Серия одиннадцатая. Семя надежды

Тишина на «Немезиде» в ночную смену была особенной — густой, вязкой, наполненной гулом спящих механизмов и скрипом корпуса корабля в пустоте космоса. Долорес сидела, скрючившись, на краю своей капсулы, уткнувшись в холодный экран телефона. Синий свет выхватывал из мрака её острые скулы, шрам над бровью и единственный голубой глаз, в котором плавала привычная усталость. Она листала фотографии — редкие кадры с Брейкдауном и Нокаутом, где они все трое смеялись, не зная, что за ними наблюдает Старскрим. В этих снимках была её настоящая жизнь, та, что умещалась в промежутках между заданиями Мегатрона. Телефон дрогнул в руке. Не звонок — сообщение. Неизвестный номер. Она открыла его, и мир перевернулся. На экране был школьный спортзал, освещённый аварийными огнями, отбрасывающими длинные, искажённые тени. В центре кадра — Алла и Аня. Их спины прижаты к баскетбольному щиту. У Аллы лицо было мокрым от слёз, а в руках, дрожащих как лист на ветру, она сжимала какой-то маленький, блестящий предмет. Аня стояла перед ней, её рога казались особенно острыми и беззащитными в этом свете, в руках — открученная металлическая ножка от стула. А перед ними, растворяясь в тени у дальних дверей, был силуэт. Женский. С неестественно прямой спиной. И в подписи всего два слова: «ЖИВЫЕ ПРИМАНКИ. ТВОЙ ХОД». Лёд пронзил Долорес от макушки до пяток. Разум, отточенный двумя годами выживания среди десептиконов, мгновенно проанализировал ситуацию: ловушка. Очевидная, наглая. Фиалка. Но сердце— то самое, что оттаяло за последние недели от тепла дружеских улыбок и простого «спасибо», — забилось в истеричном ритме. Они там. Одни. Из-за меня. Она не помнила, как вскочила, как схватила свою чёрную куртку и ту самую, модифицированную болгарку на литиевых батареях, чьи зубцы были острее бритвы. Не помнила, как проскользнула мимо спящего Брейкдауна в ангаре. Нельзя будить. Мегатрон узнает. Их убьют. Единственная мысль, ясная и неоспоримая, вела её: Только я. Быстро. Тихо. Она села на мотоцикл, вживила чип в замок зажигания, и двигатель ожил с приглушённым, хищным рычанием. Последнее, что она видела перед тем, как рвануть в ночь, — это свой телефон, лежащий на капсуле. Связь с «Немезидой» и внешним миром — оборвана. Она была одна против того, что ждало её в школе. Школа ночью была другим существом. Не местом знаний, а каменным чудовищем с пустыми глазницами окон. Долорес, как тень, проскользнула через разбитое окно в подсобке (ей показалось, или створки были выбиты изнутри?). Воздух пах пылью, страхом и чем-то сладковато-металлическим — озоном. Она двигалась бесшумно, прислушиваясь. И скоро услышала — приглушённые голоса, доносившиеся из спортзала. — ...не подходи! У меня есть... есть шокер! — это была Алла, но её обычно звонкий голос срывался на хриплый шёпот. —И у меня есть этот стул! Он тяжёлый! — голос Ани пытался звучать твёрдо, но в нём слышалась паническая дрожь. И третий голос. Сладкий, певучий, как сироп с цианидом. —Ой, какие вы милые! Прямо как те котята, которых я... э-э-э, находила. Не бойтесь. Мы просто... поиграем. В кошки-мышки. Я — кошка. Долорес прижалась к косяку двери в спортзал. Её рука сжала рукоять болгарки так, что кости затрещали. Она увидела их. Фиалка медленно приближалась к девочкам, её движения были плавными, неестественными, как у автоматона. Из рукава её фиолетового платья выскользнуло что-то тонкое и блестящее — длинная, гибкая игла. Плана не было. Была только ярость. Чистая, белая, испепеляющая. Долорес ворвалась в зал не с криком, а с низким, животным рычанием. Болгарка в её руке взвыла, и сине-белая электрическая дуга с треском рассекла полумрак, ослепляя на мгновение. — ОТСТАНЬ ОТ НИХ! — её голос прозвучал не как её собственный, а как голос того, кем она могла бы стать в иной жизни — защитника, солдата, сестры. Фиалка обернулась, и на её лице