Последняя ошибка Астинь. III. Медленный яд

      В день свадьбы царь Дарий устроил пир, длившийся семь дней. Я сидела рядом со своим женихом, а тот постоянно задирал повыше голову. Всё ещё я была выше него, и Ахашверош явно смущался нашей разницы в росте. Лучше бы он смущался нашей разницы в достатке ума, но, как водится, глупец гордится своим безумием.       Однако мне было всё равно на него. Я думала о Вавилоне. Если бы моя свадьба проходила там, отец бы целый месяц спаивал моего женишка медовым пивом. Но отец мёртв, а я увезена из Вавилона в Сузы, и никто не будет поить Ахашвероша медовым пивом, пока тот не упьётся вусмерть.       Так что перестань мечтать, глупая Астинь.       Мне и Ахашверошу изукрасили хной руки, расписали кожу причудливыми узорами, усадили на лошадей и с пением и музыкой, освящая путь факелами и окуривая нас благовониями, отвели в баню, где мы должны были совершить омовение перед брачной ночью.       В тринадцать лет я уже знала, что происходит во время брачной ночи. Молодожёны должны сочетаться в священном порыве страсти, переданном нам от самих божеств. «Жених должен засунуть пипиську в невесту», – сказала Эсфирь. За такие слова мне стоило бы шлёпнуть её по губам, но вместо этого я рассмеялась, и мы продолжили шутить и пародировать Ахашвероша.       Правда, теперь мне было ничуть не смешно. Чем ближе подступал свадебный караван к брачным покоям, тем больше мне хотелось сбежать. Дело было даже не в Ахашвероше, за эти годы я смирилась с тем, что стану его женой. Меня пугало само действо, его неотвратимость и неизбежность.       Да и Ахашверошу всего одиннадцать. Пусть и говорят, что у юношей тяга к плотским связям пробуждается раньше, чем у девиц, я не думаю, что этот мальчишка вырос достаточно, чтобы хотя бы попытаться не причинять мне боль.       И вот, мы остались в покоях одни. Ахашверош тут же развалился на постели и скинул с себя сапоги. А я так и стояла, прижавшись спиной к двери. Я не смогла бы и шагу ступить, меня поглотило смущение и в какой-то мере даже отвращение. Не хочу я делить ложе с этим нахальным щенком!       – Ну что? – Ахашверош окинул меня изучающим взглядом. – Будешь меня ублажать?       Я глупо раскрыла рот, как будто не до конца верила тому, что услышала.       – Что?! – воскликнула я.       – Отец сказал, что моя жена должна ублажать меня, – как ни в чём не бывало пояснил Ахашверош. – Я будущий царь, а ты теперь моя жена. Так что, ублажать будешь? Давай, давай!       Раздражённо выпустив воздух сквозь стиснутые зубы, я уселась на кровать рядом с ним. Что делать дальше, я не сильно представляла, ведь, насколько я знала, для соития нужно, чтобы половой член мужчины стоял. Скосив взгляд на Ахашвероша, я поняла, что с этим пунктом всё плачевно. И что мне делать?       От незнания, куда себя деть, я начала разглядывать покои.       Перед пиром мы с Эсфирь разведали, что Ахашверош терпеть не может шербет, никогда его не пьёт. А мне из всего, что готовят персы, именно он и нравился больше всего. И, сев на постель, я с удивлением заметила кувшин с этим напитком на маленьком столике. Чтобы унять неловкость, я налила питьё себе в чашу и пригубила.       – Ты ещё слишком маленький, чтобы я тебя ублажала, – сказала я. – Когда подрастёшь, тогда и посмотрим.       – Эй, я уже взрослый и почти стал царём! Смотри, как я умею!       Он вскочил с постели, схватил ножичек для нарезки фруктов и с боевым кличем принялся махать им из стороны в сторону. Если б не его напыщенное лицо со вздутыми розовыми щеками, я бы даже сказала, что скакал он в какой-то мере красиво. Но детский вид его пыжащегося лица напоминал нахохлившегося рябчика, и я рассмеялась.       – Ты чего хохочешь, глупая? – возмутился Ахашверош. – Вот я тебя!       Он сделал выпад в мою сторону, и я дрогнула, когда лезвие ножичка блеснуло перед моим носом, тут же отодвинулась, прижалась к изголовью постели. Я почувствовала, как что-то вязкое ползёт из моих ноздрей, стекает на губы. Дотронувшись до лица, я осмотрела пальцы.       Кровь.       Ошарашенно я переводила взгляд с окровавленных пальцев на испуганного Ахашвероша.       – Я… Я не хотел, – пролепетал он, но звук его голоса утонул в мерзком писке. Я зажала рот рукой, но позыв был сильнее, и меня вырвало. Ахашверош отступил назад, а затем бросился к дверям.       – Отец! Отец, Астинь плохо! – кричал он, и я почти не слышала его.       С каждой секундой мне становилось всё хуже и хуже, точно кто-то засунул огонь мне в желудок. Меня рвало несколько раз, в глазах темнело, и я с трудом могла различать лица людей перед собой. Кто-то что-то кричал, меня ворочали, как тряпичную, но я не могла сопротивляться.       Я уже поняла, что меня отравили.       Долго тянулась мучительная агония. Я слышала голоса, зовущие меня, но ничего не видела. Темнота и огонь поглощали меня, и я молилась богам, чтобы они послали мне смерть. Однако боги смиловались надо мной, и в один из дней непрекращающейся пытки я с облегчением открыла глаза.       Первая, кого я увидела, была Эсфирь.       – Госпожа! – воскликнула она, хватая меня за руки. – Жива, жива, хвала Адонаю, жива!       Она плакала, размазывала по щекам слёзы, а по её коже расползались красные пятна. Я протянула руку и слабо погладила её по голове. «Бедная деточка, чуть не лишилась своей госпожи», – подумала я отстранённо, как будто не о себе.       – Мы с Даниилом каждый день молились, чтобы Элохим спас тебя, – поведала Эсфирь, успокоившись.       Я недоверчиво покосилась на неё.       – Да? Старикан тоже переживал? После его самоубийственной тяги молиться напоказ я не уверена, что хоть сколько-нибудь забочу его.       – Ну что ты! Даниил в самом деле беспокоился.       В ответ я хмыкнула. Но Даниил вскоре сам явился ко мне, стоило Эсфирь рассказать всем, что я очнулась. Он робко вошёл в мою комнату, заглянул мне в глаза, как бы прося разрешения сесть, и я царственно кивнула. Пристроившись на край моей постели, он сцепил руки в замок.       – Ты меня напугала, – прошептал он.       – Это тебе в отместку. Чтоб знал, как лезть в львиные рвы.       Даниил слабо усмехнулся, отечески потрепал меня по голове, но тут же стал серьёзным и задумчивым. Жуя слова, он протянул:       – Кто-то хотел отравить тебя и царевича.       – Или только меня одну, – сказала я и пояснила: – Вероятно, яд был в шербете. Я права? – Даниил кивнул, и я продолжила: – Мы с Эсфирь выяснили, что Ахашверош терпеть не может шербет. Об этом знают все на кухне, так что я удивилась, увидев этот напиток в наших покоях. Ахашверош, в отличие от меня, не стал бы его пить.       Даниил слушал меня, прикусив костяшку пальца. По всему его лицу было видно, что происшествие не на шутку перепугало этого старого змея. От этой мысли я улыбнулась. Мне было приятно, что он печётся обо мне как о родной. Словно настоящий отец. Кто знает, может, невозможность иметь собственных детей так повлияла на него? Может, скопленная и нерастраченная за всю его долгую жизнь любовь к детям прорывается из него? Может, он сам хочет стать мне как отец?       Я качнула головой, отгоняя эти сахарные мысли. Видимо, яд повредил мне ум, раз я так думаю.       – Я сам расследую это дело, другим я не доверяю, – после долгого молчания сказал он и снова погладил меня по голове. – Отдыхай, Астинь. Ты хорошо постаралась.       