Часть 4

Вспышки фотокамер били по глазам, как пулеметная очередь. Каждый резкий хлопок магния, сопровождаемый облаком сизого дыма, казался Грейс ударом хлыста. Она инстинктивно зажмурилась до цветных пятен перед глазами и вскинула свободную руку, пытаясь создать хоть какую-то преграду между своим лицом и этим жадным, многоглазым чудовищем, которым была пресса Метровилля. ​Но это была жалкая попытка защиты. Она знала это.       Гамма Джек, стоящий рядом, сиял, как сверхновая звезда. Он не терпел это внимание, он питался им. Его рука на её талии стала железным обручем, не давая ей ни отвернуться, ни сбежать. Он словно выставил её на витрину. ​ — Ну же, милая, не будь букой, — прошептал он ей на ухо, но так, чтобы камеры могли уловить интимность этого жеста. — Улыбнись. Ты сейчас на первой полосе "Метровилль Таймс". ​Он мягко, но настойчиво перехватил её запястье то самое, которым она пыталась закрыть лицо, и отвел его в сторону, бесцеремонно обнажая её перед объективами. Теперь она была полностью открыта: растрепанная, в простой черной блузке, с испуганными глазами и пылающими от стыда щеками, прижатая к безупречному смокингу самого завидного холостяка города. В голове Грейс пронеслась катастрофическая карусель мыслей. «Это конец», — стучало у неё в висках. ​Она прекрасно понимала, как работает этот мир. Для Гамма Джека это всего лишь очередной вторник. Завтра газеты напишут: «Гамма Джек и его таинственная Золушка», послезавтра он спасет котенка или остановит поезд, и все забудут о девушке в черной юбке. Его репутации «плохиша» и бабника ничего не грозило — наоборот, это лишь добавит ему очков. Женщины повздыхают, мужчины позавидуют, и караван пойдет дальше. ​Но для неё... Для Грейс это был социальный расстрел.       ​Она представила, как завтра зайдет в свой серый, пропахший кофе и бумажной пылью офис. Как повиснет тишина. Как мистер Миллер, её консервативный начальник с вечно поджатыми губами, посмотрит на неё поверх очков, держа в руках утреннюю газету. Как секретарши из приемной будут хихикать и тыкать пальцами: «Смотрите, это она. Та самая, которую Гамма Джек таскал за собой».       Её тихая жизнь, которую она так старательно строила вдали от родительского дома, её репутация серьезного специалиста, её анонимность — всё это рушилось прямо сейчас, под щелчки затворов. ​— Джек! Джек! Кто она? — кричали репортеры, перебивая друг друга. — Это серьезно? — Леди, посмотрите сюда! — Джек, вы поэтому опоздали? ​Гамма Джек выдержал театральную паузу, наслаждаясь напряжением. Он чуть крепче сжал талию Грейс, посылая волну жара сквозь тонкую ткань её одежды. ​— Джентльмены, имейте терпение, — пророкотал он своим фирменным баритоном, одаривая толпу ослепительной улыбкой. — У каждого героя должны быть свои маленькие секреты. Скажем так: я нашел сокровище там, где никто не искал. В тени. ​Толпа ахнула. Это было так в его стиле — загадочно, провокационно и абсолютно бессмысленно.       ​Грейс почувствовала, как к горлу подступает ком. Он играл. Он просто играл в свою любимую игру, используя её как реквизит. Ему было плевать, что завтра её телефон разорвется от звонков матери, тетушек и бывших однокурсников. Ему было плевать, что на неё будут смотреть как на подстилку для Супера.       Краем глаза, сквозь слезы унижения, она увидела Кейт. Подруга всё еще стояла у стены с пустым подносом. Она не фотографировала, не улыбалась. Она смотрела на Грейс с выражением глубокого, болезненного разочарования. Кейт, которая позвала её сюда помочь. Кейт, которой она соврала. Теперь для неё Грейс выглядела не как жертва обстоятельств, а как лицемерная дрянь, которая тайком крутит романы с супергероями, пока просит у подруги подработку. ​— Ненавижу тебя, — прошептала Грейс, не разжимая губ, глядя прямо перед собой в черноту объектива одной из камер. Джек услышал. Он наклонился к ней, словно для поцелуя, и