Часть 5

Финал вечера напоминал завершение театральной постановки, где главный актер вышел на бис. Гамма Джек был в своей стихии. Он пожимал руки магнатам, хлопал по плечу Мистера Исключительного, отпуская какую-то шутку про то, что «синий цвет немного полнит, Исключительный », и посылал воздушные поцелуи дамам, которые провожали его томными вздохами.       Грейс стояла рядом, чувствуя себя тенью, приклеенной к его сияющему силуэту. Её лицо застыло в маске вежливой усталости, скрывающей панику.       Когда они наконец добрались до гардероба, Джек щелкнул пальцами, и гардеробщик, суетясь, тут же протянул ему её пальто — простое, шерстяное, купленное на распродаже, которое смотрелось так чужеродно среди норковых шуб и манто, висевших рядом. ​— Позвольте, мадемуазель, — с наигранной галантностью произнес Джек. Он развернул пальто, и Грейс, повернувшись к нему спиной, скользнула руками в рукава. На секунду его ладони задержались на её плечах, сжимая их сквозь плотную шерсть. Он наклонился, его горячее дыхание коснулось её шеи, скрытой теперь поднятым воротником. — Тебе идет этот цвет, — шепнул он, хотя пальто было обычного серого цвета. — Но я думаю, нам стоит обновить твой гардероб. Что-то более... достойное спутницы героя. Грейс не ответила. Она застегивала пуговицы дрожащими пальцами, сканируя толпу у выхода для персонала. И тут она увидела её.       ​Кейт стояла у служебной двери, уже переодетая в свое обычное пальто, с сумкой через плечо. Их взгляды встретились. Грейс сделала крошечное, умоляющее движение головой, беззвучно шевеля губами: «Позвони мне». Или, может быть: «Прости». ​Но лицо Кейт осталось каменным. В её глазах, обычно теплых и смешливых, теперь был лед. Она медленно, демонстративно отвернулась, даже не кивнув на прощание.       Внутри Грейс что-то оборвалось. Кейт была её единственной настоящей подругой в этом огромном, чужом городе. И теперь эта нить была перерезана блестящими ножницами амбиций Гамма Джека. ​— Идем, — голос Джека вырвал её из оцепенения. — Карета подана. ​Он взял её под руку — крепко, властно — и повел к выходу. Улица встретила их прохладой и новой волной хаоса. Несмотря на поздний час, у входа в «Гранд Империал» дежурила стайка самых настойчивых папарацци, которым не удалось прорваться внутрь. Завидев выходящую пару, они встрепенулись, как стервятники. ​— Джек! Сюда! — Джек, кто эта девушка? — Взгляните в объектив! Один из фотографов, молодой и слишком наглый парень в мятой шляпе, выскочил прямо перед ними, сунув объектив своей громоздкой камеры почти в лицо Грейс, пытаясь поймать её испуганный взгляд крупным планом. Грейс инстинктивно вжала голову в плечи, зажмурившись.       ​Реакция Джека была мгновенной. Он не стал толкать парня. ​Он медленно повернул голову к фотографу. В полумраке улицы, под светом уличных фонарей, его глаза вспыхнули ярким, концентрированным зеленым светом. Это было не мягкое сияние обольщения — это был предупреждающий сигнал реактора перед взрывом. Воздух вокруг них на секунду завибрировал, и раздался тихий, угрожающий гул, похожий на звук заряжающегося конденсатора. ​— Я сказал: хватит, — произнес Джек тихо, но так, что услышали все на этой улице. — Отойди. Или я засвечу твою пленку вместе с твоей сетчаткой. ​Фотограф побледнел, споткнулся на ровном месте и поспешно отступил назад, бормоча извинения и прикрывая камеру руками. Остальные репортеры тоже притихли, опуская аппараты. С Гамма Джеком шутки были плохи, когда он переставал улыбаться. Удовлетворенный эффектом, Джек снова нацепил свою обаятельную ухмылку, но глаза его всё еще тлели остаточным жаром. ​— Прошу прощения за этих стервятников, — сказал он Грейс, словно ничего не произошло. Он подвел её к машине, припаркованной прямо у входа, где швейцар почтительно держал дверь открытой. Это был не просто автомобиль. Это был шедевр автомобилестроения, доведенный до абсурда: длинный, приземистый кабриолет с плавниками, как у ракеты, выкрашенный в глубокий черный цвет с неоново-зелеными полосами по бортам. Хром сверкал в свете фонарей, а двигатель урчал низко и мощно, как спящий зверь. Джек открыл перед ней пассажирскую дверь. ​— Садись, — сказал он, и в этом слове не было вопроса. ​Грейс посмотрела на роскошный кожаный салон, потом на темную улицу, где исчезла Кейт, и, наконец, на Джека, который ждал, опираясь рукой на открытую дверцу. Она поняла, что у неё нет денег на такси, нет телефона, и, по сути, нет выбора. ​Она опустилась на мягкое сиденье. Дверь захлопнулась с тяжелым, дорогим звуком, отрезая её от внешнего мира и запирая в клетке наедине с ним.       