Сны о свете

Лее снова снится ясноглазый мальчишка. С ней теперь это часто, но даже когда она бодрствует, то, отстраняясь от реальности, чувствует его, будто далекое эхо. Его зовут Люк Скайуокер. Мальчик, уничтоживший Звезду Смерти. Мальчик, спасший Альянс. Их Новая Надежда. Лея его любит, как же иначе? Каждый раз, когда смотрит на него сквозь дымку сновидений, ей кажется, будто она, наконец, нашла кусочек себя, которого ей не хватало всю жизнь. Даже теперь, разделенные тысячами световых лет, они дополняют друг друга, как две детальки пазла. Лее знакома разная любовь: когда-то у нее была семья, были друзья, однажды она даже была влюблена. Но и тогда она не испытывала этого стискивающего грудь чувства, не мучилась от странной тяги, из-за которой порой просыпалась в слезах, а порой — с нежной улыбкой на губах. Что же это за чувство, которое она испытывает к человеку, которого никогда не встречала? Что это, судьба? Связь через Силу? И главное, почему она существует? Может, они возлюбленные, предназначенные друг другу самой судьбой. Лее эта мысль нравится. Она крутит ее так и эдак, когда выдается свободная минутка, что, впрочем, теперь нечасто. Император неутомим в своем рвении вылепить из нее идеальную ученицу. А теперь есть еще и Вейдер, когда не занят охотой за чьей-нибудь несчастной душой. Они сражаются, и искры между их скрещенными клинками полыхают алым. Они сражаются, и только тогда Лея может забыть о лице, которое увидела за маской. Но когда она не занята, мысли снова возвращаются к мальчишке. Люку. Даже их имена звучат немного похоже. Как будто они в самом деле предназначены друг для друга. Как будто... Он видится Лее, даже наяву. Может статься, однажды они и встретятся. Когда она покончит с Империей, убьет Императора и, наконец, сможет вернуться к Восстанию, которое будет уже не Восстанием, но вестником нового, справедливого порядка. Она снова обнимет Оби-Вана. Снова возьмет за руку Мон, как брала, когда только очутилась в Сенате, и у отца не было времени успокоить ее перед очередным выступлением. Она... что? Лея представляет, как перебирает светлые волосы Люка. Как гладит его гладкую щеку, целует его мягкие губы. Ей с ним будет хорошо, даже лучше, чем когда-то с Киром. И главное — с ней будет хорошо ему. Все ее грехи и сделки с совестью будут смыты последним великим актом абсолютного добра. Люк ее полюбит, как же иначе? Он должен чувствовать все то же, что и она. Иногда, когда Лея зовет, Люк вскидывает голову и таращится в пустоту, отчаянно пытаясь понять, откуда доносится этот зов. И все будет таким замечательным и чистым. Как все, что она потеряла. Как Альдераан. Она — снова будет чистой. Лея больше не носит белое. Тренироваться в платье непрактично, почти невозможно, так что наутро после возвращения Вейдера она находит на кровати новый комплект одежды. Та простая, кроем смутно напоминающая имперскую военную форму, но не настолько, чтобы Лея встала в позу. Дизайн ее не слишком волнует. А вот цвет... Глубокий алый, как плащи Императорских Стражей. Лея ненавидит красный, ненавидит его еще сильнее после того, что Император сказал. Но облачается в него, преодолев отторжение. Она ненавидит красный, ну и ладно. Ненависть это Страсть, а Страсть ведет к Мощи. Теперь Лея знает Кодекс Ситхов даже слишком хорошо, лучше, чем когда-либо знала бесполезную имперскую конституцию. В отличие от конституции, Кодекс в самом деле работает. Ей снова снится Люк, лежащий где-то на спине. Его лицо запрокинуто к высокому голубому небу, заляпано пляшущим солнечным светом, и как же хочется коснуться его щеки... Она смотрит на него. И смотрит, и смотрит, и смотрит. Люк, наконец, поворачивает голову. Улыбается ей своей яркой улыбкой — хотя нет, конечно, не ей, но куда-то, где, как он думает, она может находиться. — Я найду тебя, — обещает он, и сердце Леи пропускает удар. — Поверь, обязательно найду. В этот раз, когда Лея просыпается, ее бьет дрожь. Пришедший