висках, ничего не слышит. Тишина склада давит на барабанные перепонки своей плотностью. — Это последний зал, — шепчет она, стараясь, чтобы голос не дрожал от липкого страха, пробирающегося под куртку. — Если бы тут кто-то был, мы бы его уже увидели. Прятаться тут негде, Драко. Всё как на ладони. Она обводит взглядом пустое пространство, где серые колонны уходят в непроглядную тьму потолка. Здесь нет ни мебели, ни ящиков — только пыль и обломки, в которых не укрыться взрослому человеку. — Ты говорила, здесь есть подвалы, детка? — Драко усмехается, и в этом оскале нет и капли веселья. Его взгляд прикован к тёмному пятну в дальнем углу, которое подозрительно напоминает зияющий провал лестничного проёма. Гермиона смотрит на него, чувствуя, как внутри всё протестует против этой затеи, и шумно, прерывисто выдыхает через рот. — Самое худшее применение этого слова, Малфой… — выдавливает она, осознавая, что за этим его «детка» скрывается не только попытка разрядить обстановку, но и плохо прикрытый мандраж. Сейчас, в этом Богом забытом склепе, это игривое и нежное обращение звучит почти кощунственно. Запах в подвалах оказывается ещё сильнее и хуже. Это густая смесь плесени, застоявшейся воды и чего-то органического, от чего желудок Гермионы предательски сжимается. В этой вязкой тишине отчётливо слышно, как с потолка мерно капает вода, и каждый всплеск отдаётся в голове подобно удару молота. Стены подвального помещения на ощупь скользкие и липкие от влаги. Из-за того, что здесь горит лишь тусклое, мигающее аварийное освещение, дающее грязный желтушный оттенок, под ногами совершенно ничего не разобрать. Они спускаются, по ощущениям Гермионы, этажа на полтора под землю, проваливаясь в самое чрево бетонного монстра, а затем медленно идут по узкому, давящему коридору. Им встречается несколько тяжёлых железных дверей, но везде заперто, и от каждой веет могильным холодом. Негласно Грейнджер и Малфой решают идти дальше вглубь. Если ничего не найдут в конце коридора, то проверят пару запертых мест на обратном пути, хотя сама мысль о том, чтобы задерживаться здесь дольше необходимого, кажется невыносимой. Между ними повисает тяжёлая, напряжённая тишина. Палочки уже наготове, пальцы побелели от слишком крепкого захвата. Гермиона чувствует, как её сердце ускоряет свой бег с каждым новым шагом, выстукивая рваный ритм в горле. Это место навевает реальный, первобытный страх. Словно они очутились в одном из тех маггловских фильмов ужасов, которые она никогда не любила за их бессмысленную жестокость и атмосферу безысходности. Её идея кажется уже не то что плохой, а по-настоящему хреновой, почти безумной. И почему они не могли рискнуть и пойти днём? Конечно, в этих подземельях вряд ли было бы светлее, но само осознание того, что наверху светит солнце, дарило бы хоть какое-то спокойствие. А так они даже не зажигают «Люмос», чтобы никого не спугнуть и не превратить себя в живые мишени. Но в таком плотном мраке каждая случайная капля, соприкасающаяся с бетонным полом, заставляет её вздрагивать всем телом. Они идут совсем недолго, но время здесь словно растягивается. Внезапный тусклый, колеблющийся свет за ближайшим поворотом заставляет обоих напрячься сильнее. Драко инстинктивно выставляет руку, преграждая ей путь. Они оба напрягают слух, стараясь уловить хоть дыхание или шорох одежды, но, кроме бесконечного звука стекающей воды, не слышно абсолютно ничего. И эта тишина пугает гораздо больше любого крика. — Что за чертовщина, — едва слышно шепчет Малфой, стоит им подойти ближе к источнику света. Его голос звучит хрипло, а пальцы, сжимающие палочку, заметно белеют. Гермиона абсолютно согласна с ним. Когда она осторожно выглядывает из-за широкого мужского плеча, её обдаёт волной холодного пота. Комната оказывается совсем небольшой. Скорее даже тесный закуток, в котором призрачным желтоватым пламенем горят пара десятков свечей. Но свечи эти непростые. Присмотревшись сквозь пелену дыма, Гермиона понимает, что это специальные волшебные свечи, способные гореть неделями без фитиля. Такие в избытке продаются в лавках Косого переулка и никакой редкостью не являются, но здесь, в зловонном подвале маггловского порта, они выглядят как нечто глубоко неправильное, чужеродное. Запах тут стоит невыносимо затхлый. К привычной уже примеси сырости и гнили добавляется что-то ещё. Новый, пронзительный оттенок. Сладковатый, приторный и до боли тошнотворный. Так пахнет болезнь. Так пахнет… сама смерть, когда она долго задерживается в одном помещении. Гермиона гулко, с трудом сглатывает вязкую слюну, проходя вслед за Драко внутрь. Спрятаться в этом пространстве решительно негде, всё