Часть 9

      Прошло несколько дней молчания. Она отгородилась от мира — его мира — в стенах гостевой комнаты. Контакты свелись к минимуму: он появлялся на пороге с тарелкой в руках, она бормотала «спасибо». Ей требовалось переварить, понять, принять. Слишком много правды обрушилось на нее за считанные часы.       Ее убежище было комфортным, даже роскошным — он явно не экономил на обстановке для нечастых визитеров. Если их пути все же пересекались в холле, он неизменно шутил: — Опять моя отшельница исследует потолок? Или планирует побег из башни? – Башней был его пентхаус, и шутка была близка к истине. В его отсутствие она изучала пентхаус, как археолог — древние руины. Каждая дорогая безделушка, каждый вид с высокого этажа напоминали: ее старая жизнь осталась где-то там, внизу. И вот, в один из вечеров, она застала его у зеркала. Он натягивал перчатки, встряхивал головой, заставляя идеальную прическу играючи растрепаться. — Дела, — бросил он. — Геройские посиделки в баре. Не скучай. Его поцелуй на щеке был быстрым и неожиданным, как удар тока. Прежде чем она отреагировала, лифт уже уносил его вниз, оставляя ее наедине с гулкой тишиной и хаосом в душе.       Она бесцельно бродила по просторным комнатам пентхауса, ее туфли бесшумно тонули в густом ворсе ковра. Взгляд, скользя по полированным поверхностям мебели в стиле «модерн» и плавным линиям футуристических светильников, вдруг наткнулся на предмет, казавшийся здесь анахронизмом — громоздкий, цвета слоновой кости, стационарный телефон с тяжелой трубкой и блестящим диском. Мысль ударила, ясная и болезненная: Кейт.       С того самого благотворительного вечера они не обменивались ни словом. Грейс до сих пор чувствовала на своей спине жгучий след ее взгляда — не гнева, а именно разочарования, холодного и недоуменного. Кейт, ее якорь в мире приличного общества, всегда протягивала руку. Благодаря ее настойчивости Грейс, смогла побывать ещё будучи скромной студенткой побывать на приемах в «Плазе», слышала джаз в «Копакабане» и училась разбираться в правильных вилках за сияющими столами. Эта дружба была ее пропуском в иной мир, а теперь билет, казалось, был аннулирован, точнее явился кое-кто решив сменить весь ритм её жизни.       Сердце забилось чаще. Рука почти сама потянулась к складке платья — там, в потайном кармашке, лежала не модная визитница, а маленькая, потрепанная записная книжка в кожаном переплете. В ней, аккуратным почерком, хранились ее немногочисленные, но драгоценные связи с прошлой жизнью.       Достав книжечку, она села на край кожаного кресла. Пальцы, внезапно непослушные и дрожащие, нашли нужную страницу. Она взяла тяжелую трубку, услышала низкий гул линии, и поднесла ее к уху. Указательный палец впервые за долгое время не потянулся к кнопкам, а обхватил холодный краешек диска. Со скрипящим, мерным поскребыванием, знакомым с детства, она начала вращать его, заводя палец в круглые отверстия с цифрами. Каждый оборот диска отдавался в тишине пентхауса глухим, судьбоносным щелчком. А в голове крутилась лишь одна мысль, навязчивая и мучительная: «С чего начать? И захочет ли она вообще услышать тот голос, что звучит теперь из самой гущи скандала и странной, новой роскоши?»       Голос Кейт в трубке звучал как эхо из другой, почти забытой жизни. Жизни, где самой большой проблемой был отчет по балансу или выбор туфель на выходной. — Алло? — голос Кейт прозвучал настороженно. — Кейт... это я, — выдохнула Грейс, прижимая трубку к уху так сильно, что стало больно. В ответ ее встретила не просто тишина — густая, тяжелая, словно вакуум в дорогой японской вазе, стоявшей тут же, на тумбе. Сердце Грейс упало, приготовившись услышать глухой стук рычага. Но через два бесконечных такта, сквозь легкий шелест помех, раздался голос. Спокойный, выверенный, лишенный привычной теплоты: — Я как раз размышляла, когда же Грейс Паркер почтит меня звонком. Грейс аж закашлялась от нахлынувшего облегчения. Воздух, который она неосознанно задерживала, вырвался прерывистым потоком, запотев небольшим пятнышком на темном лаковом корпусе аппарата. — Кейт, Боже мой... Я так рада, что ты... Ты просто не представляешь, — слова понеслись пулеметной очередью, спотыкаясь и налезая друг на друга. — Эта неделя... Тут столько всего случилось, я... я даже не знаю, с какой стороны подступить. Кейт, прошу, только не злись на меня, — ее голос съежился до шепота, и она инстинктивно отвернулась к стене, будто в просторном, пустом пентхаусе ее могли подслушать. — Тот вечер... всё завертелось с такой безумной скоростью. Я лишь хотела помочь с расстановкой на фуршете, передать тебе тот поднос... а потом он просто взял меня за руку. Крепко, будто боялся, что я испарюсь. И все эти вспышки фотокамер, все эти взгляды... Я не могла просто дернуть руку и убежать. Ты же знаешь, какой он. Когда он что-то решил... Она замолчала, сглотнув ком в горле, и снова прислушалась к тишине на том конце провода, пытаясь уловить в ней дыхание, скрип стула, что угодно — знак, что связь еще не потеряна.       