рассвет искрится в слезе на ее щеке, которую Лея торопливо стирает, стоит заслышаться тяжелым шагам в коридоре. Вейдер пришел отвести ее на тренировку. Пока Лея заплетает волосы напротив зеркала, Вейдер стоит как обычно: молчаливо и неподвижно. Но когда Лея заговаривает — каменеет. — Ты знаешь, кто это был? Тот пилот, что побил тебя у Звезды Смерти? — Люк Скайуокер, — казалось бы, Вейдер должен выплевывать это имя, как оскорбление, но нет. Может быть, он все-таки не мелочен. — А что? Впервые за очень долгое время щеки печет румянцем. — Ничего, — говорит Лея, не глядя на Вейдера даже в отражении. — Просто интересно, кто он такой? — Твой брат, — говорит Вейдер, зарубив ее мечту с той же легкостью, с которой рубил головы ее товарищами на Тантиве IV. В тот день Лея фехтует феноменально плохо. Если бы Вейдер сражался всерьез, то убил бы ее уже раз сто. Даже если бы просто сражался как обычно во время тренировок, Лея уже была бы избита и разукрашена синяками так, что на следующий день не смогла бы встать с постели. Но сегодня Вейдер сдерживается, прямо как в самом начале, когда только учил ее обращаться с мечом. Может, он все же не совсем лишен жалости. А, может, знает, что именно он — причина ее сегодняшнего никудышного состояния. Император наблюдает за ними с высоты своего трона, не скрывая раздражения. — Прекрати ее жалеть! — рявкает он, когда Вейдер вновь застывает, ожидая, пока Лея восстановит равновесие. — Или ты совсем размяк? Немедленно, точно пытаясь доказать его неправоту, Вейдер толкает Силой так, что Лею проносит несколько футов, прежде чем тяжело ударить об пол. Рот наполняет кровь, и чудо еще, что она успела дезактивировать клинок, не искалечившись об него. Лея заставляет себя снова встать, снова зажечь меч. Но стойка у нее неуверенная, хватка на рукояти слабая, и когда она бросается на Вейдера, тому и двигаться-то почти не надо, чтобы уклониться, — так криво летит удар. Император встает с трона. Лея набирает в грудь побольше воздуха, готовясь к слепящей вспышке электричества. Боль будет ужасной, но это просто боль. Лея переживет ее, как пережила пытки на Звезде Смерти. И они, наконец, закончат на сегодня. Она слишком устала, чтобы думать хоть о чем-то, кроме того, как вернется в спальню и как следует прорыдается. Это должно помочь. Но удара молнией не следует. Вместо этого Император — какая честь, — спускается к ним. Вейдер тушит свой алый клинок. Лея — нет. Но она не сопротивляется, когда пальцы Императора смыкаются поверх ее. Ну что еще? Хочет показать ей, что она меч держит неправильно? Это она и сама знает. Нет. Император находит переключатель. Клинок Леи тоже гаснет. Он выворачивает рукоять из ее пальцев, и это еще страннее. С тех пор, как Император дал ей световой меч, его у Леи никогда не забирали. — Похоже, ничего у нас все-таки не выходит, — говорит Император, и только теперь, когда он не повышает голос, а говорит мягко и медленно, до Леи начинает доходить, до чего же он на самом деле разъярен. — Возможно, я переоценил тебя, как однажды — твоего отца. Лея бросает быстрый взгляд на Вейдера, но тот никак не реагирует, а маска скрывает все, что за ней может быть. Император резко стискивает подбородок Леи, дергает к себе, заглядывает в глаза. Он снова слишком близко, но Лея не может даже отшатнуться. Инстинктивно тянется к Силе, но та отталкивает ее, подчиненная чужой воле. — Ты симпатичная девчушка. — Лея замирает. Острый ноготь проводит черту по нижней губе, заставляя приоткрыть рот, почти пуская кровь. — Я все еще могу найти для тебя другое применение. Она пытается шевельнуться, но ничего не выходит. Тело зажато в железном кулаке невидимой силы. По-настоящему та пока не давит, но Лея все равно не может вздохнуть. Пытается снова покоситься на Вейдера, почти отчаявшись настолько, чтобы взмолиться глазами, но и взгляд отвести не получается. Да и что за прок? Лее не нужно видеть Вейдера, чтобы знать: тот неподвижен, как