Внутри салона машины царил полумрак, разбавляемый лишь периодическими вспышками уличных фонарей, проносящихся мимо, и мягким, фосфоресцирующим зеленым свечением приборной панели. Здесь пахло дорогой кожей, полированным деревом и его одеколоном — запахом, который, казалось, теперь въелся в её ДНК.             ​Грейс сидела, отвернувшись к окну, прижавшись лбом к прохладному стеклу. Пейзажи Метровилля сливались в смазанные полосы неона и бетона. Мимо пролетали темные витрины магазинов, спящие жилые кварталы, редкие ночные закусочные, где одинокие посетители сидели над чашками кофе. Весь этот обычный мир, частью которого она была еще утром, теперь казался недосягаемым, словно она смотрела на него из иллюминатора космического корабля.       ​В её голове царила гулкая пустота. Слез больше не было, злость выгорела, оставив после себя лишь тяжелую, свинцовую усталость и чувство обреченности. Образ Кейт, отворачивающейся от неё, стоял перед глазами как застывший кадр черно-белого кино.       Джек вел машину расслабленно, одной рукой лениво придерживая руль, а локоть другой положив на открытое окно. Ветер трепал его светлые волосы, но он, казалось, не обращал на это внимания. Он был в хорошем настроении, насвистывая какую-то легкую джазовую мелодию, отстукивая ритм пальцами по кожаной оплетке руля. Для него этот вечер был абсолютным триумфом.       ​Тишина в машине становилась невыносимой. Грейс чувствовала, как его присутствие заполняет всё пространство, вытесняя воздух. Ей нужно было разорвать этот круг, подтвердить то, что она и так знала, но боялась признать. Она медленно оторвала голову от стекла и посмотрела на его профиль. Четкий, резкий, освещенный зеленым светом спидометра. — Мы едем в твой пентхаус? — спросила она. Голос её прозвучал глухо, лишенный вопросительной интонации. Это была констатация факта, сдобренная слабой надеждой на то, что он вдруг сжалится и отвезет её домой. Джек перестал насвистывать. Он не повернул головы, продолжая следить за дорогой, но уголок его губ пополз вверх в той самой самодовольной улыбке, которую она начинала ненавидеть и желать одновременно. ​— Естественно, — ответил он легко, словно речь шла о само собой разумеющемся. — Я не собираюсь везти тебя в ту крошечную квартирку с плохой звукоизоляцией и видом на кирпичную стену. Особенно после такого вечера. ​Он плавно повернул руль, и тяжелая машина вошла в поворот, даже не накренившись. ​— К тому же, — продолжил он, и в его голосе появились бархатные, собственнические нотки, — там безопаснее. Репортеры не смогут достать нас на сороковом этаже. Моя система безопасности отпугнет любого, кто попытается подойти ближе чем на милю. Там только мы, звезды и... моя коллекция винила. ​Он на секунду оторвал взгляд от дороги и посмотрел на неё. Его глаза в темноте салона горели ровным, спокойным светом, в котором не было угрозы, но было обещание. ​— Не делай такое лицо, Грейс. Ты выглядишь так, будто я везу тебя на эшафот. Мой пентхаус — это лучшее место в городе. Самая мягкая кровать, самый лучший вид, самый дорогой бар. Тебе нужно расслабиться. Ты слишком напряжена для девушки, которая сорвала джекпот. ​— Я не чувствую, что сорвала джекпот, — тихо возразила она, снова отворачиваясь к окну. — Я чувствую, что меня похитили. ​Джек тихо рассмеялся, и этот звук был теплым и пугающе искренним. — Похищение подразумевает, что жертва хочет сбежать, — парировал он, ускоряя машину на прямой. — А ты, Грейс, хоть и ворчишь, но сидишь здесь. И, признайся честно, тебе было бы скучно вернуться сегодня в свою пустую постель. Грейс промолчала. Ей нечего было возразить, кроме того факта, что у неё не было денег чтобы поймать такси и поехать домой. Но где-то в глубине души, в той темной части, которую она боялась исследовать, она знала, что он отчасти прав. Его гравитация была слишком сильной.       ​Впереди, возвышаясь над спящим городом, показалась Башня Героев — сверкающий шпиль из стекла и стали, пронзающий ночное небо. Именно там, на самой вершине, жил он. И именно туда, в самое сердце его мира, он вез её, окончательно отрезая пути к отступлению.       От вида башни она разнервничалась. Ей до сих пор было непонятно, что из себя представлял Гамма Джек, он был красив и знал это, несомненно, но она знала, что он также и умен, потому что герой с его способностями без контроля и интеллекта просто бы сжег половину города. В её голове появился логичный и в тоже время абсурдный в этой ситуации вопрос. — Ты достаточно много проводишь время с женщинами. Мне интересно, все ли они оставались целыми после ночи с тобой? Есть ли риск, что у меня например образуется рак от радиации?... Вопрос повис в прохладном, кондиционированном воздухе салона, тяжелый и неудобный, как камень в ботинке.       