На том конце провода послышался тяжелый, протяжный вздох. Когда Кейт заговорила, ее голос звучал не резко, а устало-аналитически, будто она наконец проговаривала мысли, которые обдумывала все эти дни. — Я не сержусь, Грейс. Сердиться — это когда ждеёшь благоразумия и не получаешь его. Со мной же случилось иное. Это было... слишком внезапно. Слишком театрально. — Она сделала паузу, и Грейс представила, как подруга, сидя в гостиной своего дома, поправляет складки на безупречном платье. — За день до этого вечера, помнишь? Мы говорили по телефону, о том самом дне. Ты говорила о разбитых витринах, о сиренах, о толпе. Но ни единым словом — о нем. Ни одного намека, что твоя история как-то... пересеклась с его. Еще одна пауза, более выразительная, подчеркивающая пропасть непонимания. — Насколько мне известно, — голос Кейт стал чуть тверже, — ты всегда относилась к их миру с прохладной отстраненностью, я бы даже сказала — с легким отвращением. «Цирк в трико», как-то раз выразилась ты. И вдруг... — Кейт снова вздохнула, и в этом звуке слышалось самое горькое. — И вдруг я вижу, как моя лучшая подруга, всегда такая здравомыслящая, замирает в объятиях самого яркого персонажа этого «цирка». При всех. Перед объективами. Для меня это было не просто неожиданностью, Грейс. Это было чем-то... немыслимым. Я стояла там, с бокалом в оцепеневших пальцах, и понятия не имела, откуда между вами эта... фамильярность. И больше всего ранило даже не это зрелище. А то, что ты ничего не сказала мне. Ни слова. В трубке повисла тягучая, вибрирующая пауза. Грейс закрыла глаза, чувствуя, как по спине пробегает холодная волна — волна вины и беспомощности. Она увидела свое отражение в огромном, черном как смоль окне пентхауса: бледное лицо, широко раскрытые глаза, силуэт, почти растворяющийся в темноте за стеклом и в сиянии далеких огней города. — Я знаю... — наконец прошептала она, и ее голос прозвучал приглушенно, будто из глубины колодца. — Это... это слишком долгая история. Она провела ладонью по холодному стеклу, словно пытаясь стереть свое отражение — ту девушку, которая когда-то могла бы рассказать подруге все. Но эта девушка осталась в прошлом. Теперь между ней и Кейт лежала не просто тайна, а целая пропасть, вымощенная государственными грифами «Совершенно секретно» и призрачным пеплом. Она не могла даже намекнуть на АНБ, на этих людей в строгих костюмах, задающих безжалостные вопросы. И уж тем более — рассказать про Джека. Про то, как его пальцы, способные дробить сталь, сжимались в кулаки от ярости. Про тот специфический запах озона и распыленного вещества, что оставался в воздухе после того, как он... стирал проблемы. Он не убивал — он стирал, растворял, превращал в пыль на ветру. Как можно было облечь такое в слова? Как можно было возложить этот леденящий, невыносимый груз на хрупкие плечи Кейт, чья жизнь была выстроена из светских раутов, благотворительных балов и акварельных эскизов? — Послушай, — тон Кейт стал деловым. — Завтра в два часа дня я буду в «У Берни». Помнишь ту маленькую кондитерскую на углу 5-й авеню? Там самый вкусный яблочный пирог и старые диванчики, на которых мы готовились к экзаменам. Приходи. Оставь своего принца-героя хотя бы на час. Мы просто выпьем кофе и поговорим как раньше. Как Грейс и Кейт, а не как «спутница супера» и организатор балов. — Я приду, Кейт. Обязательно приду, — пообещала Грейс, чувствуя, как внутри теплеет. Когда она положила трубку, в пентхаусе стало подозрительно тихо. Часы на стене с легким жужжанием отсчитывали секунды. Она знала, что Джек вернется из бара в приподнятом настроении, пахнущий дорогим виски или что ещё могли супергерои между собой употреблять?       Она опустилась в мягкое кресло перед телевизором. Экран мерцал призрачным голубоватым светом, отражаясь в ее отсутствующем взгляде. С шипением и легким треском из динамика лилась бодрая джингл-мелодия очередной рекламы — счастливые домохозяйки нахваливали новую модель пылесоса «с атомной мощностью всасывания». Но слова расплывались в белый шум, не достигая ее сознания.       Мысли, тяжелые и беспокойные, кружились в иной плоскости. Перед ее внутренним взором стоял не экран, а лицо Джека — его оценивающий взгляд, та едва уловимая усмешка, с которой он мог как одобрить, так и отрезать любую инициативу на корню. «А что я скажу ему?» — этот вопрос отстукивал в висках назойливее любой рекламы. Она мысленно репетировала фразы, подбирая слова, которые прозвучали бы достаточно убедительно, но не вызвали бы подозрений.       