Серия восемнадцатая. Отцовские инстинкты

Обед в кафе «Лунный эльф» был не для еды. Он был для пыток. Медленной, изощрённой, сдобренной запахом свежесваренного кофе и звуками джаза. За столиком у окна сидел Нокаут. Человеческий Нокаут. Изобретение, над которым он бился лунные циклы — реверс-ингибитор биомолекулярного поля, грубо говоря, «браслет превращения бота в человека» — наконец-то работало. И результат был, он должен был признать, безупречен. Перед зеркалом в ангаре он застыл в немом восхищении: высокий, под метр девяносто, с идеальными, почти скульптурными чертами лица. Волосы цвета воронова крыла, собранные в короткий, небрежный хвост, оттеняли бледную, гладкую кожу. Глаза, сохранившие пронзительность его оптических сенсоров, светились холодным, оценивающим янтарём. Ему казалось лет двадцать, не больше. Он был красив. Опасной, хищной красотой спортивного автомобиля на выставке. В простой чёрной водолазке и узких джинсах он выглядел как модель или очень успешный молодой мерзавец. Рядом с ним, забив своими двумя метрами десятью сантиметрами мускулистой массы весь проход, сидел Брейкдаун. Его человеческая форма была воплощением тихой, сокрушительной мощи. Широкие плечи, могучая шея, коротко стриженные пепельные волосы и внимательный, спокойный взгляд человека, привыкшего решать проблемы не словами, а действием. Ему можно было дать лет тридцать, и ни один вышибала в мире не усомнился бы в его способностях. Они сидели и наблюдали. Объектом наблюдения был Макс. Официант с волосами цвета первого снега и хронической неуверенностью в каждом движении. Он сейчас обслуживал столик в дальнем углу, где сидела Долорес. Она, в своей привычной чёрной косухе и с вечной шапкой с ушками, говорила с ним, и на её обычно хмуром лице светилась редкая, мягкая улыбка. — Видишь? — прошипел Нокаут, сжимая чашку эспрессо так, что фарфор затрещал. — Он ей льстит. Говорит что-то слащавое. Смотрит этими своими… щенячьими глазами. Он не пара ей. Он хрупкий. Он сломается при первом же серьёзном порыве ветра, не то что в нашей жизни. — Нок, — Брейкдаун медленно помешал ложкой свой гигантский капучино с тройной порцией сливок. — Он принёс ей эклер. Со сгущёнкой. Тот самый. Не «что-то слащавое». Конкретный эклер. Ты сам говорил, это её любимые. — ПОДКУП! — Нокаут ударил кулаком по столу, заставив звякнуть соседние блюдца. — Он пытается купить её расположение сахаром и жирами! Примитивная тактика! Брейкдаун вздохнул, звук, похожий на выход пара из перегруженной системы. —Ты вчера сам принёс ей отполированную до зеркального блеска шестерню от истребителя«Старскрима». Какой, по-твоему, подкуп примитивнее? — Это практично! И сентиментально! Это трофей! — оправдывался Нокаут, но его аргумент терялся в наблюдении, как Макс, запыхавшись, принёс Долорес ещё один стакан воды, хотя она не просила. «Забота», — с ненавистью подумал Нокаут. — Сейчас я это проверю. Он встал и направился к стойке, где Макс как раз вытирал бокалы. Его походка была бесшумной и грациозной, как у крупной кошки. —Эй, — голос Нокаута был низким, бархатным и насквозь фальшиво-дружелюбным. — Ты здесь главный? Макс вздрогнул и уронил тряпку. —А? Н-нет, я просто... официант. Хозяин в офисе. Всё в порядке? — Всё прекрасно, — Нокаут облокотился на стойку, его янтарные глаза сверлили парня. — Просто любопытно. Вижу, ты часто общаешься с той девушкой у окна. Долорес. Макс покраснел до корней волос. —Д-да... мы... она заходит иногда. Мы разговариваем. Она... она интересная. — Интересная, — повторил Нокаут, играя словом, как отмычкой. — А