Грейс сидела, обхватив себя руками, глядя на его профиль. Внутри неё боролись два чувства. Первое — это рациональный страх обычной женщины 50-х, которая слышала страшные истории об атомных испытаниях и лучевой болезни. Второе — странное, иррациональное эхо той ночи. Она помнила не только свою слабость, но и его. В тот момент, когда он был на пике, когда маска была сброшена, а его тело дрожало над ней, он не казался холодным эгоистом. Его голос срывался. Он звал её по имени с такой интонацией, словно тонул. Неужели это была смертельная страсть? В прямом смысле слова?       Гамма Джек не ответил сразу. Его пальцы, обтянутые тонкой кожей водительских перчаток, чуть сильнее сжали руль. Зеленое свечение приборов отразилось в его глазах, когда он коротко, оценивающе глянул на неё, а затем снова вернул внимание дороге. Вместо того чтобы обидеться или отшутиться, он вдруг рассмеялся. Это был низкий, бархатистый смех, в котором слышалось искреннее веселье, смешанное с толикой снисходительности к «глупым смертным». ​— Рак? — переспросил он, смакуя это слово. — Милая, ты слишком много читаешь паникерских статей в газетах. ​Он плавно переключил передачу, и машина с рыком ускорилась, обгоняя поздний автобус. ​— Послушай, — его тон стал серьезнее, почти лекторским, но с неизменным налетом флирта. — Я не просто ходячая бомба. Я — совершенный проводник энергии. Да, я генерирую радиацию. Да, я могу создавать всплески, способные расплавить танковую броню. Но... Он оторвал правую руку от руля и поднял её. В полумраке салона между его пальцами проскочила крошечная, безвредная зеленая искра, похожая на светлячка. ​— ...У меня есть контроль. Полный, абсолютный контроль. Я не "фонящий" кусок урана, Грейс. Я держу зверя на поводке. ​Он сжал кулак, гася искру, и снова положил руку на рычаг переключения скоростей, но на этот раз его ладонь накрыла её руку, лежавшую на колене. Тепло его кожи просочилось сквозь ткань её пальто. — Что касается моих... предыдущих увлечений, — он сделал паузу, подбирая слова, и в его голосе проскользнула циничная нотка. — Не волнуйся. Ни у одной из них не выросла вторая голова, и никто не облысел. Я умею дозировать напряжение. Я знаю, когда нужно «убавить яркость». Он слегка сжал её колено, и его голос упал до интимного шепота: ​— Вчера ночью... да, я был близок к пределу. Ты заставила меня потерять голову, признаю. Твои синяки — это результат моего физического энтузиазма, а не радиационного ожога. Если бы я ударил тебя излучением, ты бы сейчас не сидела здесь и не задавала вопросы, ты бы лежала в палате интенсивной терапии. Он говорил об этом так буднично, словно обсуждал погоду, и от этого у Грейс по спине пробежал холодок. — Но я не причиню тебе вреда, — продолжил он мягче, и в его зеленых глазах, на секунду повернувшихся к ней, мелькнуло что-то похожее на собственническую заботу. — Я берегу своё, Грейс. Я единственный в мире, кто может находиться рядом с эпицентром взрыва и выйти оттуда, поправляя прическу. И пока ты со мной... ты под моим куполом. Ты в самой безопасной зоне на планете. Машина начала замедляться. Они подъехали к подножию колоссального небоскреба — той самой башни, где жили сливки общества и самые элитные Суперы. Огромные ворота подземного гаража начали автоматически открываться, распознав сигнал его автомобиля. ​Джек повернулся к ней, пока машина плавно скатывалась в освещенное неоном чрево здания. ​— Так что выкинь из головы эти глупости про болезни. Единственное, чем ты рискуешь заразиться рядом со мной, — это привычкой к хорошей жизни и, возможно, легкой зависимостью от моего внимания. А это, поверь мне, не лечится. Он подмигнул ей, заглушая мотор. Тишина гаража накрыла их, и Грейс поняла, что её вопрос, хоть и получил ответ, лишь подтвердил одно: она действительно находится в руках существа, чья сила смертельна, и чья милость зависит лишь от его желания «держать зверя на поводке».       Она открыла дверь машины и неспешно последовала за ним к лифту. Лифт, который вез их на вершину Башни Героев, был не просто кабиной, а скоростной капсулой из стекла и позолоченного металла. Пока они стремительно взмывали вверх, оставляя внизу обыденный мир, Грейс думала о той пропасти, что разделяло некоторых супергероев.       Она знала из газет и слухов, что большинство людей со сверхспособностями были далеки от роскоши. Они были солдатами на службе правительства, привязанными к контрактам АНБ (Агентства Национальной Безопасности). Они жили в казенных квартирах, получали фиксированную зарплату и, сняв костюм, превращались в обычных граждан считающих центы до получки. Их героизм был работой, часто неблагодарной. Не все из них могли себе позволить подняться выше. Такие как Гамма Джек были исключением. Аномалией. Он сумел монетизировать свою харизму и силу так, как никому и не снилось. Спонсорские контракты, рекламные щиты, собственная линия товаров — он был не просто героем, он был брендом. И этот пентхаус был памятником его успеху.       