Самое главное — встреча. «Позволит ли он?» Не «будет ли против» — этот оборот казался теперь слишком мягким, детским. Он был и ее защитником, и тюремщиком. Просьба выйти, встретиться с Кейт, вернуться в тот старый, понятный мир… Это была проверка границ. Заявка на крошечный островок самостоятельности в океане его контроля. Она ловила себя на мысли, что прислушивается не к рекламному слогану, а к гулу лифта в шахте, к звуку ключа в замке — к любым признакам его возвращения, когда придется перейти от тревожных размышлений к реальному, опасному разговору. Тем временем, спустя наверное где-то час, она наконец услышала знакомые звуки лифта. Едва услышав мягкий мелодичный звон прибывшего лифта, она тут же нажала кнопку пульта. Экран телевизора погас, сжимаясь в светящуюся точку, прежде чем исчезнуть окончательно. В тишине комнаты стало слышно лишь гудение системы климат-контроля.       Створки лифта разъехались. Гамма Джек шагнул в гостиную, и воздух вокруг него, казалось, наэлектризовался. Его костюм был небрежно расстегнут. Галстук ослаблен, верхняя пуговица рубашки расстегнута. От него пахло дорогим бурбоном, озоном и едва уловимым запахом сгоревшего воздуха — ароматом, который всегда сопровождал его всплески силы.       Несмотря на легкую нетвердость в походке, первым делом он направился не к бару и не к Грейс, а к зеркальной панели в прихожей. Джек провел рукой по своим идеальным, нагеленным волосам, поправляя выбившуюся прядь, которой там и в помине не было. Его знаменитая «волна» должна была оставаться безупречной даже после попойки с коллегами. — Ты не спишь, милая? — его голос звучал бархатисто, с тягучими нотками. В нем сквозила игривость, от которой у Грейс по спине пробежал холодок. Он развернулся к ней, и его улыбка — та самая, что украшала обложки журналов и заставляла сердца домохозяек биться чаще, — сейчас казалась хищной в полутьме.       Грейс почувствовала, как серебряные серьги-подвески, подарок Эдны, начали теплеть. Легкое, едва заметное нагревание мочек ушей. Предупреждение. Уровень его радиационного фона был выше нормы — алкоголь явно ослабил его самоконтроль. — Я ждала тебя, — тихо ответила Грейс, стараясь, чтобы голос не дрожал. Она сидела прямо, руки сложены на коленях, поверх ткани платья. Джек медленно подошел к дивану, не сводя с неё глаз. Его зрачки были расширены. — Ждала? Как мило, — он оперся рукой о спинку дивана, нависая над ней. — Но ты не просто ждала. Ты была занята. Его способности не ограничивались лишь созданием взрывов. Как и многие суперы его уровня, он обладал обостренным восприятием. Он чувствовал остаточные электромагнитные колебания, исходящие от телефонной трубки, лежащей на журнальном столике. Для него этот след был таким же явным, как запах дыма в чистой комнате. Улыбка Джека стала чуть шире, но в глазах зажегся опасный огонек — тот самый, который пугал даже его кураторов из правительства. — Кому ты звонила, Грейс? — спросил он, и тон его стал вкрадчивым, почти ласковым, что было еще страшнее прямой угрозы. — Неужели наши общие друзья в серых костюмах снова пытались выйти на связь? АНБ не спится по ночам? Серьги нагрелись сильнее. Теперь они почти жгли кожу. Грейс знала: сейчас в его затуманенном алкоголем мозгу рисуются картины предательства. Паранойя была верной спутницей его величия. Он мог испепелить этот диван вместе с ней одной лишь вспышкой гнева, а потом искренне сожалеть об этом над её прахом. — Нет, Джек, — твердо произнесла она, поднимая на него взгляд. Главное правило, которое она усвоила: не показывать животного страха. Он уважал силу, даже если это была просто сила духа. — Это было личное. Я звонила Кейт. Джек моргнул, его брови удивленно взлетели вверх, на мгновение сбивая маску угрозы. — Кейт? — переспросил он, словно пробовал имя на вкус. — Та блондинка с бала? Подружка? — Она моя лучшая подруга, — Грейс продолжила, стараясь говорить спокойно. — Она была расстроена. После того вечера... после того, как ты вывел меня под камеры... она не понимала, почему я скрывала от неё наши... отношения. Джек хмыкнул, самодовольство начало вытеснять подозрительность. Ему нравилось слово «отношения», когда оно звучало в контексте обладания. Он обошел диван и плюхнулся рядом с ней, закинув ногу на ногу. Радиационный фон слегка спал — серьги стали просто теплыми. — И что же ты ей сказала? — он протянул руку и коснулся темного локона Грейс, накручивая его на палец. Пальцы были горячими, как у человека с сильной лихорадкой. — Я объяснила ей, что все недоразумение произошедшее тем вечером, — продолжила Грейс, чувствуя, что кризис миновал, но ходит она все еще по тонкому льду. — Мы договорились встретиться завтра утром. В кондитерской «У Берни». Выпить кофе, съесть по круассану. Мне нужно восстановить с ней связь, Джек. Я не хочу терять друзей из-за... всего этого. Джек прищурился после её слов и ответил: — «У Берни»? Это та забегаловка с клетчатыми скатертями на 5-й улице? — он фыркнул, но в этом звуке уже не было угрозы, только снобизм человека, привыкшего только к лучшему. — Боже, какая прозаичность. Булочки и