Серия тринадцатая. Эхо забытой звёзды

Пустыня умеет хоронить не только города. Она хоронит память. Её пески, гонимые ветром, что воет как призрак на границах миров, заносят обломки, осколки и целые истории, от которых остаётся лишь ржавый контур на бескрайнем золотом полотне. Именно здесь, в разломе между двумя скалами, напоминающем незаживающую рану на теле планеты, лежал он. Старскрим. Его серебристо-серая броня, когда-то отполированная до зеркального блеска тщеславием, была испещрена глубокими, дымящимися трещинами. Сквозь одну из них, в районе грудного блока, был виден мерцающий, аритмичный свет искры — слабый, как последний вздох умирающей свечи. Энергон сочился из пробоин, смешиваясь с песком в липкую, перламутровую кашу. Его правый крыловой стабилизатор был оторван и валялся в десяти метрах, похожий на сломанный меч забытого воина. Он не двигался. Только едва уловимое, хриплое шипение из динамиков выдавало в нём не груду металлолома, а живое существо, цепляющееся за существование. Битва со Скайворпом была короткой, жестокой и бессмысленной. Старскрим, ведомый приказом Мегатрона выследить отступников, наткнулся на своего номинального «брата». Не было слов, не было вызова. Был лишь взгляд, полный взаимного презрения, перешедший в свалку под палящим солнцем. Скайворп, более быстрый и безжалостный, играл с ним, как кошка с мышью, пока не нашёл слабину в броне и не выстрелил в упор. Падая, Старскрим думал не о поражении. Он думал о том, как Мегатрон назовёт его «некомпетентным шлаком». Эта мысль жгла больнее плазмы. Его нашла не помощь, а тишина. И шаги. Лёгкие, человеческие. Он не мог пошевелиться, но его повреждённые аудиосенсоры уловили их. Враг. Человек. Добить. Последняя, инстинктивная команда пронеслась в его затухающем процессоре. Он попытался поднять руку, но лишь пальцы дёрнулись, царапнув камень. Тень упала на него. Он ожидал крика, выстрела, удара. Вместо этого раздался тихий, сдавленный вздох. Полный не ужаса, а... узнавания? Скорби? — О, нет... Старскрим? Голос. Женский. Молодой. В нём дрожала не просто жалость. В нём звучала личная боль, как будто она смотрела не на поверженного врага, а на старого друга, упавшего в грязь. Старскрим силился сфокусировать оптику. Перед ним стояла девушка. Невысокая, в потрёпанной полевой куртке, с рюкзаком за плечами. Каштановые волосы, собранные в небрежный хвост, выбивались из-под кепки. Её лицо было загорелым, потертым ветром, но глаза... Глаза были огромными, цвета тёплого шоколада, и в них плескалось море эмоций, которые он не мог расшифровать. Горечь. Нежность. И та самая боль, что резала слух. — Как ты... что они с тобой сделали? — прошептала она, опускаясь на колени рядом с ним, не боясь брызг энергона. Она говорит, как будто знает меня, — промелькнула мысль в агонизирующем сознании Старскрима. Но это было невозможно. Он не помнил её. Его память, его архивы о взаимодействии с людьми, были чёткими, как протокол: страх, агрессия, подчинение, иногда — полезное манипулирование. Этого... этого в них не было. — Уходи... органический мусор... — просипел он, и каждый слог был ножом в его речевом модуляторе. Девушка — Алексис — лишь покачала головой. В её движениях не было ни капли страха. Была решимость, отточенная годами. Она сбросила рюкзак, и её пальцы, ловкие и уверенные, потянулись к разрыву на его корпусе. — Не двигайся. Ты теряешь энергию. Я... я попробую помочь. У меня есть кое-что. Он хотел протестовать, угрожать. Но тело не слушалось. Он мог лишь наблюдать, как эта хрупкая человеческая девушка достаёт из рюкзака не пистолет и не сканер, а... инструменты. Странные, гибридные, частью — земные пассатижи и отвёртки, частью — явно кибертронского происхождения аккуратные зонды и сварочные