Лифт мягко звякнул, и двери разъехались, открывая вид на пространство, от которого у Грейс перехватило дыхание. ​Огромные, от пола до потолка, панорамные окна открывали вид на Метровилль с такой высоты, что город казался просто светящейся микросхемой. Внутри царил безупречный, стерильный минимализм, характерный для самых дорогих журналов по интерьеру. Низкая мебель на тонких ножках, обтянутая дорогой кожей, стеклянные столики, абстрактные картины с геометрическими фигурами на стенах. Никаких лишних вещей, никаких сувениров, никакой пыли. Всё было выверено, холодно и идеально. Здесь пахло не жильем, а озоном, дорогим полиролем и, едва уловимо, одиночеством.       Джек вошел первым, чувствуя себя абсолютным хозяином этого воздушного замка. Он небрежным движением стянул с плеч свой смокинг и бросил его на спинку кресла «Имз» — вещь, стоившую больше, чем вся мебель в квартире Грейс, теперь служила вешалкой. — Добро пожаловать в «Гамма-Сферу», — произнес он с легкой иронией, расстегивая верхнюю пуговицу рубашки. ​Он подошел к зеркальной консоли и, наконец, снял маску. Черная ткань, скрывавшая его лицо весь вечер, легла на стекло рядом с ключами от машины. Джек тут же повернулся к зеркалу. Первым делом, прежде чем предложить ей воды или спросить, как она, он провел пятерней по своим светлым волосам, проверяя, не испортил ли ветер укладку. Убедившись, что золотистые пряди лежат идеально, он удовлетворенно хмыкнул своему отражению.       ​Грейс осталась стоять у входа, не решаясь ступить на пушистый белый ковер в своих уличных туфлях. Она нервно теребила верхнюю пуговицу пальто, чувствуя себя чужеродным элементом в этой стерильной роскоши. ​— У тебя... просторно, — выдавила она, оглядываясь. ​— Мне нужен простор, — отозвался Джек, направляясь к встроенному бару, который при нажатии кнопки выехал из стены с мягким жужжанием и звоном хрусталя. — Моя энергия требует места. В тесных комнатах я чувствую себя как тигр в клетке. Он взял щипцы и бросил пару кубиков льда в широкий стакан. — Виски? Бренди? Или, может быть, просто газировку? У меня есть всё. ​Он обернулся к ней, опираясь спиной на барную стойку. Без пиджака и маски, с закатанными рукавами белоснежной рубашки, он выглядел менее угрожающе, но всё так же подавляюще красиво. Его зеленые глаза сканировали её, замечая её скованность. ​— Гркйс, перестань мучить эту несчастную пуговицу, — сказал он мягко, но с ноткой приказа. — Снимай пальто. Ты дома. Ну, или в месте, которое гораздо лучше дома. Он сделал жест рукой, приглашая её пройти вглубь комнаты. ​— Не бойся ничего испачкать. Здесь всё сделано из материалов, которые выдержат даже ядерный взрыв. Садись. Расслабься. Я не кусаюсь... если не попросишь. Грейс медленно расстегнула пальто. Ей было неуютно. Это место было слишком мужским, слишком холодным, слишком его. Здесь не было места для неё. Но деваться было некуда — лифт открывался только по его отпечатку или коду. Она была заперта с ним в этой небесной башне. ​— Я... я просто постою у окна, — сказала она тихо, вешая пальто на вешалку у входа и проходя к стеклянной стене, стараясь держаться от него на безопасном расстоянии. — Вид... впечатляет. — Он стоит каждого цента, — самодовольно подтвердил Джек, наполняя стакан янтарной жидкостью. — Отсюда люди внизу кажутся муравьями. Это помогает... расставить приоритеты. В этой фразе было всё его мировоззрение: он наверху, остальные — внизу. И Грейс с ужасом поняла, что он искренне не видит в этом ничего плохого. — Почему ты смотришь на людей так свысока? Вы супергерои те же люди, что и мы, наше различие лишь в том, что вы родились со сверхспособностями, и сейчас люди обожают суперов, для нас вы настоящие знаменитости, и сейчас ваш самый пик. Но чаша весов может сместиться и все может поменяться в один момент. Либо вы — суперы возгордитесь, либо мы — люди начнем вас бояться. — Сказала она продолжая стоять у окна, тень падала на её лицо. Слова Грейс повисли в стерильной тишине пентхауса, нарушая идеальную акустику этого места. Это было не восхищение, которого Джек привык ждать, и не страх, который ему тоже льстил. Это была холодная, трезвая правда, брошенная ему в лицо девушкой, стоящей спиной к нему и смотрящей на город, который он считал своей игровой площадкой. Звон кубиков льда в стакане прекратился.       