Он хотел было встать, но я, влекомая ещё не растаявшими сахарными грёзами, остановила его, притянула за руку и обняла. Глупая, глупая Астинь. У тебя нет ни отца, ни матери, и никто не сможет заменить их. Так зачем ты хватаешься за эти мечты? Зачем бежишь за ними? Зачем цепляешься за туман, ещё больше раня себя саму? Глупая, глупая Астинь!       Но Даниил не оттолкнул меня, осторожно приобнял в ответ, и я смогла ещё какое-то время воображать, что он мой отец.       Неожиданностью для меня стал приход Ахашвероша. Он притащил мне тарелку хореш алу, это персидское рагу с мясом и черносливом, уселся рядом и стал ждать, пока я доем. То и дело Ахашверош крутил в руках кинжал, периодически искоса поглядывал на меня, но тут же отворачивался, стоило мне показать, что я замечаю его взгляд.       – Я думал, это я тебя убил, – вдруг сказал он.       Я отложила тарелку и утёрла рот краешком платка. Спрашивать его, как он пришёл к такому умозаключению, когда лезвие ножа даже не коснулось меня, я не стала, потому что примерно представляла, что он скажет: он, как будущий царь, обладает силой божеств, а потому способен пронзить человека, не касаясь его и пальцем.       Но я всё же понимала, что он – всего лишь ребёнок. Мальчишка, наслушавшийся сказок про божественную природу царей, про их непогрешимость. Поэтому я решила быть к нему снисходительна.       – Нет, не бойся. Это был просто яд.       – Я и не боюсь, глупая, – фыркнул он и скрестил руки. – Просто переживал, что ты умрёшь.       Я ему не поверила, но с тех пор Ахашверош часто приходил ко мне. Он приносил мне то халву, то пахлаву, то фрукты, покуда я не поняла, что таким образом он пытается попросить у меня прощение.       Всё это время Даниил изо всех сил старался вызнать, кто же пытался отравить меня, но ничего не узнал. А Дарий, поняв, что убить хотели именно меня, а не его сына, постепенно свёл поиск отравителя на нет. Чем больше проходило времени, тем меньше оставалось шансов найти моего убийцу.       Мы так и не узнали, кто это был. Я выздоровела, однако шербет больше никогда не пила.       С каждым годом Ахашверош мужал, тело его крепло, и он всё больше напоминал мужчину, а не мальчика. А я из девочки расцветала в женщину. По-настоящему мужем и женой мы стали в день моего девятнадцатилетия, и после этого в мою жизнь добавилась изнуряющая обязанность ублажения. Эсфирь с ног сбилась, разминая мне мышцы после ночей, которые я проводила со своим мужем.       В один из дней Ахашверош проснулся царём, а Дарий не проснулся вовсе. К тому моменту мой народ разросся до всех женщин, окружавших меня, и коронацию и воцарение моего мужа я видела как возможность расширить мой народ до женщин целой страны.       Я стала советницей Ахашвероша. Как у жены у меня было такое право, но нашлись те, кого это возмущало. Мемухан, конечно же, Мемухан. Не забыл он того, как я ударила его туфлей по лицу.       – Господин мой царь! – во время одного из заседаний обратился он к Ахашверошу. – Ты первый муж во всей стране и состоишь в браке уже много лет, но детей у тебя нет до сих пор. Не угодно ли тебе взять ещё одну жену, способную родить?       – Ещё одну жену? – переспросил Ахашверош, и в глазах его промелькнула заинтересованность.       – Да, господин мой царь, у меня как раз есть молоденькая дочь, красавица, умница, она свежа, как первый весенний цветок, – принялся расписывать он, стараясь не так часто кидать насмешливые взгляды в мою сторону, и я сцепила зубы.       Его дочери сейчас было меньше, чем мне, когда я вышла замуж. Одиннадцать лет. По сути – ещё девочка. Она с лёгкостью могла умереть, вынашивая дитя в своей утробе, я не говорю уже о родах, но Мемухана мало беспокоило это. Если его дочь родит сына, она станет царицей вместо меня. И пусть даже она умрёт в родах, ничего, ведь тогда её отец превратится из простого советника в деда наследника престола. С трудом я сохраняла бесстрастное лицо, с трудом не кривилась в пренебрежении.       