просматривается насквозь. Вот только и бежать им теперь тоже некуда. В одном углу свалены грязные тряпки и нечто, отдалённо напоминающее матрас — старое, разваливающееся на куски и покрытое тёмными пятнами, о происхождении которых Грейнджер запрещает себе даже думать, чтобы не поддаться панике. А ещё повсюду бумага. Полы буквально устланы её обрывками. Она не сразу понимает, почему эта сероватая бумага кажется ей такой знакомой в полумраке. Лишь присев на корточки у очередной кучи рваных, пожелтевших листов, Гермиона осознаёт страшную истину: это газеты. И не просто случайная пресса. Это старые выпуски «Ежедневного Пророка» за последние несколько лет. Почти на всех страницах зияют рваные дыры на месте колдографий. Она сразу, по контурам и остаткам подписей, понимает, кто на них был изображён: жертвы. Долиш, Флинты и те, чьи имена ещё только предстояло вписать в список мертвецов. Кто-то долго и методично выслеживал их, собирая этот жуткий архив в тишине подземелий. — Драко, — почти беззвучно шёпотом зовёт она его, но в этой тишине он слышит её отчётливо. Он замер у входа, настороженно рассматривая очередную гору непонятных, дурно пахнущих вещей. Гермиона краем глаза различает среди этого хлама прохудившееся, изъеденное молью пальто, которое кажется ей подобием призрака. — Смотри, — она протягивает ему пару вырванных страниц, указывая дрожащим пальцем на заголовки. Все они — о нём. Либо о Малфоях в целом, об их судебных процессах и возвращении в общество. А сами колдографии она обнаруживает внезапно, когда переводит взгляд на тошнотворную лежанку в углу. Из-под рваного края скомканной ткани, что, по-видимому, служит убийце одеялом, она замечает торчащий кусок газетной бумаги. Гермиону пробирает дрожь омерзения, она не хочет, но всё же тянет руку, дотрагиваясь до холодной и липкой, неприятной на ощупь массы. Грейнджер выуживает из-под грязного матраса целую стопку вырванных колдо. И на всех них — Драко. Снимки затёрты по краям, словно их часами сжимали в руках. — Кажется, его главной целью было не просто убить определённых людей из твоего прошлого, — произносит Гермиона, чувствуя, как голос срывается от осознания масштаба чужого безумия. Она протягивает Драко куски вырванных газетных снимков, где его лицо смотрит на них сквозь грязь. — Его истинной целью всегда был ты. Драко берёт снимки, и его лицо каменеет, становясь похожим на маску. В серых глазах вспыхивает холодное понимание. — И мы сами, — его голос звучит как приговор, — пришли к нему прямо в руки. Они сразу слышат шаги. Их невозможно спутать с чем-то другим, хоть этот звук и кажется странным, пугающе неправильным для живого существа. В ту же секунду Гермиону накрывает волна острой, липкой паники. В этом тесном закутке фактически негде прятаться. Аппарировать из-под глубоких бетонных сводов, пронизанных арматурой, просто опасно. Если их преступник не один или он готов к нападению, им обоим придётся несладко. Драко реагирует мгновенно. Он резко дёргает её за локоть и толкает к противоположной от лежанки стене. Единственное место, где можно попытаться остаться незамеченными хотя бы на миг — это холодные бетонные стены прямо у входа, в «слепой» зоне для того, кто будет входить. Правда, их заметят сразу, стоит преследователю переступить порог, но это шанс. Кажется, их единственный шанс — эффект неожиданности. Гермиона всем телом жмётся к стене и замирает, чувствуя, как холод бетона просачивается сквозь одежду. Она делает судорожный выдох через рот, осторожно вдыхает через нос и полностью задерживает дыхание, боясь, что даже звук её лёгких выдаст их присутствие. Гермиона прислушивается. Шаги и правда странные: тяжёлые, неритмичные, как будто человек идёт неровно, припадая на одну ногу или волоча её за собой. Он движется гораздо медленнее, чем можно себе представить, и этот монотонный шаркающий звук буквально царапает слух, заставляя зубы ныть от напряжения. Грейнджер фокусирует взгляд на Драко, стоящем напротив. В его глазах она видит чёткое отражение собственных эмоций — страх, смешанный с ледяной решимостью загнать зверя в угол. Одними губами он беззвучно спрашивает её, готова ли она к бою, и Гермиона лишь рвано, коротко кивает, подтверждая, что не подведёт. Шаркающие шаги становятся всё ближе, тяжелее. Они уже совсем рядом, за углом коридора. Капли воды, срывающиеся с потолка в вёдра и на пол, теперь кажутся особенно оглушительными, подобно ударам колокола, отсчитывающим последние мгновения их безопасности. Секунды тянутся, превращаясь в мучительные, бесконечные минуты. Сердце Гермионы колотится так сильно, что этот бешеный ритм отдаётся звоном в ушах, заглушая всё, кроме приближающейся из