Гамма Джек замер у бара. Его улыбка, до этого легкая и игривая, медленно сползла с лица, уступая место выражению скучающего превосходства, смешанного с легким раздражением. Он не любил, когда ему напоминали о смертности. И уж тем более он не терпел, когда его сравнивали с «простыми людьми». ​Он сделал глоток виски — дорогого, выдержанного, обжигающего горло, — и медленно поставил стакан на стеклянную поверхность столика. Звук был глухим и тяжелым. ​— Ты говоришь как коммунистка, Грейс, — усмехнулся он, но в его голосе не было веселья. — «Все мы равны», «чаша весов»... Это риторика для тех, кто стоит внизу и смотрит вверх. ​Он начал медленно подходить к ней. Его шаги тонули в мягком ворсе ковра. Он двигался как хищник, который услышал шорох в кустах и решил проверить, не представляет ли добыча угрозу. Подойдя к панорамному окну, он встал рядом с ней, но не коснулся её. Вместо этого он уперся рукой в стекло чуть выше её головы, нависая над ней и перекрывая ей вид на город своим отражением. ​— Мы не «те же люди», — произнес он тихо, глядя на свое отражение в темном стекле, где его глаза светились призрачным зеленым огнем. — Это ложь, которую мы говорим в интервью, чтобы вы не чувствовали себя неполноценными. Но правда, Грейс, заключается в том, что мы — следующая ступень эволюции. ​Он перевел взгляд на её профиль, освещенный лишь огнями ночного Метровилля. — Я могу голыми руками остановить локомотив. Я могу выдержать температуру, при которой ты превратишься в пепел за секунду. Я вижу мир в спектрах, о существовании которых ты даже не догадываешься. Как мы можем быть равны? Лев не равен антилопе, даже если они пьют из одной реки. ​Он наклонился ближе, его голос стал вкрадчивым, гипнотическим: ​— А насчет страха... Ты права в одном: люди всегда боятся того, что сильнее их. Но пока мы спасаем их, пока мы ловим падающие самолеты и останавливаем безумных роботов, их страх — это валюта, которую они платят за безопасность. Они не отвернутся от нас, Грейс. Они слишком слабы, чтобы жить без нас. ​Он говорил это с такой непоколебимой уверенностью, с такой слепой верой в свою неуязвимость, что это пугало больше, чем любая угроза. Он действительно не видел той хрупкой грани, о которой она говорила. Он не чувствовал ветра перемен, который уже начинал дуть в коридорах власти. Для него этот «пик» был вечным плато. — Ты слишком много думаешь о плохом, — вдруг сменил он тон, возвращаясь к своему амплуа обаятельного плейбоя. Он убрал руку со стекла и легко коснулся её плеча, разворачивая её к себе. — Зачем тебе эти мрачные пророчества? Посмотри вокруг. Ты в самой высокой точке города, с самым сильным мужчиной. Наслаждайся моментом. История пишется победителями, а прямо сейчас победитель — это я. Он взял её за подбородок, заставляя поднять на него глаза. ​— И знаешь, что? Даже если люди начнут нас бояться... пусть. Страх — это тоже форма обожания, только более искренняя. ​В его глазах на секунду вспыхнул опасный огонек, выдавая ту самую гордыню, о которой предупреждала Грейс. Он был Икаром, который был уверен, что солнце — это просто еще один софит, поставленный специально для него. ​— Ты устала, — заключил он, не дожидаясь её ответа. — Тебе нужно выспаться. И не на том продавленном диване, к которому ты привыкла. ​Он отпустил её подбородок и кивнул в сторону широкой лестницы, ведущей на второй уровень пентхауса, где располагалась спальня. — Идем. Я покажу тебе, что значит жить жизнью Супера, пока мы еще не «пали», как ты предрекаешь. Спальня Гамма Джека оказалась именно такой, какой Грейс её и представляла — и в то же время ещё более абсурдной в своем самолюбовании. Это была не комната для отдыха, а настоящее святилище.       Пространство было огромным, оформленным в глубоких, мужских тонах: темный шоколад, графит и, конечно, акценты его фирменного неоново-зеленого цвета в подсветке карнизов. По центру, на подиуме, возвышалась кровать, застеленная черным шелком, который в полумраке казался жидкой нефтью. ​Но первое, что бросалось в глаза, — это зеркала.       ​Они были повсюду. Огромные, в пол, вмонтированные в двери шкафов, висящие под углом над туалетным столиком и даже — Грейс не поверила своим глазам — зеркальная панель на потолке прямо над кроватью. Казалось, в этой комнате невозможно было сделать и шага, чтобы не встретиться взглядом с собственным отражением. Или, в случае Джека, чтобы не убедиться в собственной неотразимости.       