вспышки стали еще яростнее. ​— Страсть тебе к лицу, детка, — шепнул он, и его глаза за маской весело блеснули зеленым огнем. — Добро пожаловать в мой мир. Держись крепче, сейчас начнется самое веселье. Мы идем танцевать. ​— Я не... — начала она, но он уже увлек её в центр зала, туда, где расступалась толпа, образуя круг для пары, которая стала гвоздем программы, даже не будучи приглашенной. Оркестр, повинуясь невидимому сигналу, сменил бравурный марш на тягучую, сентиментальную мелодию — классический медленный вальс 50-х, который обычно заставлял сердца дам трепетать. Но для Грейс эти звуки звучали как похоронный марш по её репутации.       Толпа расступилась, образуя идеальный круг пустоты в центре зала. Пол был натерт до зеркального блеска, и в нем отражались сотни огней люстр, создавая иллюзию, что они танцуют на поверхности солнца.       Гамма Джек положил одну руку ей на талию уверенно, по-хозяйски, обжигая сквозь ткань блузки, а другой переплел её пальцы со своими. ​— Дыши, — шепнул он, начиная движение. — Ты бледная, как призрак. Если ты упадешь в обморок, они решат, что я слишком горяч для тебя. Хотя... это недалеко от истины. ​Грейс едва переставляла ноги. Её колени дрожали, и она держалась вертикально только благодаря его железной хватке. Она чувствовала на себе сотни взглядов, но тяжелее всего было ощущать на себе внимание Их — других Суперов.       В VIP-ложе, чуть возвышающейся над танцполом, стояла элита геройского мира.       Мистер Исключительный, массивный и монументальный в своем синем костюме, держал бокал с пуншем, который в его огромной ладони казался наперстком. Он смотрел на пару в центре зала, слегка нахмурив светлые брови. В его взгляде не было осуждения, скорее усталое понимание. Он знал Джека. Знал его позерство. Но он также видел девушку. Боб Парр (хотя здесь он был под маской) достаточно хорошо разбирался в людях, чтобы понять: эта леди здесь не по своей воле.       Рядом с ним стояла Эластика. Её гибкая фигура была напряжена. Она не улыбалась. Её проницательные глаза за маской внимательно изучали лицо Грейс. Хелен видела то, что упускали мужчины: побелевшие костяшки пальцев девушки, её расширенные от ужаса зрачки, то, как она инстинктивно пыталась отстраниться от партнера, создавая между ними хоть миллиметр дистанции. Взгляд Эластики был полон женской солидарности и жалости. Она покачала головой, словно говоря: «Ох, девочка, во что ты вляпалась...»       ​Фрозон, поправляя свой ледяной воротник, лишь закатил глаза и отвернулся к столу с закусками, явно не желая участвовать в очередном « Шоу Гамма Джека ». Для него это было просто очередное проявление нарциссизма коллеги.       Остальные суперы в комнате проявляли кто то тоже безразличие, кто то любопытство, но все они однозначно знали, что в этот вечер все внимание перетянул на себя именно Гамма Джек.       Грейс, поймав сочувствующий взгляд Эластики, почувствовала, как к горлу подступает новый ком. Даже герои видели её унижение. ​— Ты деревянная, — прокомментировал Джек, легко ведя её в повороте. Его движения были безупречны — грация хищника. — Расслабь бедра. Следуй за мной. ​— Я хочу домой, — прошептала она, глядя в узел его галстука-бабочки, боясь поднять глаза выше, к его маске. — Пожалуйста, Джек. Хватит. ​— Нет, — он крутанул её, и юбка Грейс взметнулась черным колоколом. Вспышки камер снова ударили со всех сторон, запечатлевая этот момент. — Ты не хочешь домой. Ты хочешь быть здесь. Просто ты еще не поняла этого. Ты стоишь в центре Вселенной, Грейс. Почувствуй эту энергию. Но она чувствовала только ужас. В голове лихорадочно строился план побега. ​«Как только музыка закончится... Как только он отпустит меня хоть на секунду... Я побегу. Не в гардероб за пальто, к черту пальто. Сразу на улицу. Поймаю первое попавшееся такси». Мысли метались, как птицы в клетке. «В квартире оставаться нельзя. Он