темноты угрозы. Наконец, в слабом, болезненно-жёлтом свете аварийных ламп из темноты коридора выплывает фигура. Высокий, болезненно сутулый человек в потрёпанной, пропитанной солью и грязью мантии с капюшоном, который низко свисает, почти полностью скрывая лицо. В одной руке он сжимает волшебную палочку, а в другой — какой-то странный, громоздкий предмет, обёрнутый в грязную ткань. С его появлением невыносимый запах сырости и застарелой гнили усиливается, забивая лёгкие. Он делает ещё один шаг и резко замирает у самого порога комнаты. Медленно он поднимает голову, словно хищник, чуя чужое присутствие в своём логове. Мужчина шумно втягивает носом воздух, смакуя запахи, и внезапно безумно усмехается. В этой мёртвой тишине Гермионе кажется, что оглушительное биение её сердца можно услышать за несколько метров. — Хорошая попытка, детки, — хрипло, надтреснуто произносит он, и от этого голоса по коже пробегает мороз. — Однако грязную кровь я чую за версту. Авада Кедавра! Воздух в тесном пространстве мгновенно электризуется. Гермиона вжимается в ледяную стену так сильно, что острые края кирпичей причиняют физическую боль, но она этого не чувствует. Яркий, ослепительно-зелёный луч смерти вырывается из палочки незнакомца и летит прямо к ней, заставляя её вскрикнуть от парализующего ужаса. Смерть ещё никогда не подходила к ней так близко, буквально опаляя лицо своим могильным холодом. Но в последний момент спасает выступ стены, за которым она прячется. Каким-то чудом прочности старых кирпичей оказывается достаточно, чтобы принять удар на себя, и ни одна частичка магии не задевает её кожу. Драко реагирует яростно и молниеносно. Пока пыль от разбитого кирпича ещё оседает, он уже бросается вперёд, выкрикивая атакующее заклинание. Убийца, не теряя ни секунды, огрызается «Бомбардой», которая с диким свистом проносится в считаных дюймах над плечом Малфоя, но Драко уже не остановить. Он оказывается рядом с Гермионой. Малфой лихорадочно ощупывает её плечи, осматривает бледное лицо и что-то бессвязно шепчет в этом жутком грохоте разрушающегося подвала. Драко загораживает её собой, полностью и бездумно подставляясь под следующий возможный удар, лишь бы она оставалась вне зоны досягаемости врага. По какому-то наитию Гермиона берёт себя в руки и, не давая страху сковать движения, отталкивает Драко от себя изо всех сил. Малфой, не ожидавший такого напора, отступает на несколько шагов, с глухим стуком ударяясь спиной о холодную стену, но это сейчас совершенно неважно. Воздух вновь разрезает зловещий свист. Запретное заклятие звучит снова, и ядовито-зелёный луч проносится ровно там, где Драко стоял мгновение назад. Гермиона, чувствуя, как в жилах закипает адреналин, резко высовывается из-за укрытия и атакует первой. Малфой присоединяется к ней через миг, его палочка выбрасывает снопы искр с яростной скоростью. Она видит, как фигура в плаще судорожно отбивает одно заклинание, второе, а третье — мощное оглушающее — еле успевает отразить щитом. Они с Драко — опытные практики, и годы совместной работы в аврорате дают о себе знать. Их атакующие заклинания сыплются плотным градом, не давая противнику перевести дух и заставляя его отступить вглубь коридора. И в этом тусклом, мигающем свете аварийных ламп им наконец удаётся рассмотреть его лицо. Оно худое, с резко заострёнными чертами, местами заросшее грязной седой щетиной. Но страшнее всего — его глаза. В глубоко посаженных глазницах сверкает первобытный, мстительный и абсолютно безумный огонёк. Гермиона с трудом сдерживает изумлённый, переходящий в хрип вдох. Она узнает это лицо. Оно слишком часто мелькало на ориентировках и архивных колдографиях, которые она изучала сотни раз. Перед ними стоит Родольфус Лестрейндж — сбежавший из Азкабана фанатик, который годами числился пропавшим без вести и которого все считали давно мёртвым. Муж покойной Беллатрисы и дядя Драко. Лестрейндж, понимая, что его раскрыли, внезапно срывается с места, с удивительной для его сутулой фигуры ловкостью скрываясь в тёмном зёве коридора. Гермиона и Драко успевают только ринуться вперёд, намереваясь схватить его, как пространство коридора оглашает громкое, уверенное и полное ненависти: — Конфринго! Драко дёргает Гермиону назад, едва не сбивая с ног, но она и сама на автомате отскакивает в сторону, подчиняясь инстинкту самосохранения. Заклинание превращается в ослепительный огненный шар, который с чудовищной силой ударяется в низкий бетонный потолок прямо над ними. Конструкция не выдерживает. По сводам пробегает сеть глубоких трещин, и в следующий миг тяжёлые блоки и тучи едкой пыли начинают обваливаться прямо на них, отрезая путь к отступлению.