Ахашверош посмотрел на меня. И впервые лицо моё, благословлённое Инанной, сослужило добрую службу.       – Если твоя дочь не столь прекрасна, как моя первая жена, царицей ей не стать, – сказал Мемухану Ахашверош. – Но ты покажи мне её. Я подумаю над твоим предложением.       Возможно, возможно, красота моего лица спасла эту девочку? Возможно, возможно, красота моего лица впервые в жизни спасла меня саму? По крайней мере, мне хотелось так думать. Мне хотелось, чтобы я оставалась царицей, чтобы ещё немного, хотя бы совсем чуть-чуть продлилось ощущение безопасности.       Но снова смеялись надо мною боги. Девочка не стала женой, как и сказал Ахашверош. Она стала наложницей. И будто мало мне было этого удара! Вскоре Даниил пришёл ко мне с вестью:       – Это Мемухан отравил тебя в день свадьбы.       Я сжала переносицу пальцами, заходила кругами по комнате. Прошло уже много лет. За это время меня пытались отравить много раз, но я выучилась использовать кравчих и таким образом жить в относительной безопасности. Неужели это всё он? Или несколько людей действуют против меня?       Я оперлась руками о стол, как бы задумавшись, но на самом деле у меня просто подкашивались ноги. Я спросила:       – Как ты понял то, что это Мемухан устроил покушение на меня?       – Я узнал, что именно его слуга приходил тогда на кухню, а после кухарка, отвечающая за еду в брачных покоях, пропала. Связать это с Мемуханом я сразу не смог, потому что по сути это был слуга его дочери. К тому же что ему будет с того, что ты умрёшь? Ничего, никакой выгоды. Для него логичнее было бы нацелиться на меня, самому стать твоим человеком, чтобы давить на тогда ещё юную тебя. Так мне казалось, пока я не понял его желание возвести дочь в царицы.       Долго длилось моё молчание. Я старалась уложить всё в своей голове, но каждый раз возвращалась к мысли, что не только одно желание возвести свою дочь в царицы двигало им. Я оскорбила его. Он ни за что не стал бы втираться ко мне в доверие, после того как я ударила его туфлей.       – Мы должны сказать Ахашверошу, – наконец вымолвила я.       – Я сказал. Но царь готовит великий пир и не желает омрачать его казнью своего ближайшего советника. – Даниил нахмурился и добавил: – К тому же Ахашверош считает, что я всё это придумал, чтоб занять место Мемухана, по его мнению, у меня недостаточно доказательств.       Я закрыла глаза, тяжело опустилась на стул. Эсфирь, всё это время не подававшая голоса, сказала:       – Может, нам проще отравить его?       – Чтобы Ахашверош подумал, что я в самом деле метил на его место? – возразил Даниил. – Я предлагаю занять выжидательную позицию и в нужный момент ударить.       Я закачала головой.       – Нам нужен план получше. Что-то, что позволит нам не ждать удачного случая, а ударить целенаправленно и чётко.       Но всё это пришлось отложить, поскольку по всему дворцу прошла весть, что царь устраивает грандиозный пир для всех мужей, приближённых к нему. На меня легла обязанность подготовки. Как одна из тех, кто управляет царским домом, я должна была следить за приготовлениями. На этот пир женщин, конечно же, никто не звал. Если их и приведут, то позже. И явно не для того, чтобы они присоединились к трапезе. Нет конечно, что за глупости! Кто‐то ведь должен ублажать мужчин.       Однако я была царица. Мой народ – женщины дворца Ахашвероша. Они тоже достойны большого пира. Я, великая царица, устрою свой пир, ничем не уступающий тому, что приготовил мой муж-царь для своих приближённых. Это утвердит меня как госпожу.       