Красный

Покой это ложь. Есть только страсть. Это — первая строка Кодекса ситхов, и с ней Лее сложнее всего. Она выросла на Альдераане, олицетворении покоя. Разумеется, у Альдераана были свои проблемы — у какой планеты их нет? — и он не всегда был таким мирным. Хроники сохранили историю яростных распрей между древними домами, некогда превративших зеленые луга и шепчущие леса Альдераана в поля сражений. Но это было давно. Альдераан, знакомый Лее, жил в мире уже много, много лет. Ее мечтой было принести этот мир всей Галактике. Не железный порядок, насаждаемый Империей, прячущей удушающие оковы автократии в сладких песнях о стабильности, но настоящий мир. Тот, где все будут свободны сами выбирать свою судьбу. Тот, где люди не будут страдать напрасно по чьей-то жестокой прихоти. Тот, в котором не будет места тиранам и черным чудовищам. Мир, где всё, что воплощала собой Империя, будет чуждым и неприемлемым. Но Альдераан был разрушен, на это глаза не закрыть. Могло ли все, во что Лея верила всю жизнь, быть ложью? Могли ли ее родители ошибаться? Мог ли вообще существовать мир, не построенный на крови? Нет, нельзя терять веру. Нельзя терять веру, но с каждым днем Альдераан все больше напоминает бледнеющий сон. Может, он всегда им и был. Сном о прежних, не таких темных временах, злоупотребившим гостеприимством. Сном, который, наконец, закончился. Лея думала, овладеть Силой будет сложнее. Но та принимает ее с такой готовностью, что Лея дивится, почему не попыталась использовать ее раньше. Этот ее странный дар всегда был с ней, ждал, молил, чтобы она к нему потянулась. И теперь он отвечает ей, принимает ее, и впервые с тех пор, как был уничтожен Альдераан, Лея чувствует себя дома. Однажды Император протягивает ей световой меч. Тот ощущается неожиданно тяжелым в ее руке, но еще — неожиданно правильным. Лея знает, какого цвета будет клинок, даже прежде, чем активирует его, но все равно отшатывается, когда алый всполох прорезает воздух. Как меч Вейдера. Как мечи Инквизиторов. Она оборачивается к Императору, крепче сжимая холодную рукоять. Было бы ложью сказать, что она больше его не боится. К его присутствию нельзя привыкнуть, сколько времени в его обществе ни проведи, сколько бы он ни скрипел "хорошо, хорошо..." ей в самое ухо. Но вес светового меча придает смелости там, где прежде было одно упрямство. — Можно мне другой? Не красный? После чисток джедаев уж конечно должна была остаться куча бесхозных. — А ты у нас, я смотрю, привереда? — насмешки Императора Лею не трогают. Он слишком охотно смеется над всем, даже над своей Империей. Такова цена цинизма: в конце концов, ты уже и себя самого не можешь воспринимать всерьез. — Скажи мне, принцесса, знаешь ли ты, в чем разница между ситхами и джедаями? — Ситхи — зло, — Лея смотрит ему в глаза, даже не пытаясь скрыть истинные чувства. — А джедаи мертвы. Все, кроме одного. Император на это только смеется — будто гвоздем скребет по стеклу. — Нет, моя дорогая, я имел в виду не это. Не говоря уже о том, что "зло" — вопрос перспективы, а "мертвы" в этом случае — некоторое преувеличение. Я говорил о наших отношениях с Силой. Об этом Лея знает слишком мало. Стыдиться здесь нечего — не ее вина, что вся информация о Силе и тех, кто ей пользовался, была зачищена вместе с джедаями. Вот бы еще старый безумный тиран не был ее единственным источником... — Джедаи служили Силе, — продолжает Император, не ведая или не интересуясь ее мыслями. — Следовали ее движениям, предсказывали их, подстраивались под них. Но у ситхов нет хозяев, кроме тех, кого в конце концов они убьют. Мы никогда не служили Силе, как джедаи. Это она служит нам, а мы подчиняем ее своим целям. Даже в этом примитивном упрощении подход джедаев звучит гармоничнее. Лее очень хотелось бы узнать, что сказал бы обо всем этом Оби-Ван. Может быть, однажды и узнает. Но, скорее всего, не скоро. — Так что