знаешь, откуда она? Чем занимается? Почему у неё... такой стиль? Макс замялся. Он честно пытался найти ответ. —Она не много говорит о прошлом. Говорит, что переехала. Что у неё... строгие родственники. А стиль... он ей идёт. Она сильная. Не такая, как все. «Сильная. Ага. Прямо сейчас она могла бы сломать тебя пополам, даже не вспотев», — думал Нокаут, но вслух сказал: —Сильная, говоришь? А если вдруг у неё проблемы? Серьёзные. Скажем, к ней придут... не очень хорошие люди. Ты что сделаешь? Вызовешь полицию? Или спрячешься на кухне? Лицо Макса стало серьёзным. Робость куда-то испарилась. —Я не позволю её обидеть. Никто. Полиция тут далеко. Я... я что-нибудь придумаю. — Придумаешь, — Нокаут фыркнул. — Слушай, мальчик. Мир не так прост. У неё есть... опекуны. Очень щепетильные. Им не нравится, когда вокруг их девочки вьются неопытные щенки, которые «что-нибудь придумают». Понял? Это был прямой выпад. Угроза, завуалированная под совет. Макс посмотрел ему прямо в глаза, и в его взгляде, к удивлению Нокаута, вспыхнул не страх, а вызов. —Я её не обижаю. И не собираюсь. Если её опекуны такие заботливые, пусть лучше скажут это ей, а не пугают её друзей. Нокаут был ошеломлён. Эта железяка, этот «органик», осмелился ответить. Более того, ответил достойно. Внутри у него что-то ёкнуло — не злость, а странное, горькое уважение. Он ничего не сказал, развернулся и вернулся к столику. —Ну? — спросил Брейкдаун. —У него есть позвоночник. Зачатки, — буркнул Нокаут, отпивая холодный эспрессо. — Но это ничего не меняет. Он человек. У него своя жизнь, своя хрупкая, короткая жизнь. А она... она наша. Рано или поздно он её подведёт. Или она его. И будет больно. Сильнее, чем от любой физической раны. Они допили кофе в тишине, наблюдая, как Долорес и Макс смеются над чем-то. Для Нокаута этот смех звучал как предсмертный гимн чему-то хрупкому и обречённому. Вечер на «Немезиде» был мрачным. Нокаут, снова в своей кибертронской форме, яростно полировал уже сияющий дверной порог своего альт-мода. Брейкдаун молча наблюдал, скрестив руки. —Она не вернётся сегодня, — сказал Нокаут, и его голос прозвучал неожиданно тихо, почти сломленно. — Она останется с ним. С людьми. В их тёплых, мягких домах, с их простой едой и простыми проблемами. Где не пахнет маслом и страхом. Где её не будут звать «батарейкой». — Она не наша собственность, Нок, — мягко сказал Брейкдаун. — Мы дали ей убежище. Не клетку. — А что мы дали, кроме убежища? — Нокаут швырнул тряпку. — Войну. Постоянную опасность. Сознание, что ты — аномалия, оружие, ошибка. Он даёт ей... нормальность. Тишину. То, чего у неё никогда не было. Как я могу с этим конкурировать? Это был самый страшный страх — не потерять её в бою, а потерять её для мирной жизни. Осознать, что всё, что он мог предложить — это вечное бегство, вечная готовность к удару. А этот мальчик с эклерами предлагал завтрак, улыбку и ощущение, что ты просто девушка. — Ты дал ей самое главное, — Брейкдаун опустил тяжёлую руку ему на плечо. — Ты дал ей выбор. И знание, что у неё есть место, куда можно вернуться. Даже если это место — ржавое подземелье на корабле тиранов. Это её дом. Потому что мы в нём. В этот момент внутренний коммуникатор Нокаута завибрировал. Неопознанный номер. Человеческий. Он с подозрением активировал связь. —Алло? — Э-э-э... здравствуйте! Это Макс! — голос на другом конце был паническим, сбившимся. — Извините за беспокойство, вы... вы родители Долорес? Она в своём телефоне записала этот номер как «Нок. Экстренный». Нокаут и Брейкдаун переглянулись. «Родители». И «экстренный». —Говори, — голос Нокаута стал стальным. —Она... она уснула. У меня в студии. Мы смотрели фильм, и она просто отрубилась. Я не могу... я стесняюсь везти её к себе, вдруг что не так подумают. Да и неудобно. А к себе... — Макс замялся, его голос стал совсем тихим, полным растерянности и заботы. — Она ни разу не сказала, где живёт. Только что «далеко, у родственников». Я не знаю адреса. И я боюсь её будить, она выглядит такой... уставшей. Но оставлять её одну на пуфике тоже как-то... не по-мужски. Что мне делать? В трубке повисла тишина. Нокаут смотрел в пустоту, его процессоры обрабатывали этот поток информации. Она уснула. Доверилась настолько, что уснула в присутствии другого. Она не сказала, где живёт. Записала его номер как «экстренный». И этот мальчик, этот «хрупкий органик», не бросил её, не воспользовался ситуацией. Он звонил. Потому что волновался. Потому что не знал, что делать правильно. Весь его гнев, ревность, страх — рассыпались в прах, смытые этой простой, человеческой заботой. — Дай мне адрес, — голос Нокаута стал неожиданно ровным, почти обыденным. — Мы заберём. Спасибо, что позвонил. Ты поступил... правильно. Он отключился и посмотрел на Брейкдауна. Тот уже ухмылялся во весь свой мощный, квадратный «лицо». —Ну что? Конкурент оказался не таким уж и плохим? —Заткнись, — буркнул Нокаут, но в его тоне не было злости. Было странное, непривычное облегчение. — Поехали. Надо забрать нашу... спящую красавицу. Они выехали на поверхность в своих альт-формах. Нокаут, ставший серебристо-красным спорткаром, нёсся по ночному шоссе с тихим, сдержанным рёвом. Брейкдаун, массивный внедорожник, следовал за ним как тень. Квартира Макса оказалась крошечной, уютной студией, пропахшей кофе и книгами. Сам Макс, бледный и взъерошенный, открыл им дверь. На пуфике, укрытая его же тёплым пледом в звёздочку, мирно посапывала Долорес. Её шапка свалилась, и тёмные волосы растрепались по подушке. В руке она сжимала пустую кружку из-под какао. Нокаут, оставшись в подъезде (его размеры не позволяли войти), наблюдал через открытую дверь, как Брейкдаун в своей человекоподобной форме аккуратно, с невероятной нежностью для такой махины, подхватил Долорес на руки, не разбудив. — Спасибо, — тихо сказал Макс, провожая их. — И... передайте ей, что... фильм мы досмотрим в следующий раз. Нокаут, превратившись в робота лишь на секунду, чтобы быть на одном уровне с человеком, кивнул. —Передам. И... Макс. — Он запнулся, подбирая слова, чуждые его природе. — Защищай её. Но не от всего. Иногда... просто будь рядом. Этого достаточно. Мальчик улыбнулся, слабо, но искренне, и кивнул. Дорога обратно была тихой. Долорес спала на пассажирском сиденье Нокаута, пристёгнутая его же системой безопасности. Он ехал медленно, избегая малейших кочек. — Знаешь, — голос Брейкдауна прозвучал в общем канале, — может, оно и к лучшему. У неё теперь два мира. Наш. И... нормальный. И есть кто-то, кто может быть мостом между ними. — Да, — тихо ответил Нокаут, глядя в зеркало заднего вида на спящее лицо девочки, которую он считал своей дочерью, орудием, проблемой, а теперь — просто своим ребёнком. — Может, и к лучшему. И впервые за долгое время на «Немезиде», в его отсеке, куда Брейкдаун уложил Долорес в её капсулу, воцарилась не тревожная, а мирная тишина. Тишина понимания, что любовь — это не клетка. Это — возможность иметь больше одного дома. И что самые сильные отцовские инстинкты проявляются не в том, чтобы держать при себе, а в том, чтобы научиться отпускать, зная, что путь назад — всегда открыт.