статуя. Император сжимает ее подбородок еще крепче, не заботясь о синяках и царапинах. Лея чувствует его дыхание на губах, почувствовала бы и исходящее от него тепло, если бы его тело не было холодным, как у трупа. — Может быть, — выдыхает Император, и каждое его слово — ледяная игла сквозь ее сердце. — Мне следует тебя обрюхатить. Скрестить два наших рода. Может быть, хоть тогда ваша жалкая семейка, наконец, подарит мне достойного ученика. Дрожь, прошибшая все тело Леи, так сильна, что, кажется, сейчас и невидимую хватку разорвет. Сердце бьется так быстро, что это будто спазм. Разум черен, выжжен страхом. Последний раз Лея унижалась до мольбы на Звезде Смерти: сперва, когда почти обезумела от пыток Вейдера, потом, когда Таркин приказал стрелять по Альдераану. Теперь хватает и меньшего. Если бы ее губы не примерзли друг к другу, а в голове остались бы хоть какие-то слова, Лея бы взмолилась. А так она может только отчаянно желать: нет, нет, пожалуйста. Пусть все это кончится, сейчас же, немедленно. Пусть она очнется от этого кошмара. Она хочет домой, и чтобы отец прижал ее к груди, надежно спрятал от этого существа, слишком чудовищного, чтобы даже зваться человеком. — По душе тебе такая идея, моя дорогая? — голос Императора тошнотворно сладок. — Хочешь стать сосудом для чего-то большего, чем ты, вместо того, чтобы самой этим чем-то стать? — Нет, — Лея едва узнает свой голос, такой тот тонкий, такой трясущийся. — Нет. — Хорошо, — говорит Император. И, сжав ее шею, накрывает ее губы своими. Этот миг настолько ужасен, что впервые со Звезды Смерти Лея забывает об Альдераане и нарекает это — худшим моментом своей жизни. Все это неправильно. Все это грязно, и отвратительно, и Лея, кажется, готова умереть только от этого, только от того, как дрябло прижимаются губы Императора к ее, как скользко его язык гладит ее нёбо, как густо забивает горло вонь разложения. Одно очевидно: настоящей страстью здесь и не пахнет. Теперь ей кристально понятно, что опасалась она напрасно, что желания, переполняющие эту пародию на человека, носят совсем не плотский характер. Но это не утешает. Не менее ясно, что Император без колебания приведет свою угрозу в исполнение, чтобы преподать ей урок или достичь своей цели. Даже если его влечет не похоть, а власть. Власть и жажда чужого страха. Их губы расходятся с влажным, чудовищно пошлым чавкающим звуком. Лея не сомневается, что и это — нарочно. Невидимый кулак расцепляется. В ее руке снова световой меч. Лея сжимает его так крепко, что ноют костяшки. Она все еще не дышит, слишком боится вкуса, запаха, цепляющегося к губам. — Тогда продолжайте, — Император взмахивает рукой. Как будто ничего не произошло. — И не вздумай разочаровать меня снова. На деревянных ногах Лея поворачивается к Вейдеру. Он стоит, где стоял, черный и неподвижный. Как механическая игрушка с вышедшим заводом. Но когда Лея делает к нему шаг, миг от него исходит что-то такое холодное и смертоносное, что она замирает, не донеся ноги до пола. Но ненадолго. Световой меч брызжет красным. Лея бешено бросается вперед. Наконец-то она снова ненавидит Вейдера больше, чем себя. Вейдер провожает ее всю дорогу до ее комнат, хотя Лея игнорирует его даже демонстративнее, чем обычно. Она хотела бы сказать, что тренировка помогла выжечь злость, но нет. Со злостью теперь всегда так. Она никогда не выгорает полностью. Вейдер не позволяет ей захлопнуть дверь перед его носом, и Лея боится, что если сейчас откроет рот, то уже не замолчит, пока не доорется до сорванного голоса. Это ей ни к чему, не там, где могут услышать другие. Так что она влетает в комнату. Ее лицо в зеркале бледное и напряженное. Вдох. Выдох. Не помогает. У нее всегда был проблемный характер, даже в детстве. Иногда она злилась так, что становилось больно дышать. Тогда она и начинала колоть людей словами. Только словами, она же принцесса, а не варварка. Опуститься до примитивного насилия? Нет уж. Да к тому же, в тот