Сопровождаемая служанками, я шла по коридорам, раздавала приказы и просчитывала в голове свои дальнейшие действия. Как вдруг меня окликнули:       – Долгой жизни тебе, о великая царица Астинь.       Мемухан стоял в паре шагов от меня, и в глазах набухала похоть. Я сжала губы. Так открыто никто ещё не смотрел на меня! Один только царь. Как смеет этот похотливый мерин, Мемухан, заглядываться на меня после того, как пытался убить? Я проскрежетала:       – Советник Мемухан. Ещё одна такая встреча, и я подумаю, что ты меня преследуешь.       – Что ты, о великая! Как могу я преследовать тебя? – Он махнул рукой, и служанок как ветром сдуло. Его когтистые пальцы, словно сухая, изломанная ветка, проползли по моей щеке. – Хотя, признаюсь, я поражён твоей красой.       – Убери руки, иначе я велю отсечь их. Видимо, ты не запомнил тот раз, когда я ударила тебя. Ты заставляешь меня принимать меры ещё более жёсткие.       Мемухан насмешливо глянул на меня.       – Я князь и советник царя, а ты женщина, к тому же пленная. Ты халдейка, дочь покорённого народа, а я перс. Кому поверит царь? Мне, своей правой руке, не раз спасавшей царство, или тебе, женщине? Твой прихвостень-еврей уже понял это. Да, твой лик красив, но с лица воды не пьют. Берегись, Астинь.       Он приподнял меня за подбородок, и кривая ухмылка, точно трещина, расползлась по его лицу. Я оттолкнула его, снова, как и много лет назад, молниеносно схватила свою туфлю. По коридору разлетелся, ударяясь о белокаменные стены, звонкий шлепок пощёчины.       – Не смей так говорить с великой царицей, иначе в следующий раз, клянусь, я ударю тебя ножом, а не туфлей, – прошипела я и, выпрямившись, зашагала вперёд.       Когда я завернула за угол и скрылась от его глаз, я со всех ног бросилась бежать. Светило солнце, а я была взрослой женщиной, но в эту секунду я чувствовала себя маленькой девочкой, несущейся по коридорам в темноте. Глупая, глупая Астинь!       Я нашла Эсфирь на кухне. Она помогала мне готовить оба пира и контролировала, чтобы угощения были приготовлены как положено. И, не обращая внимания на остальных, я ухватила её за руку.       – Госпожа? – удивилась она, но, встретившись со мной взглядом, тут же всё поняла и последовала за мной.       Влетев в первую попавшуюся пустую комнату, я вцепилась в неё крепко-крепко. Только с ней я могла перестать быть царицей и становилась просто Астинь. С ней и Даниилом, но плакаться ему я давно уже стеснялась. Он был мне как отец, а Эсфирь – как сестра. То, что говорят отцу, и то, что говорят сестре, это разные слова.       – Что случилось? – спросила Эсфирь, гладя мои плечи.       – Мне страшно… Он меня убьёт… Или ещё хуже…       – Не бойся, не убьёт. – Эсфирь безошибочно поняла, о ком речь. – Ты же знаешь, мы с Даниилом придумаем, как устранить его.       – Ахашверош ценит его больше, чем меня, старикан уже пытался, и…       Я замолчала. Я давно уже не плакала, хотя в детстве слёзы в глазах моих не пересыхали, словно реки Тигр и Евфрат. Но сейчас я не могла себе позволить распускать нюни. В первую очередь я – царица, во вторую – Астинь. Я должна защитить свой народ.       – Ты права, я не должна киснуть, – сказала я и кивнула Эсфирь. – Пошли, нам ещё столько всего нужно приготовить.       Через несколько дней начались царские пиры. Ахашверош размахнулся щедро, как истинный хозяин. Так он показывал, что ничем не хуже своего отца, Дария. Я старалась от него не отставать. Но всё же я умерила количество вина. Не имею не малейшего желания смотреть на пьяниц. К тому же я прислушивалась к предпочтению своего народа: большинство моих женщин любили сладкое. В том числе и шербет. Я возненавидела его с того раза, но каждый раз я повторяла себе: «Я – царица, я делаю то, что хочет мой народ». Я велела подать на пир несколько видов шербета.       