нет, принцесса. Ты примешь красный меч и будешь следовать нашему пути. Поверь мне, это твой цвет, — алые отсветы, пляшущие на морщинистом лице, каким-то образом делают Императора еще безобразнее. Он вновь смотрит на Лею, остро, оценивающе. И негромко прибавляет: — Тебе пошел бы красный. Лея вздрагивает и проклинает себя за это. Нельзя показывать слабость. Стоит показать, и Император обратит эту слабость против нее. Но сейчас он лишь усмехается: — Ты поняла меня? — Да, — говорит Лея. И делает выпад. Надежды мало, но все-таки надежда это надежда. Она гаснет, когда второй красный клинок рассекает воздух, останавливает клинок Леи так стремительно, что это кажется невозможным. — Нет, нет, — говорит Император, но что-то в его тоне подсказывает Лее, что он доволен. — Я слишком стар, чтобы учить тебя сражаться. Для этого нам придется подождать лорда Вейдера. Он лукавит. Это Лея понимает так же ясно, как то, что если бы Император пожелал, то обезглавил бы ее одним стремительным ударом прежде, чем она поняла бы, что происходит. Лея гасит меч и делает шаг назад. Не сегодня. Не сегодня, но — однажды. Ей запрещено покидать дворец. Это неудивительно: Лея не сумела бы даже соврать убедительно, спроси ее кто, не попыталась ли бы она сбежать назад, к Восстанию, при первой возможности. Если, конечно, еще есть, к кому бежать. Но в остальном, она и сама не горит желанием покидать дворец. Больше всего на свете Лея боится встретить кого-нибудь, кто некогда был ее другом или союзником. Она говорит себе, что поступает правильно. Делает то, что учили ее делать родители и Мон: не сражаться в заведомо проигранных сражениях, а ждать подходящего момента, чтобы нанести удар. Но когда она смотрит на себя в зеркало, иногда, при определенном освещении, ей начинает казаться, что ее глаза — не как обычно карие, а светлее, ближе к цвету, которого она боится больше, чем красного или зеленого. Тогда накатывает страх, а за ним стыд, такой сокрушительный, что становится сложно дышать. Что бы подумали родители, увидь они ее сейчас? Что бы подумал Оби-Ван? "Это все неважно", — говорит Лея себе. "Твои родители мертвы, а Оби-Ван в этот раз к тебе на выручку не придет. Ты одна-одинешенька." Но стыд никуда не уходит. Так что днем она почти не покидает своих покоев. Ее время — ночь. Ночью она слоняется по дворцу, будто бледный призрак в белом платье, последнее эхо мертвой планеты. По ночам ее призывает к себе Император, и тени танцуют по стенам тронного зала, когда Сила открывает себя Лее, а Лея открывает себя ей. И неважно, Светлая или Темная, — говорит она себе. Иногда слова это просто слова. Иногда приходится пожертвовать чем-то, чтобы получить всё, а моральное превосходство — далеко не самая великая цена из тех, что Лее уже приходилось платить. Потом приходят вести о Звезде Смерти. Когда это происходит, они оба в тронном зале. За окнами, конечно, ночь — нынче всегда ночь, но когда Лея слышит новости, впервые за целую вечность ее жизнь снова озаряет день. Мятежники взорвали Звезду Смерти. Гранд мофф Таркин мертв. Судьба Вейдера неизвестна. Это все слишком хорошо, чтобы быть правдой. Девочка в белом платье, снова и снова прокручивающая эти слова в голове, слишком счастлива, чтобы быть Леей Органой. И она смеется. Она смеется так сильно, что ей больно. Она смеется так сильно, что на глаза выступают слезы, и она любит, любит, любит неизвестного пилота, совершившего невозможный выстрел. Неизвестного? Да нет, она ведь его знает. Откуда-то она всегда его знала. Люк Скайуокер. Ясноглазый мальчишка рядом с Оби-Ваном. Она любит его. И поэтому смеется снова. Император наблюдает за ней, ничего не говоря, даже не шевелясь. Затем, медленная улыбка заползает и на его потрескавшиеся губы. — Смешно тебе? — спрашивает он. И Лея смеется прямо ему в лицо. Император тоже начинает смеяться. А потом мир тонет во вспышке голубых искр. И остается только боль.