Грейс медленно прошла вглубь комнаты, чувствуя, как ворс ковра пружинит под ногами. Она остановилась у широкого комода из полированного красного дерева, который больше напоминал гримерную голливудской звезды, чем мужской туалетный столик. Поверхность была заставлена баночками и флаконами. Здесь царил идеальный порядок: дорогие увлажняющие кремы в тяжелом стекле, лосьоны после бритья с этикетками на французском, масла для тела, маникюрные наборы в кожаных футлярах. И, конечно, целый арсенал средств для волос: бриолин, помада для укладки, лаки, специальные гребни из слоновой кости. «Он тратит на сборы больше времени, чем я», — подумала Грейс с невольной усмешкой. Её внимание привлекли рамки, расставленные в строгом порядке среди косметики. Это были черно-белые фотографии. На одной — худой, лопоухий мальчишка в бейсбольной форме, щурящийся от солнца. В его улыбке не было той хищной уверенности, только детская радость. На другой — студент колледжа, уже более крепкий, обнимающий какой-то кубок, но всё ещё с искрой простодушия в глазах. На третьей — один из первых снимков Гамма Джека: костюм тогда был проще, без лишнего лоска, а поза — более героической, чем позерской. Это была хронология превращения человека в бренд.       ​Грейс провела пальцем по рамке с мальчишкой, чувствуя странный укол симпатии к тому, кем он был до того, как стал «Спасителем Метровилля». ​Обернувшись через плечо, она увидела Джека. Он стоял у кровати и расстегивал запонки, бросая их на тумбочку с мелодичным звоном. Он явно чувствовал себя здесь в своей тарелке, окруженный своими бесконечными отражениями. ​— Ты настолько любишь просыпаться, любуясь собой со всех ракурсов, что повесил зеркала? — спросила она, иронично приподняв бровь и кивнув на зеркальную галерею вокруг. ​Джек, освободившись от манжет, медленно обернулся. На его лице не дрогнул ни один мускул смущения. Наоборот, он расплылся в ленивой, довольной улыбке, подходя к ней ближе. ​— А разве это преступление — ценить шедевр? — парировал он, становясь рядом с ней у комода и глядя на их совместное отражение в большом зеркале. Он положил руки на край комода, как бы запирая её между собой и её отражением. ​— Зеркала здесь не только для самолюбования, Грейс, хотя, не буду скрывать, вид меня вполне устраивает. Они для контроля. ​— Быть супергероем такого уровня — это значит быть идеальным 24 часа в сутки. Я не могу позволить себе выйти из дома с мятым воротником или вихром на голове. Люди хотят видеть икону. Я даю им икону. Эти зеркала помогают мне убедиться, что ни один изъян не ускользнет от моего взгляда, прежде чем он попадет в объективы камер. ​Он перевел взгляд на фотографии, которые она рассматривала. ​— Видишь этого парня? — он ткнул пальцем в сторону снимка студента. — Он был неплох. Но он был обычным. Никто не хотел вешать его постер на стену. А Гамма Джек... Гамма Джек — это произведение искусства. И как любой куратор музея, я обязан следить за сохранностью экспоната. Он наклонился к её уху, глядя ей в глаза через зеркало. ​— К тому же, в этих зеркалах отлично видно не только меня. Представь, как прекрасно ты будешь смотреться в них. С любого ракурса. Его голос стал ниже, бархатистее. ​— Ты смотришь на фото моего прошлого. Это мило. Но прошлое — это скучно. Я предпочитаю настоящее. Тебе нравится этот мальчишка? — он кивнул на фото лопоухого ребенка. — Могу тебя разочаровать: я съел его много лет назад, чтобы стать тем, кто я есть. Он отложил щетку и развернул Грейс к себе лицом, спиной к зеркалу. ​— Тебе стоит принять душ, Грейс. Смыть с себя этот вечер. В ванной есть всё необходимое. Халаты, полотенца... если надо и я... Она закатила глаза, и отодвинувшись от него направилась в ванную комнату. Ванная Гамма Джека оказалась оазисом прохладного мрамора и хрома. Грейс с облегчением прислонилась спиной к тяжелой двери, закрыв замок. Щелчок запора прозвучал как выстрел в гулкой тишине, даруя ей иллюзию безопасности. Здесь, к счастью, не было того безумного калейдоскопа отражений, как в спальне. Лишь одно огромное, безупречно чистое зеркало простиралось над широкой раковиной из черного камня. Грейс подошла к нему и, наконец, взглянула на себя честно, без прикрас. Зрелище было жалким.       От той девушки, которая еще час назад пыталась слиться с толпой в «Гранд Империале», не осталось и следа. Тушь, не выдержавшая стресса, слез и ярких вспышек, осыпалась и потекла, превратив её глаза в два темных пятна на бледном лице. Губная помада была размазана, волосы, обычно аккуратно уложенные, теперь висели спутанными прядями. Она выглядела как жертва кораблекрушения, которую выбросило на берег чужого, враждебного острова. — Боже... — прошептала она, касаясь пальцами своей щеки. — И он вывел это к камерам? Её руки дрожали, когда она потянулась к крану. Вода хлынула мощным, горячим потоком. Грейс плеснула её себе в лицо, смывая косметику, смывая липкий страх, смывая взгляды тех надменных женщин. Она схватила одно из пушистых полотенец, висевших на подогревателе, — оно пахло сандалом и чем-то свежим, морским. Его запах. Даже здесь она не могла полностью избавиться от него. Её руки терли лицо с остервенением, до красноты, словно пытаясь содрать с себя этот день.       