знает, где я живу. Он придет туда снова, и репортеры придут туда. Они будут дежурить под окнами, рыться в моем мусоре». Образ тихого родительского дома за городом, с его старым садом, скрипучим крыльцом и запахом яблочных пирогов, внезапно показался ей раем. Там не было небоскребов. Не было злодеев. Не было сияющих блондинов с радиацией в венах. ​«Я уеду, — решила она, пока Джек наклонял её в глубоком, театральном па, вызывая восторженный вздох толпы. — Я возьму больничный. Скажу, что заболела. Уеду к маме. Пересижу там неделю, две... пока он не найдет себе новую игрушку. Он забудет меня. Он должен забыть». Её сердце сжалось от боли при этой мысли. Она хотела, чтобы он забыл её, ради своего спокойствия, но часть её — та глупая, предательская часть, которая млела от его прикосновений ночью — выла от тоски. — О чем ты думаешь? — вдруг спросил он, резко выпрямляя её. Его лицо оказалось совсем близко. Зеленое свечение в прорезях маски стало тусклее, интимнее. Он словно прочитал её мысли о побеге. ​— О том, как сильно я тебя ненавижу, — тихо ответила она. Это была единственная защита, которая у неё осталась. Джек рассмеялся. Искренне, громко, запрокинув голову. ​— Обожаю, когда ты врешь, — сказал он и, проигнорировав все правила приличия, на глазах у мэра, героев и всей светской львицы Метровилля, наклонился и поцеловал её. Это был не сценический поцелуй. Это была печать. Он целовал её властно, глубоко, присваивая её перед всем миром. Зал ахнул, а затем взорвался овациями.       Для Грейс время остановилось. Она не отвечала на поцелуй, стояла как истукан, чувствуя, как горит её лицо. Пути назад больше не было. Теперь она не просто «таинственная спутница». Теперь она — официальная девушка Гамма Джека. И её тихой жизни пришел конец.       После их танца зал взорвался овациями. В этот моментик её счастью внимание на себя перевел мэр города, тучный мужчина с багровым лицом и блестящей лысиной, постучал по микрофону, требуя тишины. Зал, словно по команде, стих, обращая взоры к сцене, где градоначальник начал свою пламенную, но до ужаса скучную речь о «единстве перед лицом угрозы» и «неоценимом вкладе наших защитников».       Для Грейс это стало спасательным кругом. Вспышки камер наконец прекратились объективы повернулись к трибуне. Кольцо людей вокруг них разомкнулось, все вежливо, с бокалами в руках, изображали внимание.       ​Но облегчения это не принесло. Воздух в переполненном зале, пропитанный тяжелыми ароматами дорогих духов, сигаретного дыма и разгоряченных тел, казался густым, как сироп. Корсет юбки сдавливал ребра, а железная рука Джека на талии ощущалась как раскаленный обруч. У Грейс потемнело в глазах. Стены, украшенные золотой лепниной, начали медленно сдвигаться. ​— Мне нужно выйти, — прохрипела она, не глядя на Джека. ​Он, казалось, даже не слушал мэра, лениво сканируя толпу своими светящимися глазами поверх голов, выискивая... кого? Других угроз? Или просто любуясь своим отражением в зеркалах? ​— Тш-ш, — он приложил палец в перчатке к губам, даже не посмотрев на неё. — Потерпи, милая. Старик сейчас закончит петь нам дифирамбы, и начнется фуршет. Там будут отличные креветки. Его снисходительный тон стал последней каплей. Паника, смешанная с яростью, ударила ей в голову. Она резко дернулась в его хватке, заставив его с удивлением перевести взгляд на неё. ​— Я сказала: мне нужен воздух! — прошипела она громче, чем следовало. Несколько голов, включая жену промышленного магната, стоящую рядом, повернулись в их сторону с неодобрением. — Сейчас же, Джек. Или меня вырвет прямо на твои лакированные туфли. И я клянусь, это испортит твой идеальный выход. Гамма Джек на секунду замер, оценивая серьезность угрозы. Он увидел испарину на её лбу и то, как побелели её губы. Перспектива быть облеванным на глазах у элиты города явно не входила в его планы по триумфальному вечеру. ​— Какая ты... драматичная, — фыркнул он, но хватку чуть ослабил, перемещая руку с её талии на локоть — жест, выглядевший галантным, но на деле являющийся конвоированием. — Ладно. Идем. Мэр всё равно говорит одно и то же каждый год. Он потянул её не к выходу из зала, а в противоположную сторону — к высоким, занавешенным тяжелым бархатом дверям, ведущим на балкон. Они проскользнули за портьеры, и шум зала мгновенно стал приглушенным, далеким. Джек толкнул створку, и в лицо Грейс ударил поток холодного, отрезвляющего ночного воздуха.       