сплетни. Он резко придвинулся ближе, его лицо оказалось в паре сантиметров от её лица. Грейс почувствовала жар, исходящий от его кожи. В его глазах, подернутых пьяной дымкой, светилось осознание власти. — Ты не звонила в АНБ, — это был не вопрос, а утверждение. Он просканировал её реакцию, её пульс, расширение зрачков. — Я верю тебе, Грейс. Пока что. Он провел тыльной стороной ладони по её щеке. Ткань платья надежно защищала тело, но лицо оставалось открытым. Легкое покалывание — как от статического электричества — пробежало по её коже. — Но помни, — прошептал он, и его голос стал низким, интимным. — Теперь ты часть моего мира. Мира, где каждый шаг отслеживается, где каждый взгляд может быть смертельным. Если ты пойдешь к «Берни», ты пойдешь туда как девушка Гаммы Джека. Не как серая мышка. Он отстранился, встал и потянулся, хрустнув суставами. — Иди к своей подружке, — милостиво разрешил он, словно король, дарующий вольную. — Съешь эклер за мое здоровье. Но если увидишь кого-то в дешевом костюме и с наушником в ухе... — Я знаю, что делать, — перебила его Грейс. — Я ничего им не скажу. Джек довольно улыбнулся и подмигнул ей, направляясь в свою спальню. — Умная девочка. Кстати, это платье сидит на тебе изумительно. Эдна знает толк в функциональности, но я ценю эстетику. Не снимай его... пока я не вернусь из душа. Он скрылся за дверью спальни. Эва выдохнула, чувствуя, как напряжение покидает плечи. Она коснулась серьги — металл быстро остывал. Сегодня она справилась. Она отвоевала право на завтрак с подругой и сохранила этот хрупкий мир в пентхаусе.       Грейс провела ладонью по подолу платья, ощущая под пальцами необычную фактуру ткани. Материал, на вид напоминавший плотный, матовый атлас глубокого винного оттенка, на ощупь был чуть прохладным и удивительно упругим. Он словно жил своей жизнью, подстраиваясь под температуру тела и, что важнее, создавая невидимый барьер.       В памяти всплыл тот день, когда Джек, вальяжно развалившись в кресле созванивался с Эдной обсуждая пополнение гардероба Грейс, вдруг он щелкнул пальцами, словно ему пришла в голову идея на миллион. — Эдна, дорогая, — протянул он тогда, сверкая белозубой улыбкой. — Одной «брони» моей милой спутнице будет мало. Ей нужно что-то для жизни. Коктейльные платья, повседневные наряды... О, и, может быть, пару ночных сорочек? Что-то полупрозрачное, из этой же ткани? Чтобы я мог обнимать её во сне и не бояться, что она начнет светиться в темноте раньше времени. Грейс тогда закатила глаза так сильно, что на мгновение увидела потолок. — Даже не думай, — отрезала она, скрестив руки на груди. — Никаких полупрозрачных сорочек. Мне нужна одежда, в которой я смогу выйти на улицу, а не только дефилировать перед зеркалами в твоей спальне. Джек лишь рассмеялся — тем самым низким, вибрирующим смехом, от которого у неё всегда сжималось все внутри, — но настаивать не стал. И вот теперь шкаф в гостевой комнате, ставшей её временным убежищем, был забит творениями Эдны. Все они были стильными, строгими, с легким налетом футуризма, и все они были её единственной защитой от мужчины, который сейчас напевал какой-то джазовый мотив под шумом воды в душе.       Звук льющейся воды действовал успокаивающе. Грейс откинулась на спинку дивана, позволяя себе на минуту расслабиться.       Завтрашний день обещал быть сложным. Встреча с Кейт... Грейс прикрыла глаза, прокручивая в голове сценарий разговора. Ей придется стать искусным рассказчиком, сплетая правду и вынужденную ложь в красивую историю для подруги.       С чего начать? Конечно, с самого начала. С того дня, когда злодей — Бом-Вояж или кто-то из его лиги, она уже не помнила точно, все было как в тумане — разнес половину делового квартала. Она расскажет, как оказалась в эпицентре, зажатая обломками, глотая пыль и прощаясь с жизнью. И как появился он. Гамма Джек. Сияющий, словно сверхновая, с волосами, которые не растрепал даже взрыв. «Он спас меня, Кейт, — мысленно репетировала Грейс, стараясь придать мыслям романтический окрас. — Он увидел меня среди хаоса. Это было... как в кино». Это была правда, но не вся. Затем придется объяснить благотворительный бал. Кейт была там, она видела все своими глазами: Грейс в скромной униформе, и Джек, выхватывающий её из толпы, словно трофей. «Я просто хотела помочь тебе с организацией, подзаработать, — скажет она. — А он узнал меня. Решил, что это судьба. Ты же знаешь эти заголовки газет на следующий день...» Грейс тяжело вздохнула. Жизнь в пентхаусе, которую пресса описывала как сказку, на деле была золотой клеткой с видом на Метровилль. Джек забрал её сюда «для безопасности», как он выразился, отрезав от работы, от привычного уклада, от всего.       