не было удивления. Только холодное, довольное любопытство, как у учёного, увидевшего, что эксперимент пошёл по плану. —Ах, Дори! Как мило, что ты приняла приглашение! Теперь у нас будет полный комплект для... вскрытия. Иглой она метнулась к Ане. Долорес бросилась наперерез. Сталь скрежетала о сталь. Это была не битва — это был хирургический кошмар. Фиалка двигалась с пугающей скоростью, её игла искала слабые места, суставы, глаза. Долорес отбивалась болгаркой, превратив её в шипящий, ревущий щит. Искры сыпались на пол, пахло горелой изоляцией и страхом. — Алла, Аня, за мной! К выходу! — крикнула Долорес, оттесняя Фиалку очередной дугой. Но выходная дверь захлопнулась с грохотом. А на стальных створках, с шипением, как раскалённое железо в воде, проступил лиловый знак десептиконов, но искажённый, переплетённый с чужеродными схемами. Магнитный замок. Они были в ловушке. — Глупо, глупо, Дори, — пела Фиалка, атакуя снова. — Я же не просто так выбрала это место. Здесь столько удобных... розеток. Она метнула иглу не в Долорес, а в стену. В щиток. Мир вспыхнул ослепительной белизной и оглушительным рёвом короткого замыкания. Все огни погасли, погрузив зал в кромешную тьму, нарушаемую лишь аварийной лампой над выходом и синим заревом от их оружия. Но главное — с шипением заработала система вентиляции, выпуская внутрь бесцветный, не пахнущий ничем газ. — Успокоительное, — прошептала Фиалка из темноты. — Для буйных пациентов. Спите, детки. Вам не будет больно. Почти. Долорес почувствовала, как её мышцы наливаются свинцом, сознание затуманивается. Она видела, как Алла и Аня кашляют, сползают по стене на пол. Нет. Не сдадимся. Она, шатаясь, встала между Фиалкой и девочками, подняв болгарку. —Через меня, — хрипло выдавила она. И в этот момент, когда мир уже расплывался в глазах, стена спортзала с грохотом исчезла. Не открылась. Не была выбита. Будто громадный ластик стёр кусок реальности. На его месте, в клубах бетонной пыли и искр силового поля, стояли они. Оптимус Прайм. Его сине-красная броня была освещена отблесками аварийного света, как доспехи древнего бога войны, явившегося для суда. Рэтчет. Его руки уже были преобразованы в хирургические инструменты и дула бластеров, а глаза сканировали помещение с холодной яростью медика, видящего издевательство над пациентами. Элис. Она вышла из тени Оптимуса, её кислотно-зелёный хвост бил по полу, как плеть, а в руках сжимался компактный энергетический арбалет. Её пепельные глаза нашли Аню, и в них вспыхнуло ледяное пламя. И... Нокаут. Он влетел в пролом не на колёсах, а в робоформе, его полированные красные пластины были покрыты дорожной грязью и царапинами, а на лице бушевала такая ярость, от которой даже Фиалка отступила на шаг. Он с первого взгляда оценил ситуацию: Долорес, едва стоящая на ногах, девочки, почти без сознания, и эта... тварь между ними. — Оставь. Мою. Искру, — голос Нокаута был тихим, но в нём звучал скрежет разрываемого в клочья металла. Фиалка засмеялась, но смех её сорвался, когда она увидела, как Рэтчет, игнорируя её, направился к Алле, а Оптимус одним движением закрыл собой Аню и Элис. —Какая трогательная сцена! Автоботы и десептикон! И все ради... этих? — она махнула рукой. — Молчи, — сказал Оптимус, и его голос был гулом тектонического сдвига. Он посмотрел на Долорес, которая, теряя сознание, всё ещё пыталась прикрыть девочек. — Твоя тактика предсказуема, агент «Базы Дарк». Ты использовала детей как приманку. Твой протокол терпит поражение. Фиалка поняла, что проиграла. Её лицо исказила гримаса чистой, нечеловеческой злобы. Она метнула в Нокаута капсулу с дымом и, пока тот отмахивался, рванула к запасному выходу, её тело на мгновение исказилось, приняв полумеханические, паучьи очертания, прежде чем исчезнуть в вентиляционной шахте. Тишина, наступившая после её бегства, была оглушительной. Её нарушил только