Я позаботилась о музыке, о угощениях и о том, чтобы на пиру присутствовали только мои люди, только мой народ. Жену и дочь Мемухана я не позвала.       Ласково пели инструменты, бренчали тар и сетар, сантур услаждал слух женщин. Эсфирь сидела по правую руку от меня как главная помощница и первая служанка. Жаль, что Даниил не смог быть тут, он присутствовал на пире Ахашвероша. А мне бы хотелось, чтобы и он сидел рядом. Мы бы вместе отдохнули от тяжести дворцовой жизни.       В какой-то момент я заметила, как Эсфирь косится на шербет.       – Хочешь пить? – спросила я.       – Да, госпожа, но как я буду пить то, от чего ты едва не умерла? Господь не простит меня за это.       – Да ладно тебе, Эсфирь, моя нелюбовь к шербету не обязывает всех моих близких от него отказаться. – Я щёлкнула пальцами и велела одной из служанок наполнить чашу шербетом. – Ты можешь выпить.       Эсфирь благодарно приняла из моих рук чашу, пригубила, а я замерла, прикусив губу. Что я наделала? А если она умрёт? А если шербет снова отравлен? Надо было дать его сперва кравчему. О боги, почему вы лишили меня разума? Какая же я дура! Я всё смотрела на неё, смотрела, с тревогой ждала первых признаков отравления. У неё пойдёт кровь? Её вырвет? О Элохим, которому она служит, огради её!       Эсфирь похлопала меня по колену.       – Всё хорошо, госпожа. Не отравлено, – сказала она, и я выдохнула, только сейчас заметив, что всё это время не дышала.       – Может, всё-таки мне тоже стоит попробовать? – прошептала я. Эсфирь тут же протянула мне свою чашу, и я, зажмурившись, припала к ней губами. Сладость шербета слегка прошлась по моему языку. Я вспомнила детский восторг, когда я попробовала шербет в первый раз. Улыбка зародилась на моих губах, и я глотнула.       Яда не было.       Резко двери распахнулись, и в залу вошли семь евнухов. Музыка смолкла. Вперёд выступил главный евнух, Гафах. Он оглядел моих женщин, медленно перевёл взгляд на меня и объявил:       – Великий царь Ахашверош приказывает тебе, великая царица Астинь, явиться и предстать во всей красе своей пред ним и верными его князьями. Царь желает, чтобы на царице был один только царский венец – и ничего более! Так желает царь.       Я побелела. В эту самую секунду я предпочла бы, чтобы в шербете оказался яд.       – Царь правда так пожелал? – переспросила я, стараясь выиграть себе время, чтобы просто уложить в голове, что Ахашверош, этот сын конюха, пожелал, чтобы я вышла голая перед его князьями. Сумасшедший! Безумец! Да он упился к седьмому дню пира!       Я встала с места, выпрямилась, гордо взглянула на евнухов.       – Передайте царю мои слова: господин мой царь! Как явлюсь я пред князьями и сатрапами в одном только царском венце? Если они увидят меня и сочтут красивой, они возжелают моего тела и убьют тебя, а если сочтут уродливой, то ты будешь опозорен. Так передайте царю Ахашверошу.       Евнухи ушли, а в зале поднялся возмущённый ропот. Мой народ негодовал, мои люди пришли в ярость. Кое-кто из служанок сбегал разузнать, что творилось в мужском зале, раз Ахашверош дал такой вопиющий приказ. Эсфирь, принявшая эти слова как личное оскорбление, тоже вышла на разведку. Эта маленькая звёздочка умела быть незаметной.       – Они спорят, кто красивее, – вернувшись, сказала она. – Одни говорят, что красивее мидянки, другие – что персиянки. Царь сказал, что сосуд, – тут Эсфирь скривилась, – сосуд, который он использует для ублажения, самая прекрасная женщина в Сузах, – халдейка. И что он может показать тебя другим мужчинам. А те потребовали, чтобы на тебе ничего не было, потому что одежда скрывает естественную красоту женщины. Даниил пытался их усмирить, но тщетно.       