Они оказались на широком каменном балконе, нависающем над ночным Метровиллем. Здесь было тихо и темно. Город расстилался внизу морем огней: неоновые вывески, фары автомобилей, свет в окнах небоскребов — всё это жило своей жизнью, бесконечно далекой от того кошмара, в котором она оказалась.       Как только дверь за ними закрылась, отсекая их от праздника, Грейс вырвала свой локоть из его захвата. Она отшатнулась к каменным перилам, жадно хватая ртом холодный воздух, пытаясь унять дрожь в руках.       ​Джек не стал её преследовать. Он остался стоять у двери, привалившись к стене, и стянул маску, засовывая её в карман брюк. Без неё, в лунном свете, его лицо казалось еще более красивым и еще более чужим. Зеленое свечение его глаз в темноте балкона было единственным ярким пятном. ​— Ну вот, — сказал он, доставая из внутреннего кармана серебряный портсигар. — Свежий воздух. Вид на миллион долларов. И я. Чего еще может желать девушка? ​Грейс повернулась к нему, вцепившись руками в холодный камень перил так, что побелели костяшки. Ветер трепал её волосы, выбившиеся из прически, и холодил разгоряченную кожу. ​— Ты уничтожил меня, — сказала она тихо. Её голос дрожал, но в нём больше не было страха, только горькое осознание. — Ты понимаешь, что ты натворил? Завтра я не смогу выйти на улицу. Моя карьера, моя жизнь, моё спокойствие — ты всё это растоптал ради пары красивых снимков в газете. Джек щелкнул зажигалкой, осветив своё лицо оранжевой вспышкой. Он закурил, выпустив струйку дыма в ночное небо. ​— Ты мыслишь слишком мелко, Грейс, — лениво ответил он, глядя на дым. — «Карьера»... Ты перекладываешь бумажки в душном офисе. «Спокойствие»... Ты живешь в одиночестве и проводишь вечера в крохотной квартире. Я не уничтожил твою жизнь. Я дал ей апгрейд. ​Он сделал шаг к ней, и его тень упала на неё, накрывая с головой. — Теперь ты — не просто серая мышка из бухгалтерии. Ты — избранница Гамма Джека. Перед тобой откроются двери, о которых ты даже не мечтала. Тебя будут приглашать на вечеринки, присылать бесплатную одежду, умолять об интервью. Любая другая на твоем месте уже висела бы у меня на шее от счастья. ​— Я не любая другая! — выкрикнула она, и её голос сорвался. — Я не просила об этом «апгрейде»! Я хочу быть собой, а не приложением к твоему эго! ​Джек остановился в паре шагов от неё. Его спокойствие испарилось. В его глазах сверкнула искра раздражения. Он не привык, чтобы его подарки будь то спасение жизни или слава швыряли ему обратно в лицо. ​— Перестань, — его голос стал жестким, холодным, как ветер на этой высоте. — Ты ведешь себя как капризный ребенок. Ты думаешь, у тебя есть выбор? Ты думаешь, ты можешь просто вернуться в свою нору после того, как я пометил тебя? Он подошел вплотную, загоняя её в ловушку между собой и бездной ночного города за перилами. — Посмотри вниз, Грейс, — он кивнул на сияющий мегаполис. — Это мой город. Я его спасаю. Я им владею. И все в этом городе, от мэра до последнего бродяги, знают: то, чего касается Гамма Джек, принадлежит Гамма Джеку. ​Он протянул руку и коснулся её щеки. Его пальцы были горячими, и Грейс вздрогнула, но не отстранилась бежать было некуда. ​— Ты можешь злиться. Можешь кричать. Можешь даже попытаться сбежать обратно к своей семье, — он усмехнулся, давая понять, что её мысли для него не секрет. — Но ты вернешься. Потому что теперь твоя обычная жизнь будет казаться тебе пресной. Ты попробовала радиацию, милая. После этого обычный свет кажется тусклым. Он наклонился, его лицо оказалось в сантиметре от её лица. — А теперь вытри слезы. Мы возвращаемся. Я обещал тебе танец, но не обещал, что буду терпеть истерики на балконе. ​Грейс смотрела в его пылающие зеленые глаза и понимала с ужасающей ясностью: он верил в каждое своё слово. Он не считал себя злодеем. Он искренне считал, что осчастливил её, сломав её жизнь. И это пугало больше всего.       