сдавленный кашель Аллы. Рэтчет уже колдовал над ней со сканером. —Нейротоксин слабый. Выведу. Дыши глубже, искорка. Но затем его взгляд, а за ним и взгляды всех, упали на Долорес. Она стояла на коленях, опираясь на потухшую болгарку, её грудь тяжело вздымалась. И на её куртке, разорванной в драке, чётко проступил тот самый лиловый знак десептиконов, вытравленный на подкладке. Аня первой поняла. Её глаза, уже прояснявшиеся, широко раскрылись. —Долорес... Ты... Это твой знак? Долорес не ответила. Она просто смотрела в пол, её плечи тряслись. Она ждала. Ждала криков, обвинений, оружия, нацеленного в её сторону. Она была шпионом. Врагом. Всё, что у неё было — эти несколько недель дружбы — рухнуло в одно мгновение. Первой двинулась Алла. Она оттолкнула руку Рэтчета, шатко поднялась на ноги. Её лицо было бледным, но глаза горели не страхом, а чем-то другим. Чистым и неоспоримым. Она подошла к Долорес и, не говоря ни слова, обняла её. Крепко, по-детски, уткнувшись лицом в её чёрную куртку. —Ты пришла за нами, — прошептала Алла. — Ты могла не приходить. Но ты пришла. Аня, медленно встав, кивнула. Слеза скатилась по её щеке, оставляя чистый след на запылённой коже. Она подошла и присоединилась к объятию, её хвост обвил лодыжку Долорес. —Друзья не бросают друзей, — просто сказала Аня. — Даже если у них... другой знак. В этот момент что-то щёлкнуло в воздухе. Рэтчет и Нокаут стояли друг напротив друга. Впервые за десятилетия — не как враги на поле боя, а как два отца, чьи дети только что чудом остались живы. —Ты... следил за ней, — не спросил, а констатировал Рэтчет, глядя на трекер в руке Нокаута. —А ты поставил жучков на своих, — парировал Нокаут, кивая на сканер Рэтчета. Пауза. Потом Нокаут, скрипя каждым суставом, пробормотал: — ...Спасибо. Что приехали. —Это не для тебя, — отрезал Рэтчет, но затем, глядя на обнявшихся девочек, добавил тише: — ...Но твоя... она поступила правильно. Элис наблюдала за Долорес. Она видела не знак десептикона, а позу загнанного зверя, ожидающего удара. Ту позу, которую она сама принимала много раз. Она подошла и, к удивлению всех, положила руку на плечо Долорес. —Ты рисковала собой за мою сестру, — сказала Элис, и её голос потерял ледяную остроту. — Долг оплачен. Считай, что у тебя есть... условный кредит доверия. И тогда заговорил Оптимус. Он опустился на одно колено, чтобы быть на уровне девочек. Его взгляд, мудрый и бесконечно усталый, обвёл их всех троих. —Сегодня, — сказал он, и каждый слог был весом, — вы не увидели знак фракции. Вы увидели поступок. Вы выбрали сострадание над предрассудком. Именно с этого... с таких малых, личных выборов... и начинается окончание войн. Когда солдаты видят в противнике не врага, а того, кто может защитить невинного. Он поднялся, его фигура снова затмила аварийный свет. —Нам нужно уходить. «База Дарк» теперь знает о вашей связи. Это сделало вас уязвимыми. И... сильными одновременно. Пока Рэтчет и Элис помогали девочкам, Нокаут подошёл к Долорес. Он не стал её ругать. Он просто посмотрел на её разорванную куртку, на знак. —Поехали домой, Дори, — сказал он хрипло. — Брейкдаун волнуется. Долорес кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она шла к пролому в стене, обнятая за плечи Аллой и Аней, и чувствовала на себе взгляды. Не осуждающие. Принимающие. Впервые за два года пустоты в памяти она чувствовала не одиночество солдата, а сложную, колючую, но настоящую связь. Она была десептиконом. И она была другом. И, возможно, эти две вещи больше не были взаимоисключающими. А далеко на краю города, на крыше заброшенного завода, Фиалка в ярости ломала свой коммуникатор. Её план провалился. Но в её механическом мозгу уже строились новые, более изощрённые схемы. Война только меняла фронты. И самые ценные солдаты в ней оказывались не теми, у кого самое мощное оружие, а теми, кто знал, за кого и за что сражаться.