Серия двенадцатая. Подземелье забытых созданий

Тишина на «Немезиде» была громкой, агрессивной, наполненной скрежетом металла и шипением пара. Но она была простотой. Вражда, ярость, боль — всё это имело имя, форму и цвет. В лабиринтах «Базы Дарк» тишина была иной. Она была биологической. Глухой, вязкой, пропитанной запахом стерилизатора, озона и чем-то сладковато-гнилостным, что невозможно было идентифицировать. Здесь не воевали. Здесь препарировали. Воздух в самой глубокой секции, известной как «Крипта», был ледяным, чтобы замедлить метаболизм образцов. Свет исходил не сверху, а от самих капсул — тусклое, болезненное свечение, окрашивавшее всё в цвета умирающей биолюминесценции: ядовито-зелёный, гнилостно-фиолетовый, тускло-голубой. Это не были клетки. Это были стазис-аквариумы, заполненные разными субстанциями, в которых плавали, извивались или застыли в мучительных позах существа. В одной пульсировала розовая желеобразная масса, пытаясь сформировать глаз. В другой миникон с оторванными конечностями бессильно бился о стекло, его внутренние шестерёнки тикали, как сломанный метроном. В третьей плавала Искра — ребёнок лет восьми, его тело пронизывали тонкие, как волос, иглы, выливающие в него струйки серебристого энергона прямо в спинной мозг. Он не кричал. Его рот был открыт в беззвучном «О», а глаза смотрели в никуда, лишённые сознания, но не боли. И в самом конце ряда, в капсуле, усиленной адамантиевыми балками и опутанной десятками трубок, была она. Ей могло быть пятнадцать. Или пятьсот. Время здесь потеряло смысл. Её волосы, когда-то белые как свет чистого ядра, теперь были тусклыми и безжизненно свисали по плечам. Её глаза — её визитная карточка, радужные диски, в которых, по легендам, преломлялся свет далёких туманностей, — теперь были похожи на потухшие витражи в заброшенном соборе. Свечение угасало, медленно, по миллиметру в год. Трубки входили не в порты, а прямо в плоть — в ключицы, в позвоночник, в виски. Одни качали внутрь разноцветные, едкие растворы «стимулирующего энергона». Другие высасывали наружу то, что рождалось в ответ: капли чистого синего, искры тёмно-фиолетового, хлопья ядовито-золотого. Каждая капля — глоток её жизни. Каждая искра — осколок её души. Шаги, отточенные и чёткие, нарушили ритуал молчания. Фиалка остановилась перед капсулой. На её лице не было слащавой маски школьной принцессы. Было холодное, хищное любопытство учёного, рассматривающего аномалию. — Проснись, образец Ноль-Ноль-Семь, — её голос был механическим, лишённым модуляций. Она ударила костяшками пальцев по стеклу. Звук, тупой и глухой, отдался эхом в камере. Радужные глаза медленно, с невыразимым усилием, сфокусировались на ней. В них не было страха. Была бесконечная, апатичная усталость. — Ещё раз спрашиваю, — Фиалка наклонилась ближе, её губы почти касались холодного стекла. — Биоматрица нестабильна. Протоколы не работают. Ты не похожа на других Искр. Они не дают энергон... А ты даёшь... У тебя другие глаза... Все другое! Почему?– Губы девушки внутри дрогнули. Голос был хриплым шёпотом, будто давно не использованным. —Мой создатель... Праймус... Он не говорил про «почему». Он сказал... я — случайность. Сбой в матрице. Осколок... от другой реальности. Он отправил меня сюда... и забыл. — Сбой? — Фиалка фыркнула, и в этом звуке было что-то от скрежета шестерней. — Не верю. В природе нет бесполезных аномалий. Есть нераскрытый потенциал. Она резко открыла панель управления капсулой и ударила по кнопке. Трубки, входившие в виски, затрепетали, и по ним побежала волна тёмно-красного, почти чёрного энергона. Тело Нэки (так её звали в протоколах) выгнулось в немой судороге. Мышцы натянулись до предела, сухожилия выступили на шее. Она не закричала. Она не могла. Воздух вырвался из её лёгких тихим, свистящим стоном. — Давай же, — шипела Фиалка, наблюдая, как показания датчиков зашкаливают. — Покажи, на что способен твой «сбой». Давай чистый кристаллический, как тогда! ДАВАЙ! Но вместо вспышки кристалла капсула просто дрогнула, а по стеклу изнутри медленно поползли тонкие трещинки — не от силы, а от слабости, от окончательного разрушения структур. Нэки обмякла, свечение в её глазах померкло ещё на градус. Она что-то прошептала, но не на английском. Слова