Мысль о прошлом укладе больно кольнула сердце. Её квартира. Маленькая, уютная квартирка в старом кирпичном доме, где на подоконниках сохли фиалки, а в холодильнике наверняка уже испортилось молоко. Джек в первые дни категорически запретил ей там появляться. — Там сейчас рой папарацци, детка, — говорил он, лениво переключая каналы огромного телевизора. — Они растерзают тебя. Пусть уляжется пыль. Но прошло уже достаточно времени. Пыль должна была улечься. «Я попрошу Кейт сходить со мной, — решила Грейс, покусывая губу. — Завтра, после «Берни». Если мы будем осторожны, никто не заметит. Мне нужно просто проверить почту... и забрать кое-какие вещи. Вещи, которые не выбирала Эдна».       И, конечно, родители. При мысли о них девушку передернуло. Последний разговор был катастрофой. Она всего лишь хотела успокоить их, сказать, что в порядке, но Джек... О, Джек не понимал границ. Грейс знала, что они в шоке, в гневе и, вероятно, считают её падшей женщиной, продавшейся за красивую жизнь. Ей нужно было позвонить им снова. Нормально. Без Джека, дышащего в трубку, без его неуместного хвастовства, которое он считал щедростью.       Из ванной донесся звук открываемой двери, и вместе с ним в гостиную вырвалось облако пара, пахнущего сандалом и дорогим мужским одеколоном. Грейс встрепенулась, прогоняя тревожные мысли. Маска спокойствия вернулась на её лицо. Завтра. Все это будет завтра.       Он вышел из ванной, окутанный облаком влажного пара, который тут же начал рассеиваться в прохладном воздухе гостиной. Белое полотенце было небрежно обернуто вокруг его бедер, второе он держал в руках, энергично растирая мокрые светлые пряди. В этом полумраке, подсвеченном огнями города, Джек выглядел как ожившая греческая статуя, если бы скульптор решил добавить к мрамору капельку опасного атомного блеска.       Грейс невольно замерла. Её взгляд, вопреки воле, скользнул по его широким плечам, рельефным мышцам груди и узкой талии. В голове противной вспышкой пронеслось воспоминание о той самой ночи, когда он впервые возник на пороге — вернее, на подоконнике — её старого дома. Тогда он был другим. Тогда все казалось понятнее, проще...       Джек почувствовал её взгляд. Он всегда чувствовал внимание — он жил им, питался им. Он опустил полотенце, открывая лицо, и его изумрудные глаза, в которых всё ещё плясали искры недавнего кутежа и естественной радиоактивности, встретились с её глазами.       Грейс тут же отвела взгляд, уставившись на свои сплетенные пальцы. Внутри неё боролись два чувства: притяжение, которое она ненавидела, и липкий, холодный страх. Слова Рика Диккера из АНБ набатом били в висках до сих пор. — О чем задумалась, детка? — Джек подошел ближе, источая жар. Серьги на ушах Грейс начали пульсировать мягким, предупреждающим теплом. — Ты так смотрела на меня, будто я — последний омар на банкете. — Я думала о завтрашнем дне, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал сухо и официально, как на аудиторской проверке. — И о том, что мне нужно зайти домой. Джек замер, перестав вытирать голову. Его кокетливая манера никуда не делась, но в позе появилось что-то хищное. — Домой? — переспросил он, приподняв одну бровь. — Зачем тебе возвращаться в ту пыльную коробку, когда у тебя есть весь Метровилль у ног? И я в придачу. — В «той коробке» остались мои вещи, Джек. Моя жизнь, которую ты решил поставить на паузу, — Грейс наконец подняла на него взгляд, полный решимости. — И раз уж ты настаиваешь, чтобы я жила здесь, под твоим... «протекторатом», то будь добр, не мешай мне разобраться с делами. Там накопились счета за коммуналку. За свет, за воду, за газ. Джек расхохоталcя, запрокинув голову. Его смех был легким, почти искренним. — Счета? Ты серьезно? Девушка Гаммы Джека переживает об оплате за электричество? — он шагнул еще ближе, так что Грейс почувствовала кожей исходящее от него излучение. — Малышка, я могу весь твой квартал просто испепелить, если счета будут слишком большими. — Не смей, — отрезала она. — Это мой дом. И я оплачу эти счета. Сама. Или предоставлю их тебе, раз уж ты лишил меня возможности зарабатывать. Это будет справедливо, не находишь? Ты ведь любишь справедливость, ты же супергерой. Улыбка Джека стала чуть тоньше, более интригующей. Ему явно нравилось, когда она огрызалась.Он протянул руку и аккуратно, кончиками пальцев, приподнял её подбородок. Он наклонился к её уху, обдав его жарким дыханием. — Иди к своей подруге. Сходи к своему дому. Посмотри на свои счета. Но помни: куда бы ты ни пошла, твой след теперь — это мой след. Ты светишься в моем спектре, милая. И я всегда буду знать, где ты. Он отстранился, его глаза сверкнули в темноте гостиной. — А теперь, если ты закончила со своей бухгалтерской речью, я бы предпочел, чтобы ты выбрала фильм. Только не про суперов. Не терплю, когда в кино нас изображают слишком... правильными. Он подмигнул ей и, насвистывая, направился к зеркалу, чтобы оценить состояние своей укладки после душа, оставив Грейс наедине со своими мыслями.       