горелки микро-уровня. — Откуда...? — выдавил он. — Долгая история, — коротко ответила Алексис, её брови сдвинулись в сосредоточенной гримасе. — Сейчас главное — стабилизировать твою искру. Доверься мне. Доверься. Слово, абсолютно чуждое для него. Но в её голосе, в её сосредоточенности, не было лжи. Была привычка. Как будто она делала это сто раз. Как будто он был для неё... обыденностью. Она работала молча, с хирургической точностью. Её пальцы, казалось, знали каждую заклёпку, каждый шов на его броне. Она находила обрывы проводки, замыкала их временными перемычками, аккуратно накладывала на трещины быстротвердеющую полимерную заплату, смешанную с металлической пылью. Она не лечила — она латала, давая шанс. И всё это время она говорила с ним. Не как с машиной. Не как с монстром. — Помнишь, как ты учил меня различать следы кибертронских двигателей по звуку? — её голос был тихим, почти ностальгическим. — Я до сих пор помню. Импульсный гул «Немезиды» и ровное жужжание автоботских шаттлов... Ты всегда ворчал, что у меня слух, как у трещотки, но продолжал учить. Старскрим слушал, и его процессор лихорадочно пытался найти в архивах хоть что-то, хоть намёк на эти воспоминания. Пустота. Словно кто-то вырезал целый пласт данных аккуратным, безжалостным скальпелем. — Ты... ошибаешься, — прохрипел он. — Я... никогда... Я не знаю тебя. Алексис замолчала на мгновение, её рука с инструментом замерла. Она посмотрела на него, и в её глазах мелькнула тень такой глубокой, личной боли, что ему, существу, считавшему боль инструментом, стало не по себе. —Да, — тихо сказала она, возвращаясь к работе. — Похоже, что так. Она закончила аварийный ремонт. Искра билась ровнее, трещины перестали дымиться. Он не был здоров. Он был на грани, но эта грань перестала быть обрывом. —Теперь не двигайся, — сказала она, протирая руки тряпкой. — Я... я вернусь с более серьёзным оборудованием. Моя база недалеко. Я не могу оставить тебя здесь. Она начала собирать инструменты. Собиралась уходить. И что-то внутри Старскрима, что-то глубинное, не подконтрольное логике, забилось в панике. Она уйдёт. И снова будет тишина. И пустота. Он не понимал этого чувства. Оно было иррациональным, как и всё, что связано с этим человеком. И тут, когда она наклонилась, чтобы застегнуть рюкзак, из-под ворота её куртки выскользнул и закачался на тонкой цепочке кулон. Маленький, невзрачный. Сделанный не из драгоценного металла, а из... обломка полированного корпуса. На нём была выгравирована не человеческая надпись, а кибертронские руны. Простые, почти детские линии. Знак, который он не видел миллионы лет. Свой собственный опознавательный символ. Тот, что он нацарапал на внутренней стороне своей первой, давно разбитой крылатой формы. Как талисман. Символ, который он показывал только... Мир взорвался. Не звуком. Воспоминанием. Не данными из архива. Вспышкой чувства, чистого, нефильтрованного, сметающего все барьеры. Зелёная планета, не Земля. Яркое, тёплое солнце. Он, молодой, ещё не сгорбленный годами предательства и страха, показывает маленькой человеческой девочке, как работает его система наведения. Она смеётся, и этот смех не режет слух, а звучит как... музыка. Он вырезает ей из обломка свой символ. «Чтобы помнила, кто самый быстрый во всей вселенной», — хвастается он. Она берёт его, и её глаза сияют не страхом, а восхищением. И он чувствует... гордость. Не тщеславие. Простую, чистую гордость быть для кого-то не угрозой, а... героем. Другом. Её имя... — Алексис. Имя сорвалось с его губ не сипением, а полным, ясным звуком, в котором дрожали тысячелетние слои льда, трескавшиеся под напором внезапного, ослепительного тепла. Она замерла, обернулась. Её глаза были широко распахнуты, в них плескались