Тем временем в зале стихли хлопки аплодисментов. Мэр, сияя от похвалы, сошел со сцены, и зал мгновенно рассыпался на группы. Это был сигнал к началу самого главного светского общения и, конечно, приема пищи.       Для Грейс оставшаяся часть вечера превратилась в нескончаемую, мучительную пытку. Куда бы они ни пошли, их окружало плотное кольцо любопытных глаз. Хуже всего были дамы. Элегантные, в бриллиантах и мехах, они смотрели на Грейс с откровенным, оценивающим презрением. Их взгляды, как лучи рентгена, раздевали её до костей, отмечая скромность черной блузки, отсутствие украшений и, самое главное, неприкрытый ужас на её лице. «Временное увлечение», "Как она посмела?" — эти безмолвные вопросы считывались в каждом надменном изгибе губ. Джек, казалось, даже не замечал этой враждебности. Он наслаждался. Он пожимал руки влиятельным мужчинам, обменивался шутками с другими Суперами, которые подходили, чтобы сухо поздравить его с «новым приобретением». Он держал Грейс так, словно она была его последним, самым дорогим призом. ​— Попробуй вот это, — сказал он, поднося к её лицу маленькое, искусно сделанное канапе с красной икрой. — Смешай вкус радиации со вкусом богатства. Тебе понравится. ​От одного только вида жирной, яркой закуски её желудок сжался. Ночная жара, волнение и алкоголь, который она успела случайно выпить ранее, сделали свое дело. ​— Спасибо, нет, — отстранилась она, стараясь говорить как можно спокойнее. — Мне не хочется. ​— Как так? — Джек изобразил искреннее удивление. — Ты ничего не ела. Нам нужно подкрепиться, прежде чем мы отправимся... ​Он не договорил, но Грейс уже поняла, куда он собирается её «отправить». В этот момент, стоя под светом люстры, который должен был освещать её триумф, и чувствуя тяжелую руку Джека на своей спине, она внезапно осознала всю безвыходность своего положения.       Она посмотрела на часы: было уже далеко за полночь. Завтра — пятница, рабочий день.       Она повернула голову, чтобы никто, кроме неё, не услышал, и прошептала, скорее обращаясь к мраморной стене, чем к своему кавалеру: ​— Как я под таким вниманием поеду домой? А моя завтрашняя работа? Вопрос был экзистенциальным, и касался всего: её репутации, её скромного финансового положения, её попытки сохранить хоть крупицу нормальной жизни.       Гамма Джек, однако, услышал лишь часть фразы. Он наклонился к ней, слегка наклонив голову и отмахнувшись от протянутой рукой репортера с фотоаппаратом ответил: ​— Работа? — Он пожал плечами, словно этот вопрос был не более значимым, чем выбор сорта шампанского. — У тебя нет работы, Грейс. С сегодняшнего дня. Я же сказал: ты больше не будешь перекладывать бумажки. ​Он оглядел зал с гордой улыбкой. — И насчет того, как ты поедешь домой... Это вообще не вопрос, милая. Ты не поедешь домой. Ты поедешь со мной. Его зеленые глаза ярко вспыхнули, предвкушая её реакцию. ​— Мы не можем оставить героиню ночи одну в этой душной гостинице. Я не позволю, чтобы моя девушка ловила такси в три часа ночи. Ты остаешься со мной. И поверь, твоему начальнику завтра будет наплевать, где ты. После того, как он увидит твоё лицо в утренних газетах, он будет молиться, чтобы ты не позвонила ему. Он почти нежно притянул её к себе. Грейс с усталым выражением опустила глаза на свои же ноги в туфлях. После этого вечера ей многое предстоит разгребать...