Грейс выбрала старую романтическую комедию. Ей отчаянно хотелось погрузиться в мир, где самыми страшными проблемами были опоздание на свидание или пролитый на платье кофе. На экране под звуки бодрого, игривого джаза замелькали титры в стиле шестидесятых — яркие буквы, танцующие на фоне пастельных тонов.       Джек уже успел сменить полотенце на тяжелый шелковый халат глубокого синего цвета с золотой вышивкой — разумеется, его собственной монограммой на кармане. Он по-хозяйски развалился на диване, закинув босые ноги на лакированный журнальный столик. Его рука, тяжелая и горячая, уверенно легла ей на бок, притягивая ближе к себе.       Грейс замерла, прислушиваясь к ощущениям. Серьги оставались прохладными, лишь слегка согреваясь от тепла её собственной кожи. Это успокаивало: значит, сейчас Джек не был на взводе, его атомная энергия дремала где-то глубоко внутри, прирученная алкоголем и комфортом. — О, посмотри на этого парня, — Джек кивнул на экран, где главный герой в нелепом берете пытался признаться в любви героине. — Он выглядит так, будто сейчас упадет в обморок от одного её взгляда. Грейс, скажи мне, неужели женщины действительно находят это милым? Эту... беспомощность? — Это называется искренность, Джек, — равнодушно отозвалась она, стараясь не смотреть на его профиль, который он то и дело проверял в отражении выключенного торшера. — Не всем нужно взрывать здания, чтобы произвести впечатление. Джек фыркнул, и его пальцы на её талии лениво задвигались, потирая ткань защитного платья. — Искренность — это просто отсутствие фантазии, милая. Вот если бы он прилетел к ней на крыльях сверхзвукового самолета или хотя бы уложил волосы получше... Его пробор просто катастрофа. Эдна бы его уничтожила одним взглядом. Грейс промолчала, делая вид, что увлечена сюжетом. Фильм шел своим чередом: герои ссорились, мирились и танцевали в свете уличных фонарей. Джек продолжал вставлять едкие комментарии, высмеивая каждую сцену, где супергеройская мощь могла бы «решить проблему за пять секунд». Он вел себя как капризный ребенок, который требует внимания, даже когда делает вид, что увлечен чем-то другим.       В комнате было тихо, если не считать музыки из телевизора. Свет от экрана рисовал на стенах пентхауса причудливые тени, отражаясь в бесчисленных зеркалах. Грейс начала понемногу расслабляться, тепло его тела и монотонный голос убаюкивали её, притупляя бдительность.       И именно в этот момент, когда она меньше всего этого ожидала, Джек внезапно подался вперед. Его язык, влажный и горячий, медленно и дерзко прошелся по её шее — как раз там, где заканчивался высокий воротник платья и начиналась чувствительная кожа за ухом.       Грейс вздрогнула всем телом, словно через неё пропустили электрический разряд. Она непроизвольно взвизгнула, подпрыгивая на месте и пытаясь отстраниться, но его рука на талии лишь крепче сжалась, не давая ей сбежать. — Джек! — выдохнула она, прижимая ладонь к шее. Сердце забилось где-то в горле. — Что ты творишь?! Он откинулся назад, глядя на неё с выражением абсолютного, искрящегося превосходства. Его глаза блестели в полутьме, и в них не было ни капли раскаяния — только озорство Гаммы Джека, который привык брать то, что хочет, и играть с теми, кто рядом. — Проверял твою реакцию, — небрежно бросил он, растягивая губы в своей фирменной кокетливой улыбке. — А то ты совсем заскучала. Признай, это было гораздо интереснее, чем весь этот джазовый роман на экране. — Ты невыносим, — прошептала она, чувствуя, как к щекам приливает жар — то ли от гнева, то ли от того самого противоречивого влечения, которое она так отчаянно пыталась в себе подавить. — Я знаю, дорогая, — мурлыкнул Джек, снова укладывая голову на спинку дивана и возвращая взгляд к телевизору, как будто ничего не произошло. — Именно поэтому ты всё еще здесь. Тебе нравится этот риск. — Помолчи, — коротко бросила она. Не давая ему времени на очередную колкость, Грейс резко протянула руку и с мстительным удовольствием ущипнула его за самый кончик его идеального носа.       Действие было настолько неожиданным для существа, привыкшего, что к нему прикасаются лишь с трепетом или желанием убить, что Джек издал удивленный, почти обиженный стон. Он мотнул головой, освобождаясь от её пальцев, но вместо гнева гостиную наполнил его низкий, бархатистый смех. В уголках его глаз собрались морщинки веселья. — Ах вот как мы заговорили? — протянул он, и в его голосе зазвучали мурлыкающие нотки хищника, затеявшего возню с добычей. — Физическое насилие над национальным достоянием? Это статья, милая. Прежде чем Грейс успела возразить или отстраниться, его руки скользнули по её талии. Хватка была железной, но при этом пугающе бережной. Одним легким, текучим движением, словно она весила не больше перышка, он оторвал её от дивана и усадил к себе на колени. — Джек! — возмущенно выдохнула она, упираясь ладонями в его твердую, обтянутую шелком халата