За маской

Лея в своей спальне, медленно расплетает косы. Она все еще соблюдает альдераанские обычаи до буквы. Заплетает косы и не сменяет свое белое платье ни на что, кроме ночной рубашки, даже если иногда, проснувшись, понимает, что то все еще слегка влажное после стирки. Она не пользуется ни стиральной машиной, ни сушильной, не доверяет платье ни прислуге, ни дроидам. Это — последний кусочек ее дома, и она будет носить его, как вторую кожу, до тех пор, пока еще есть, что носить. Она глубоко в своих мыслях, когда дверь пронзительно скрипит. Лея вздрагивает. Ей не позволена роскошь замков, и обычно она достаточно внимательна, чтобы не пропустить звук шагов в коридоре, но не в этот раз. Все внутри напрягается при виде открывающейся двери. Тень старого страха все еще витает неподалеку, как бы Лея ни старалась о нем забыть. Почему-то, несмотря на то, что с того дня, как Вейдер притащил ее во дворец, никаких непристойных выходок со стороны Императора не было, Лея все еще боится однажды увидеть его на своем пороге. Но в комнату входит не Император, а Вейдер. Он выглядит... побитым. Его плащ истрепан, костюм покорежен, и воздух вокруг загустел поражением. Значит, он все-таки жив. Следовало догадаться. Монстры так запросто не исчезают. Медленно, нетвердым шагом Вейдер подходит к ней. Лея не поворачивает головы, наблюдает за ним в зеркале. Пальцы машинально продолжают расплетать косу. — Вернулся, значит, — говорит она ровно. А про себя думает: интересно, это мятежники так его поколотили, или же перед ней следы императорского гнева? Боль, которой Император так щедро одарил ее, выветрилась через несколько дней, но иногда все еще щекочет кожу, будто шепот, будто обещание: всё еще впереди. — Вернулся, — подтверждает Вейдер, и его голос столь же безжизненнен. — Разочарована? — Нет, — это не ложь. — Я бы расстроилась, узнав, что кто-то другой положил конец твоему жалкому существованию. Может, конечно, не ей о таком говорить. Ее существование можно назвать не менее жалким. Но у нее есть цель, жаркий огонь в груди, жгучий, требовательный, властный. Освещающий ей путь. У нее есть цель, а у Вейдера? У Вейдера нет ничего. Еще один неразборчивый звук просачивается сквозь вокодер Вейдера. А потом он поднимает руку и касается полурасплетенной косы Леи. Секунду она даже не верит, что он в самом деле посмел, что его черные пальцы в самом деле скользят по шелковистым звеньям ее косы. Потом — отталкивает его руку так, будто это и не рука а вовсе, а ядовитая змея, вознамерившаяся забраться в ее прическу. — Не смей прикасаться к моим волосам, — шипит Лея сквозь стиснутые зубы. Сердце яростно колотится о ребра. Приходится напомнить себе, что Вейдер, скорее всего, знать не знает, да и плевать хотел на значение, которое вкладывают в такие жесты альдераанцы. Ничего он себе не навыдумывал. Просто норовит заграбастать все, что хочет, потому что так привык. Не похоже, чтобы Вейдера смутила ее злость, ну да когда его вообще что-то смущало? С мрачной насмешкой он спрашивает: — Отец уже не может прикоснуться к родной дочери? Лея резко оборачивается, готовая выплюнуть старое и очевидное: никакой он ей не отец. Ее отцом был Бейл Органа, но он мертв, а Вейдеру никогда не стать и четвертью того человека, каким был ее настоящий отец. Но вместо этого Лея щурится. Разглядывает черную маску. И требует: — Сними шлем. Вейдер не двигается. Его озадаченность ощущается физически. Лея не отступает: — Или ты без него жить не можешь? У тебя там под маской вообще есть лицо? Очень долго она и не пыталась вообразить это лицо. Вейдер был Вейдером: монстром, чудищем, пугалом. Он был самим ужасом, а ужасу не положено иметь лицо. Вейдера не было бы без его костюма, но был ли внутри костюма человек? Однажды? Хоть когда-нибудь? Но теперь... — Лицо есть, — говорит Вейдер. — Тебе оно не понравится. — Да ладно, — Лея фыркает. — Вряд ли уж ты уродливее Императора. Она не знает, ни зачем настаивает, ни что хочет увидеть. Лицо, совершенно не похожее на ее, чтобы раз и навсегда утвердиться в мысли, что ничего общего между ними нет? Или лицо, в котором увидит эхо собственных черт? А может, она просто-напросто пытается задеть Вейдера за живое? В этот раз Вейдер не находится с ответом. Проходит секунд десять, прежде чем он медленно поднимает руки, стискивает черный шлем и тянет его вверх. Лея смотрит с болезненным любопытством. Нет, Вейдер не уродлив. Всего-навсего совершенно перекорежен — так, что уже нельзя понять, был он когда-то красив или безобразен. Это не лицо монстра. Это лицо человека, разрушенного так основательно, что нечего уже и искать. Лея смотрит на него и думает о каменных осколках, парящих в пустоте там, где прежде был Альдераан. Лея смотрит на Вейдера и чувствует темное удовлетворение. — Кто это с тобой сделал? — она не отводит взгляд ни на секунду, почти даже не моргает. — Император? — Нет, — респиратор все еще на месте, и вокодер по-прежнему подъедает все, что хоть отдаленно напоминает эмоции. — Оби-Ван Кеноби. Темное удовлетворение лишь растет. Это — ближе всего к восторгу, что Лея испытывает с известий о Звезде Смерти. Она поднимает руку и трогает обожженную кожу. На ощупь та странная, что-то вроде толстой пористой резины. Лея чувствует, что даже это маленькое касание причиняет Вейдеру боль, но он не отшатывается, не пытается ее остановить. Наоборот — почти льнет к ее ладони, и его золотые глаза, единственная неразрушенная часть лица, почему-то кажутся еще искореженнее, чем все остальное. — Ты заслужил это, — шепчет Лея. Плотнее жмет ладонь к лысому черепу, и боль Вейдера растет. Лея упивается ей, как путник в пустыне — внезапно обнаруженной водой. Впивается ногтями в кожу и пьянеет от вспышки агонии, окутавшей Вейдера красным облаком. — Ты заслужил это, и даже хуже. Он все равно не отстраняется. Только смотрит на нее своими измученными освежеванными глазами. — Полагаю, что так.