Я слушала это, и с каждым её словом кровь отливала от моего лица. Мне казалось, что меня всё-таки отравили и по жилам течёт яд, медленный яд. Я хотела содрать с себя кожу, изуродовать лицо, смыть с себя все черты, какие мне дали боги. Я чувствовала себя грязной.       Вскоре вернулись евнухи и повторили приказ. Я сглотнула, облачилась непроницаемой бронёй и сказала:       – Передайте Ахашверошу: господин мой царь! Когда ты судишь людей, ты не раздеваешь их донага. Так не делал ни ты, ни мой отец, ни твой отец. Так почему ты требуешь, чтобы я пришла к тебе нагой? Так передайте царю Ахашверошу.       Только за ними захлопнулась дверь, тут же силы предали меня. Ноги подкосились, и я рухнула на стул, закрыв лицо руками. Я слаба. Я не смогу защитить свой народ, потому что я даже саму себя защитить не в силах. Мои женщины обступили меня, утешая, но я показала себя слабой правительницей, недостойной их.       Евнухи явились в третий раз, словно в какой-то злой сказке, где герой трижды проходит испытание. Только вот я не хотела быть героиней в этой истории. Я не Шахерезада, у меня нет столько историй, чтобы отвлечь царя. Я использовала последнее своё слово.       – Передайте Ахашверошу: господин мой царь! Ты привык, что блудницы услаждают взор твой нагими телами, но вспомни, что я – царица, а не блудная девка. Так передайте царю Ахашверошу.       Они ушли. Я осталась. У меня истончились силы, а съеденное подступало к горлу. Если они вернутся, что я скажу им? Как мне отсрочить свой позор? Что мне делать? Я молилась богам, чтобы они дали мне разум, но они не отвечали мне. Я хотела плакать, но слёз не было, а если бы и были, я не смогла бы расплакаться, потому что я – царица.       Евнухи вернулись слишком быстро, и я не успела придумать, как ещё воззвать к разуму Ахашвероша. В этот момент в голову закрались мысли: может, всё-таки исполнить его приказ? Пара минут позора, и я избавлюсь от этого приказа? Может…       Но я погнала все эти мысли прочь. Если я выйду нагой перед этими животными, я не отделаюсь минутами позора. Нет. Я сломаюсь. Царица во мне умрёт, а вместе со мною и народ мой сгинет. Эти животные, мужья, будут думать, что им всё можно, раз царь заставил царицу нагишом скакать перед оголтелыми от пьянства визирями, то почему они не могут сделать со своими жёнами вообще всё что вздумается? Поэтому я просто сказала:       – Передайте Ахашверошу, что я не явлюсь на его пир голой. Ни голой, ни одетой.       – Ты ослушаешься приказа царя? – удивились евнухи.       Мне показалось, бремя всего мира упало на мои плечи. За эти годы оно выросло, став как целый небесный купол, который я держала на своих плечах. На долгое мгновение я закрыла глаза, а когда открыла, мои губы произнесли голосом тысячи цариц, голосом моих матерей:       – Я, царица Персии, царевна Вавилонии, дочь Валтасара, отказываюсь унижаться перед царём и его вельможами и желаю, чтобы ни одна женщина моего двора не испытала на себе того же, что и я. А теперь прочь отсюда!       Они ушли насовсем. Я знала, что они больше не вернутся, а если вернутся, то только лишь для того, чтобы убить меня. Долго выдохнув, я села за стол и окинула взглядом мой народ. В глазах этих женщин я видела многое: я видела, что их мужья так же заставляли их унижаться, что они гнули их, возлагая на плечи груз целого неба, я видела тоску, отчаяние и горькое признание: «Я тоже».       К концу пира, торжествуя, в зал явился Мемухан во главе отряда стражников. Я поняла, что это мой конец. Они пришли меня арестовать. Встав, я последний раз окинула взглядом моих женщин.       – Мой народ! – сказала я. – Я рада была быть вашей царицей. Так запомните же сегодняшний день как триумф вашей госпожи.       Меня увели из зала, приволокли в темницу и заперли. Где-то там, в царских чертогах, Ахашверош решал мою судьбу. Я снова оказалась одна на один со своим нутром, но я не сдамся до последнего. Царица Астинь, царевна Вавилонии, не падёт.       Я запела на аккадском, с ужасом понимая, что за эти годы у меня развился акцент, но я не смолкла. Всё пела, пела, пела. Я пела колыбельные, услышанные от матери и Эннигальди-Нанны, я пела свадебные песни, которые должны были звучать на моей церемонии, но не звучали. И в конце концов я завела погребальное пение. Я пела до тех пор, пока голос мой не стал хриплым и ломким, пока связки не покрылись ржавчиной, пока язык не иссох. Но и это не стало последними моими словами.       Я прокляла Ахашвероша. Я прокляла его, пожелав, чтобы его сыновья, которых родит ему дочь Мемухана, убили его. Пусть он умрёт так, как умерла я, а царство его падёт так, как пало моё царство.       Только тогда я замолчала.       Через несколько дней мне зачитали приговор: царь повелел казнить меня, дав яд болиголова. Ко мне проявили милость и разрешили увидеться с близкими в последний раз. Эсфирь, не переставая, плакала, обнимала меня, а Даниил стоял, потупив взор. Казалось, он что-то хотел сказать, но не решался.       – Когда я… Ну… Когда я буду пить… – начала я. Слова тяжело мне давались. – В общем… Я не хочу, чтобы вы видели это. Я любила вас, отец мой, сестра моя. Когда моё тело погребут, облегчите мою участь, принесите немного вина. Прощайте.       Они вышли, а я перевела взгляд на сосуд в моих руках. Странно. Я всегда сравнивала себя с отцом, воображала себя царём. А умру я как моя мать – от яда. Откупорив сосуд, я сделала глоток.       Вдруг дверь снова отворилась, вошёл Даниил.       – Я же сказала!..       – Постой! Я должен… Должен попросить у тебя прощения! – крикнул он. По его щекам покатились слёзы. – Ещё когда Эннигальди спрашивала меня про видение, я знал, что ждёт тебя в Сузах!       Я замерла, чувствуя, как немеет мой язык, и не понимала, от яда это или от шока. Даниил вытер лицо от слёз, продолжил:       – Я сделал это, отправил тебя в Сузы, потому что иначе мой народ… Иудеи… Они не вернутся домой, если ты не умрёшь! И твой сон, помнишь? Тот сон про Ахашвероша. Он про это. Ты должна была умереть, а Эсфирь… Эсфирь будет царицей вместо тебя, она предотвратит гибель…       – Замолчи! – крикнула я. Сейчас больше всего на свете я хотела придушить Даниила. Вот она, последняя моя ошибка: я верила мужчинам. – Ты был… был моим народом. Ты был мне… отцом, Даниил!       Язык отнимался. Я чувствовала, как холодеют конечности, как темнеет в глазах. Я могла бы прожить другую жизнь. Долгую жизнь. Могла бы стать жрицей, как Эннигальди-Нанна и прабабушка, Адда-гуппи. Мы могли бы стать как настоящая семья. Но…       – Прости, прости, Астинь, прости, – повторял Даниил, обнимая меня. Я молчала.       Он выхватил из моих рук сосуд и приложился к нему сам. Там ещё оставалось немного яда. Я закрыла глаза. Не могу видеть то, как он умирает. Проклятый старик, ты предал меня, а я всё равно не могу ненавидеть тебя со всей силы. Ты бросил Эсфирь, мою путеводную звёздочку, выбрав смерть. Ты подложил её под это чудовище, Ахашвероша. А я, слабая и глупая, всё равно не ненавижу тебя.       Судорога пронзила моё тело. Меня вырвало, и я схватилась побелевшими пальцами за горло. Всё моё тело горело. Если бы кто-то разрезал мне грудь и заглянул мне внутрь, то увидел, что там всё горит огнём.       Всевышняя Матерь, Царица Небесная! Прими меня в своё лоно! Я последний раз вдохнула. Дрогнула. И всё кончилось.