грудь. Ткань платья Эдны зашуршала, соприкасаясь с его одеждой. — Что ты себе позволяешь? Пусти меня немедленно! — И пропустить самое интересное? — он ухмыльнулся, глядя на неё снизу вверх. Его лицо было так близко, что она видела свое отражение в его расширенных зрачках. — Ты сидишь на лучшем месте в доме. Вид отсюда гораздо лучше. Грейс почувствовала, как краска заливает лицо. Его наглость не знала границ. В отместку, воспользовавшись их близостью, она нащупала уязвимое место у него под ребрами — там, где халат слегка разошелся, открывая кожу — и с силой ущипнула его за бок. — Ай! — Джек дернулся, и этот стон был уже более искренним. В нем смешались боль и искреннее удивление тем, что кто-то осмелился причинить ему дискомфорт. — Черт возьми, Грейс! У тебя пальцы как клещи! Но уже через секунду он снова рассмеялся — громко, раскатисто, запрокинув голову. Вибрация от его смеха передалась ей через соприкосновение тел. Ему это нравилось. Ему до безумия нравилось, что эта маленькая женщина в защитном платье не падает в обморок, а дает сдачи.       Он перестал смеяться так же внезапно, как и начал, но улыбка осталась на его губах — мягкая, ленивая. Джек подался вперед и уткнулся лицом в её макушку, прижимаясь щекой к её волосам. Грейс замерла, её руки все еще упирались в его грудь, но сопротивление ослабло. Она чувствовала его горячее дыхание в своих волосах.       Он сделал глубокий вдох, втягивая её запах. Она пахла не дорогими духами, которые ему дарили коробками, и не озоном, который окружал его самого. Она пахла цветочным шампунем, ванилью и чем-то неуловимым, чем-то, что Джек про себя называл «запахом нормальности». Этот аромат успокаивал его бушующую энергию лучше любого алкоголя. — Ты пахнешь, как дом, — пробормотал он куда-то в её волосы, и его голос стал глухим и тихим. — Не этот стеклянный аквариум, а настоящий дом. Скучный, безопасный и теплый. Его руки на её талии сомкнулись в замок, удерживая её в плену своих объятий. На экране телевизора герои наконец поцеловались под дождем, но Джек даже не взглянул в ту сторону. Его реальность сейчас была сосредоточена на коленях.       Грейс, всё ещё сидя на его коленях, медленно подняла голову и столкнулась с его взглядом. И в этот момент что-то изменилось. Озорство и самодовольство исчезли, уступив место мимолетной, но пронзительной уязвимости. Это был тот же взгляд, который она видела в их первую ночь, когда он, казалось, был не всемогущим супергероем, а просто мужчиной, ищущим близости. Этот проблеск чего-то настоящего, человеческого, пробил её броню.       В этот самый момент Джек, почувствовав её секундное замешательство, действовал. Быстро, но без спешки, словно идеально просчитанный маневр. Он резко перевернул их обоих, и вот уже Грейс оказалась прижатой к мягким подушкам дивана, а он нависал над ней, опираясь на руки по обе стороны от её головы. Его шелковый халат распахнулся, открывая взгляду мускулистую грудь, которая сейчас тяжело вздымалась.       Его дыхание, теплое и пахнущее бурбоном, коснулось её шеи, вызывая дрожь, пробежавшую по всему телу. Серьги Эдны, до этого спокойные, начали едва заметно теплеть. Это было не опасно, не тот обжигающий жар, что предвещал беду, но достаточно, чтобы напомнить ей о его природе.       Глаза Джека горели. В них не было прежней игривости, только голодный, сосредоточенный взгляд. Он склонился ниже, и она почувствовала прикосновение его губ к своей шее, легкое, исследующее, заставляющее кожу гореть.       Его руки, до этого уверенно удерживающие его вес, теперь начали медленно скользить. Одна рука переместилась с дивана и легла на её бедро, прямо поверх плотной ткани платья. Он медленно провел ладонью вверх по бедру, прочерчивая контур её ноги под защитной тканью. Пальцы едва ощутимо сжали, и Грейс почувствовала, как её тело предательски отзывается на это прикосновение. Она чувствовала тепло его ладони даже сквозь платье, ощущая, как каждый нерв в её теле натягивается, как струна. Затем его пальцы, с пугающей нежностью, начали исследовать край платья. Они заскользили под подол, намереваясь подняться выше, коснуться голой кожи. Грейс инстинктивно дернулась, но его тело, нависающее над ней, было непроницаемым барьером. Она чувствовала вес его бедра, прижатого к её, ощущала жар его кожи через тонкий шелк его халата.       В голове девушки бились противоречивые мысли. Часть её кричала, требуя сопротивляться, оттолкнуть его, напомнить ему о её условиях. Но другая часть, эта предательская, тлеющая искра, которую он разжег в ней с первой встречи, отвечала на каждое его прикосновение. Её сердце колотилось в груди, дыхание участилось, и по коже пробежали мурашки, не от страха, а от чего-то иного, более глубокого и запретного.       