Здесь, в замкнутом пространстве, без его сверлящего взгляда и электрического присутствия, дышать стало легче. Мысли о завтрашнем дне — о работе, о Кейт, о заголовках газет — роились на периферии сознания, как темные тучи, но она запретила себе пускать их внутрь. Если она начнет думать об этом сейчас, у неё случится истерика. А истерика в ванной комнате Гамма Джека — это последнее, что ей нужно. Грейс взяла какой-то нейтральный гель для умывания и начала намыливать руки. ​Внезапно ручка двери дернулась. ​Грейс замерла, сердце пропустило удар. Она ведь закрылась? ​Но для Супера, способного генерировать направленные взрывы радиации, дверной замок был не более чем условностью. Раздался тихий, сухой щелчок — металл внутри механизма просто поддался, возможно, даже слегка расплавившись, — и дверь открылась. На пороге стоял Гамма Джек.       Он уже избавился от рубашки. Его торс, широкий, рельефный, с идеально очерченными мышцами, был обнажен. Кожа слегка светилась в полумраке коридора, но здесь, под ярким светом ламп ванной, он выглядел просто как античная статуя, ожившая и решившая поиздеваться над смертными, в руках он сжимал что-то из белой ткани. — Замки? — он изогнул бровь, и на его губах играла та самая ленивая, покровительственная усмешка. — Грейс, милая, в моем доме нет закрытых дверей. Особенно для меня. Я же говорил: я контролирую всё пространство. Он вошел внутрь, мгновенно заполнив собой небольшое помещение. Воздух сразу стал тяжелее и жарче. Он подошел к ней сзади, глядя в зеркало поверх её плеча. — Так-то лучше, — одобрительно кивнул он, оценивая её чистое, покрасневшее лицо. — Мне не нравилась та «маска», которую ты носила на вечере. Слишком много драмы. Сейчас ты выглядишь... свежо. Уязвимо. Мне это нравится. Он протянул ей то, что держал в руках. Это была его рубашка. Не та, в которой он был на балу, а домашняя, из мягкого, тончайшего шелка. ​— Надень это, — сказал он тоном, не терпящим возражений. — Твоя одежда пропиталась запахом страха и дешевого шампанского. Я отправлю её в стирку, если ты так к ней привязана. Но сегодня ты будешь спать в моей одежде. ​Он положил рубашку на край раковины и, не сдвигаясь с места, продолжал смотреть на неё в зеркало. Его взгляд скользнул по её шее, по плечам, отмечая, как она напряжена. Он наклонился, коснувшись губами её мокрого виска. — Не заставляй меня ждать, Грейс. Я не люблю спать один, когда рядом есть кто-то настолько... теплый. Переодевайся. Я жду в постели. Он развернулся и вышел, оставив дверь открытой, давая понять, что приватность закончилась и игра продолжается по его правилам. На мраморной столешнице осталась лежать его белая рубашка — символ того, что она теперь принадлежит его миру. Скривившись от отвращения к его наглости, Грейс прислушалась. Шаги Джека удалялись по ковру спальни, их звук становился всё глуше и, наконец, растворился за поворотом лестницы, ведущей, вероятно, к бару или гостиной. Этого было достаточно.       ​Она быстро стянула с себя черную блузку и юбку — свою «рабочую униформу», которая теперь казалась нелепой и грязной. Бросила одежду на пол рядом с тяжелым шелковым халатом, который Джек, по всей видимости, оставил для неё, и который она демонстративно проигнорировала.       Она прошла в душевой отсек. Это была кабина со стеклянными стенками, оснащенная множеством форсунок, которые, казалось, могли обрушить на неё тропический ливень. Грейс повернула тяжелый хромированный рычаг. Теплая вода хлынула вниз, обволакивая её тело. Это был осязаемый, физический комфорт. Пар мгновенно заполнил кабину, создавая плотную, непроницаемую завесу, которая дарила ей временную, желанную изоляцию. Под струями горячей воды тело Грейс наконец расслабилось. Она закрыла глаза. Её сознание, которое так долго боролось за логику, вернулось к тому, что не давало ей покоя: к той первой ночи. «Под чем я была?» Вопрос звучал в голове, как обвинение. Она не пила много. Она не была наивной девственницей, которую легко обмануть. Но она повелась на него. Повелась на его взгляд, на его силу, на то внезапное ощущение, что она находится рядом с чем-то невероятно могущественным и в то же время — уязвимым.       Она вспомнила, как его тело светилось в полумраке её крошечной квартиры. Вспомнила обжигающее, электрическое тепло его кожи. И этот момент, когда его голос дрожал, когда он звал её имя. Тогда это казалось страстью. Теперь она понимала, что это был, вероятно, контролируемый выброс энергии. Он не был уязвим; он просто позволял себе быть необузданным, потому что знал, что может себе это позволить. Он наслаждался тем, как его сила и её податливость сливались в едином взрыве.       