шок, надежда и слёзы. И тогда всё встало на свои места. Осколки памяти, которые не складывались, чувство дежавю от её прикосновений, её абсолютное бесстрашие перед ним. Это не была ошибка. Это было похищение. Его не просто восстановили после какой-то битвы. Его отформатировали. Стерли целые секторы памяти. Самые важные. Самые человечные. Те, где не было войны, где не было Мегатрона, где он был... кем-то другим. Их стёрли намеренно. Чтобы сделать его идеальным орудием. Покорным, озлобленным, ничего не помнящим, кроме жажды одобрения хозяина и страха перед ним. Ярость, которая поднялась в нём, была иного качества. Не привычная, кипучая злоба неудачника. Это была ледяная, бездонная ярость жертвы, осознавшей масштаб предательства. Его не просто унижали. У него украли часть души. Украли её — эту девочку, ставшую женщиной, которая до сих пор носила его символ и помнила его таким, каким он никогда не позволил бы себе быть. — Они... стёрли тебя, — его голос был низким, вибрирующим, как натянутая струна. — Мегатрон... или те, кто меня «починил»... Они вырезали тебя из меня. Чтобы я... чтобы я был послушнее. Алексис медленно подошла, слеза скатилась по её щеке, оставив блестящую дорожку на пыльной коже. —Я искала тебя, — прошептала она. — После войны с Юникроном... ты исчез. Все думали, ты погиб. Но я... я чувствовала, что нет. И я искала. По всей галактике. Пока не вышла на след десептиконской активности здесь. Она снова опустилась рядом, но теперь уже не как механик, а как друг. Её рука легла на неповреждённый участок его броны, и это прикосновение не жгло — оно согревало. —Ты помнишь теперь? Хоть что-то? Он смотрел на неё, на это живое, дышащее доказательство того, что его прошлая жизнь не была сплошной цепью унижений. —Я помню... смех, — выдавил он, и это прозвучало нелепо, по-детски. — И зелёное небо. И чувство... что я кого-то защищаю. Что это правильно. Ещё одна слеза скатилась по её лицу, но теперь это была улыбка сквозь слёзы. —Этого достаточно, — сказала она твёрдо. — Для начала — более чем достаточно. Она посмотрела на горизонт, где уже сгущались вечерние тени. —Они будут искать тебя. И «Немезида», и, возможно, другие. Ты не можешь вернуться туда. Не сейчас. — Куда? — спросил он, и в его голосе впервые не было подобострастия, а было решение. Решение, которое он принимал сам. Алексис встретила его взгляд, и в её глазах зажёгся тот самый огонь, который он, должно быть, видел в ней давным-давно. —Со мной. У меня есть убежище. И есть... кое-кто ещё, кто, думаю, будет рад тебя видеть. Мы поможем тебе не только починить корпус, Старскрим. Мы поможем тебе вспомнить. Кто ты на самом деле. И, — она бросила взгляд в сторону, откуда пришла, и её голос стал тише, — возможно, мы найдём и других, кому стёрли память. Это не случайность. Это система. Старскрим смотрел на свой опознавательный символ, мерцавший на её груди в лучах заходящего солнца. Это был не просто кусок металла. Это был ключ. К прошлому. К себе. К мести за украденные годы. Он кивнул, коротко, по-военному. —Веди, Алексис. Мои крылья... они пока не для полёта. Но мой разум... — он посмотрел на неё, и в его красных оптиках, всегда полных либо страха, либо злобы, вспыхнула новая, забытая искра — решимость. — Мой разум отныне принадлежит мне. И тем, кто меня помнит. И когда Алексис, улыбаясь сквозь слёзы, повела его, хромающего и повреждённого, но не сломленного, в сторону скал, Старскрим в последний раз оглянулся на пустыню, хоронившую память. Он больше не был её пленником. Он только что откопал самое ценное сокровище — самого себя. А за ним, как тень, потянулся призрак грядущей бури: если стёрли память ему, то кому ещё? И как далеко готовы зайти те, кто крадёт самое святое — собственную историю?