единственный раз, когда она все же не сдержалась и треснула об пол тяжелой фарфоровой вазой, в глазах матери Лея увидела столько молчаливого разочарования, что поклялась себе никогда больше так не делать. Но тогда злость было легче контролировать. Достаточно было подумать об отце, который, несмотря на то, что ему ежедневно приходилось сталкиваться с десятками идиотов, всегда вел себя цивилизованно, даже если после часами ругался на всех них в вечерних голозвонках жене. Достаточно было подумать о матери, которая всегда была сначала королевой и только потом — человеком, слишком царственной, слишком благородной, чтобы опускаться до уродливых темных эмоций хоть на секунду дольше необходимого. Они оба говорили, что людей не изменить, крича на них или причиняя им боль. Только если показать им, как правильно, продемонстрировать на собственном примере. Да, Лея, даже если они нелепые, невыносимые и глупые. Да, даже если ты думаешь, что они злые. Но ее родители мертвы, и их голоса уже понемногу стираются из памяти. Лея боится, что однажды и вовсе не сумеет их вспомнить. Она боится, что однажды забудет лица своих родителей. Но злость? Злость все еще с ней. И какая же она яркая. Какая жаркая. Лея разворачивается на каблуках, сталкивается лицом к лицу с Вейдером. Злость — не единственное чувство, жгущее грудь, но она так сильна, что затмевает все остальное: бессмысленное разочарование в человеке, по поводу которого Лея изначально не питала никаких иллюзий, презрение к тому, кого она и так ни во что не ставила. — А ты бы ведь ему позволил, да? — голос сочится горькой ненавистью. — Ты бы просто стоял и смотрел, даже если бы ему вздумалось сделать это прямо у тебя на глазах. Вейдер не отвечает, и это злит Лею едва ли не больше, чем все остальное. — Сними шлем, — приказывает она. Вейдер, жалкий пес, слушается. Лея топит себя в его боли, и на некоторое время этого довольно, чтобы заставить ее забыть об Императоре. Той ночью ей снова снится Люк. Она его не зовет, не в этот раз. Просто смотрит, как он размахивает своим синим клинком под терпеливым руководством стоящего чуть поодаль Оби-Вана. Лея смотрит, но, вопреки обыкновению, не чувствует себя ни лучше, ни легче. Злость не отпускает ее и сейчас, даже после того, как Вейдер покинул ее покои с кровоточащими следами ногтей по всему черепу. Ее чувства к Люку все еще на месте, даже если теперь Лея не знает, что они такое. Романтической любовью они быть не могут, если только Лея не готова упасть на самое дно, еще ниже, чем сейчас. Хотя, по правде, терять уже почти нечего. Теперь она чувствует себя дочерью Вейдера куда больше, чем дочерью Бейла Органы. Но эту черту Лея все еще переступить не готова. Пока нет. Но в этот раз в груди не только это чувство. Сердце все еще тянет при взгляде на Люка, но Лея чувствует и еще кое-что, что-то гуще, что-то темнее. Нет, это не зависть. Скорее — праведное чувство несправедливости. Потому что это несправедливо. Это она должна была взорвать Звезду Смерти, убить Таркина. Это она сейчас должна быть с Альянсом Мятежников. Она должна быть с Оби-Ваном, учиться обращаться с синим световым мечом, таким непохожим на ее, таким чарующе прекрасным. Она это заслужила. Она отдала всё, стольким уже пожертвовала. Вся ее жизнь была посвящена этому, с тех самых пор, как она стала достаточно взрослой, чтобы понимать, что хорошо, а что плохо. Где был Люк, когда она боролась за свободу народа, сперва в сенате, а затем среди хаоса и разрушений? Где был Люк, когда они бежали со Скарифа? Когда она терпела пытки на Звезде Смерти, когда Таркин уничтожил ее планету прямо у нее на глазах? Это она должна была стать Новой Надеждой Восстания, а не он. Да кто он вообще такой? Ее брат. Ее брат, и только этим он должен был остаться. Просто ее братом. "Я найду тебя," — сказал он тогда. Сперва это наполнило ее надеждой, теперь — яростью. "Нет," — думает Лея. "Это я тебя найду." И в этой мысли нет ничего светлого.