Грейс энергично намылила волосы, словно пытаясь вымыть из них все мысли о нем. Она терла кожу, пытаясь избавиться от фантомного ощущения его обжигающих рук на своих бедрах и талии. Но чем больше она пыталась смыть его, тем яснее понимала: дело не в воде. Его присутствие уже проникло глубже, чем грязь или косметика. Он не оставил на ней радиационного ожога, но оставил кое-что похуже — ощущение бессилия и разрушенного контроля над собственной жизнью. «Это просто химия, Грейс. Это просто его чертова энергия, которая действует на твой мозг, как наркотик», — убеждала она себя. Она стояла неподвижно, подставив лицо под струи воды, позволяя ей течь вниз по волосам и спине. Сегодняшний день был закончен. Он был ужасным, публичным, унизительным. Но за этой стеной пара и шумом воды её ждала другая угроза. Её ждала шелковая рубашка, большая кровать и мужчина, который ждал, чтобы доказать ей: у неё нет права на собственное «нет». Грейс глубоко вздохнула. Она знала, что затягивает время. Но пока эта теплая вода текла, она оставалась свободной. А это, в мире Гамма Джека, было ценно.       Тем временем глубоко под землей, в сердце Метровилля, где царил полумрак и пахло озоном, на столе лежала карта города, подсвеченная десятками мелких огоньков. Здесь, в специальной комнате для брифингов, вокруг полукруглого стола из матового металла, сидели трое мужчин.       Директор Бюро по надзору за Суперами, Мистер Хейс, мужчина лет пятидесяти с жестким, волевым лицом и глубокими морщинами от постоянного недосыпа, задумчиво вертел в руках массивную ручку. Он только что вернулся из штата, но сегодняшний инцидент заставил его срочно созвать совещание. — Итак, — Хейс откинулся на спинку кресла, и та едва слышно скрипнула. — Доложите мне о вечере в «Гранд Империале». Не о благотворительности, а о... Гамма Джеке. Доклад держали два молодых аналитика. Один, Агент Мазерс, быстро пролистал свои распечатки. — Сэр, как обычно. Чрезмерная демонстрация силы при входе. Игнорирование протокола. И... новое лицо. Девушка. Гражданская. По имеющимся данным, зовут её Грейс. Грейс Паркер. Работает в сфере финансов, — Мазерс пренебрежительно махнул рукой. — Никакой угрозы, сэр. Второй, Агент Рэй, добавил с легкой иронией: — Мы предполагаем, что это новое увлечение. У Джека подобные пассии меняются каждые несколько недель. Он публично поцеловал её на глазах у всех репортеров. Это просто его способ... повысить рейтинг, сэр. Девушка выглядит напуганной, но вряд ли это продлится долго. Через пару дней он найдет другую. ​Мистер Хейс не сводил глаз с карты на столе. Красный огонек, обозначавший Башню Героев, где сейчас находился Джек, мигал ровно и спокойно. ​— Вы предполагаете, — медленно проговорил Хейс, и его голос был низок и опасен, — а мы контролируем, агенты. Наша задача — не давать прогнозов на любовный фронт, а минимизировать риски. Он потянулся к подбородку, почесывая кожу под нижней губой, и этот жест выдавал его глубокую задумчивость. ​— Гамма Джек — самый нестабильный актив, который у нас есть. Самый яркий. И самый непредсказуемый. Он постоянно ходит по краю, балансируя между героем и стихийным бедствием. Любая внезапная, неконтролируемая привязанность — это потенциальный рычаг. Он обвел взглядом своих подчиненных. ​— Если эта «Грейс » напугана, как вы говорите, она — слабое звено. Если Джек привяжется, она станет его уязвимостью. Если он бросит её, она может стать угрозой, сливом информации или... иском. Мы не можем допустить, чтобы вокруг Джека крутились не проверенные нами люди. Хейс подался вперед, его взгляд стал острым и требовательным. — Агент Мазерс, отставить легкомыслие. Я хочу знать о девушке всё. Её адрес, место работы, кредитная история, семейное положение, круг знакомств. Каждая мелочь. Поднимите все её файлы в базе данных. Выясните, как именно она познакомилась с Джеком. — Но, сэр, — Мазерс попытался возразить, — это может быть долгий процесс. Она ведь просто... — Она больше не просто, — оборвал его Хейс. — С того момента, как Джек прижал её к себе перед камерами, она стала частью нашего досье. Наше дело — контролировать Суперов. А контролировать Джека проще всего через его окружение. Приступайте. Я жду полный отчет на моем столе к полудню. Два молодых агента, чувствуя холодную сталь в голосе своего начальника, быстро кивнули. Заседание было окончено. Грейс Паркер, сама того не ведая, стала объектом пристального внимания самой могущественной организации в городе. Теперь за ней следили не только репортеры, но и правительство.