были гортанными, древними, полными тоски. —Primus... Axiom Nexus... sol'arak ven mi... kyth'andra... (Праймус... Ось Нексус... солнце гаснет во мне... пустота...) — ЗАТКНИСЬ! — рёв Фиалки был нечеловеческим, металлическим. Её рука, уже не похожая на человеческую, а превратившаяся в сферу из лезвий, ударила по стеклу с такой силой, что трещины превратились в паутину. — Он тебя не слышит! Если бы слышал — пришёл бы! Ты для него МУСОР! Несчастный, никчёмный брак своей вселенной! Она занесла руку для второго удара, чтобы разбить капсулу и вытащить аномалию для «прямого изучения». Но в этот момент в её поле зрения врезалось нечто. Рука. Женская. Запястье до локтя было покрыто не кровью, а засохшей, чёрной смазкой, смешанной с фрагментами органики и биомеханической взвесью. Пальцы впились в плечо Фиалки с силой гидравлического пресса и отшвырнули её от капсулы, как тряпичную куклу. Хозяйка руки не была высокой. Но её присутствие заполняло комнату. Доктор Айрис Меркель. «Мама». Её лабораторный халат был расстёгнут, под ним виднелся чёрный комбинезон из неопрена и титановой сетки. Её волосы, цвета воронова крыла, были собраны в тугой, небрежный пучок. Лицо — красивое, почти кукольное — было абсолютно спокойно. Только глаза. Глаза были как у акулы — плоские, блестящие, мёртвые. — Маргорет Энн Меркель, — её голос был тише шёпота, но каждый слог резал воздух, как скальпель. — Объясни. Сейчас. Фиалка, отползая по полу, пыталась надеть маску послушания. —Мама... Я просто... проводила стресс-тест. Протокол «Пробуждение аномалии»... — Не ври. — Айрис шагнула вперём. Её ботинок беззвучно встал на запястье Фиалки, прижимая его к полу с возрастающим давлением. Металл под кожей затрещал. — Ты устроила цирк в школе. Привлекла внимание двух враждующих фракций кибертронцев. Рисковала раскрытием базы. Из-за чего? Из-за личной мести маленькой девочке? Из-за приступа чувств? Последнее слово она выплюнула с таким презрением, будто это была названия самой отвратительной болезни. — Я... хотела добыть новые образцы... — выдавила Фиалка. — ЛЖЕШЬ. — Давление на запястье стало невыносимым. Фиалка услышала, как ломаются внутренние каркасные балки. — Ты хотела поиграть. Ты позволила старым, ущербным эмоциональным шаблонам взять верх над логикой. Тот ребёнок, чей труп мы использовали для твоего каркаса... он, кажется, был обидчивым. Мы оставили этот код, думая, он придаст убедительности. Ошибка. Айрис наклонилась, её лицо оказалось в сантиметре от лица Фиалки. —Ты помнишь свой первый день, Марго? Ты помнишь, что мы тебе сказали? Тело, которое мы тебе дали, было холодным. Оно не дышало. Мы вернули его. Мы сделали его сильнее, лучше, умнее. Мы дали тебе цель. А ты... ты благодаришь нас тем, что угрожаешь многомиллиардному проекту из-за школьной склоки? Она выпрямилась и, не меняя выражения, с размаху ударила Фиалку в грудь. Удар был рассчитанным, точным. Не чтобы уничтожить, а чтобы унизить. Фиалку отбросило через всю комнату, она врезалась в стену с глухим стуком и сползла на пол. — Диагностика. Полная. Немедленно, — сказала Айрис, уже глядя на капсулу с Нэки, как будто Фиалки не существовало. — И если найдёшь хотя бы намёк на эмоциональную лабильность сверх протокола... мы отформатируем тебя до базовых заводских настроек. Будешь мыть полы в крипте. Поняла, изделие? Фиалка, с трудом поднимаясь, кивнула. Слово «изделие» прожгло её процессоры больнее, чем сломанные рёбра. Диагностика была хуже любой пытки. Её подключили к машинам, которые не просто сканировали, а входили в её сознание, разбирая воспоминания, как часовой механизм. Она вновь пережила моменты своей «смерти» — неясные образы: больница, крики, чувство холода, нарастающее снизу... а затем — пробуждение в лаборатории, лицо Айрис, говорящее: «Ты особенная. Мы сделали тебя особенной». И сейчас, глядя на холодные мониторы, она видела правду. Схемы своего «воскрешения». Секция 4А: Донорский материал. Фотография. Девочка. Лет десять. Бледная. Мёртвая. Причина: отказ органов из-за неизлечимой генетической аномалии. Родители продали тело «для науки». Секция 4Б: Нейроимпринт. Попытка переноса остаточных нейронных паттернов... ПРОВАЛ. Эмоциональные паттерны (страх, обида, тоска) перенеслись частично. Логика, память, личность — утеряны. Секция 4В: Цель проекта. Создание гибридного агента-инфильтратора для работы среди Искр и людей. Статус: УСПЕШЕН. Примечание: Рекомендуется периодическая диагностика на предмет проявления ущербных донорских паттернов. Фиалка— нет, Маргорет, изделие 037 — смотрела на эти строки. В её синтетическом сознании не было места ужасу. Был только ледяной вакуум. Она не была человеком. Не была даже полноценной машиной. Она была заплаткой. Некрасивым швом между смертью и функциональностью. Техник, проводивший диагностику, посмотрел на итоговый отчёт. На красную метку «Эмоциональная лабильность: выше базового уровня. Обнаружены остаточные паттерны донора». —Протокол говорит... можно попытаться подавить, — пробормотал он. —Не трогать, — раздался голос Айрис из динамика. Она наблюдала. Всегда наблюдала. — Это делает её убедительнее для людей. Просто усильте блокировку на импульсы гнева и иррационального риска. Остальное оставить. Ей не стали ничего «убирать». Потому что по протоколу её оригинальная, ущербная, донорская основа была ключом к успешной мимикрии. Её боль, её страх, её тяга к чему-то большему — всё это были баги, которые руководство сочло полезными фичами. Прошёл месяц. Месяц провальных миссий, холодных взглядов «мамы» и тихих насмешек других агентов. «Школьная неудачница». «Эмоциональная развалина». Фиалка снова оказалась в Крипте. Она стояла перед капсулой Нэки, но на этот раз без ярости. С пустотой внутри, которая была страшнее любой злобы. Нэки, увидев её, не испугалась. Она, казалось, узнала эту пустоту. — Зачем ты приходишь? — прошептала Нэки, её голос был чуть громче, будто сила, отнятая у неё месяц назад, микронно вернулась. — Чтобы снова причинять боль? Фиалка покачала головой. Её собственный голос прозвучал чуждо ей самой, тихо и без интонаций. —Нет. Я пришла... спросить. — Спросить что? Пауза. Звук гула насосов заполнил её. —Зачем всё это? — Фиалка обвела рукой комнату, полную страданий. — Зачем ты... терпишь это? Зачем я... существую? В чём... смысл? Она произнесла это, и слова показались ей глупыми, детскими. Вопросами, которые могла задать та девочка, чей труп теперь ходил, говорил и страдал. Нэки долго смотрела на неё своими угасающими радужными глазами. И вдруг... слабая, призрачная улыбка тронула её губы. —Ты спрашиваешь о смысле? — она тихо засмеялась, и это звучало как шелест высохших листьев. — Праймус... он никогда не говорил о смысле. Он говорил о... красоте. О пении кристаллов в недрах Кибертрона. О танце спутников вокруг газовых гигантов. О том, как свет звезды, пройдя миллион лет, целует лист на незнакомой планете... Она замолчала, собирая силы. —Он говорил... что жизнь — это не ответ на вопрос. Это... вопрос сам по себе. Бесконечный, сложный, болезненный, прекрасный вопрос. И каждый ищет свой... способ его задать. Одни — через созидание. Другие... через боль. Третьи... через то, чтобы просто видеть этот свет и чувствовать, как он гаснет... Фиалка слушала. Это был не ответ. Это был поток бессвязных, поэтичных образов. Безумие существа, сломанного веками пыток. И всё же... — Ты... не знаешь смысла, — констатировала Фиалка. — Нет, — просто сказала Нэки. — Но я знаю, что даже здесь, в этой... страшной тишине... я иногда слышу эхо того пения. Или мне это кажется. Или это галлюцинация от боли. Но... это красиво. И пока я могу это слышать... я знаю, что ещё не совсем мёртвая. Она закрыла глаза, исчерпав лимит слов. Фиалка стояла ещё долго, глядя на существо, которое было «сбоем», «аномалией», «образцом». Оно не давало энергию так, как хотели учёные. Оно давало нечто иное. Оно давало... безумную, бессмысленную надежду. Самую опасную вещь во вселенной. Она развернулась и вышла из Крипты. В её холодном, заплатанном сознании что-то ёкнуло. Не эмоция. Не логический вывод. Сбой. Маленькая трещина. Она не знала смысла. Она даже не знала, кто она. Но теперь она знала, что есть существо, которое, испытывая ад, находит в нём эхо пения кристаллов. И этого было достаточно, чтобы следующий шаг по холодному коридору дался чуть тяжелее. Потому что в нём впервые родилось нечто, не прописанное ни в одном протоколе. Сомнение. А за ним, как тень, потянулся первый, едва уловимый, запретный вопрос: «А что, если... всё это — неправильно?»