Джек слегка отстранился от её шеи, чтобы посмотреть ей в глаза. В его взгляде читался вопрос, но также и уверенность, что он получит желаемое. Он знал о её противоречивых чувствах, о её внутренней борьбе. И это, казалось, только подогревало его интерес. Его губы растянулись в медленной, почти порочной улыбке, и он снова наклонился, но на этот раз — к её губам.       Воздух в комнате стал плотным, почти осязаемым. Грейс чувствовала, как под защитной тканью платья её кожа горит, а сердце выстукивает рваный ритм в такт пульсации в ушах.       Её дыхание окончательно сбилось, превратившись в прерывистые вдохи. Но вместе с этой волной предательского возбуждения, заполнившей её до краев, из самых глубин души поднялась другая стихия — холодная, острая ярость. Это была злость за разрушенную карьеру, за страх в глазах родителей, за то, что её жизнь превратилась в заголовок желтой прессы по его прихоти.       Когда его губы снова коснулись её кожи, Грейс не выдержала. В тот момент, когда он накрыл её рот своим в требовательном, властном поцелуе, она резко и с силой укусила его за нижнюю губу.       Джек вздрогнул. Из его груди вырвался низкий, гортанный стон — звук, в котором боль странным образом смешивалась с острым наслаждением. Он отстранился лишь на пару сантиметров, и Грейс увидела, как на его губе выступила крошечная рубиновая капля крови. Он слизнул кровь с губы, и его лицо исказила та самая порочная, усмешка. — Ого... — выдохнул он, и его голос вибрировал от сдерживаемого возбуждения. — А у моей кошечки, оказывается, есть зубки. Причем довольно острые. Он прижал её руки к дивану, фиксируя их над головой, и наклонился так низко, что их носы соприкоснулись. В его взгляде не было обиды — только азарт игрока, который нашел достойного противника. — Осторожнее, Грейс, — промурлыкал он, обдавая её жаром. — Если ты так пытаешься меня прогнать, то у меня для тебя плохие новости: ты только что сделала этот вечер в десять раз интереснее. Он снова коснулся её губ, но на этот раз не для поцелуя, а чтобы легонько задеть их своими зубами в ответной, дразнящей манере. — Ты такая колючая из-за болтовни с подружкой Кейт? Или из-за того, что АНБ наплели тебе про мою «нестабильность»? — он прищурился, и в глубине его зрачков заплясали искры. — Поверь, я гораздо стабильнее, когда ты не пытаешься от меня сбежать. Грейс смотрела на него, тяжело дыша. Она понимала, что её попытка сопротивления обернулась для него лишь новой формой заигрывания. Она с трудом сглотнула, чувствуя, как по венам разливается гремучая смесь из страха и невольного, постыдного влечения. Она посмотрела ему прямо в глаза — в эти сияющие бездны, полные самодовольства, — и, собрав остатки воли, скривила губы в презрительной усмешке. — Даже не мечтай, Джек, — бросила она, и голос её, хоть и дрожал, звучал остро, как лезвие. Джек на мгновение замер. Его брови взлетели вверх, а в глазах на секунду мелькнуло нечто среднее между обидой и азартом. Он перенес вес тела вперед, еще плотнее втискиваясь в пространство между её ног. Грейс почувствовала его тяжесть всем телом — твердость его мышц, жар, исходящий от кожи, и ту подавляющую ауру силы, которую не могло скрыть даже шелковое облачение. Из её груди невольно вырвался низкий, прерывистый стон, который она не смогла подавить. Тело предало её, отозвавшись на его напор против её рассудка.       Он задержался в этом положении лишь на несколько секунд, наслаждаясь произведенным эффектом и тем, как сбилось её дыхание. Затем он медленно, с кошачьей грацией, выпрямился, убирая руки от её запястий. — Мечтать? — он снова усмехнулся, облизнув прикушенную губу, на которой всё еще алел след от её зубов. — Малышка, я не мечтаю. Я получаю. Но... Он поправил полы своего халата, возвращая себе вид безупречного хозяина положения. Игривость снова вернулась в его голос, вытесняя недавнюю жажду. — Ты права, сегодня был длинный день. Слишком много бурбона. А завтра у тебя важная встреча. Кондитерская «У Берни», старая подруга, десерты... — он заговорщицки подмигнул ей. — Не хочу, чтобы у тебя были мешки под глазами. Это плохо скажется на моем имидже «идеального кавалера». Он сделал шаг назад, восстанавливая дистанцию, и Грейс внезапно почувствовала холод на том месте, где только что был его жар. — Отдыхай, моя Грейс. Сегодня я не стану ничего у тебя просить. Считай это моим проявлением... — он на мгновение задумался, подбирая слово, — ...великодушия. Он развернулся, его халат взметнулся, словно плащ. Дойдя до двери своей спальни, он остановился и, не оборачиваясь, бросил через плечо: — И не забудь надеть то платье, которое Эдна прислала последним. Оно отлично подчеркивает цвет твоих глаз, когда ты злишься. С тихой, торжествующей усмешкой он исчез за дверью, оставив Грейс одну в огромной, залитой неоном гостиной. Телевизор всё еще транслировал финал комедии, но джазовая музыка теперь казалась ей насмешкой. Она осталась сидеть на диване, чувствуя, как бешено колотится сердце, и понимая, что завтрашний день будет едва ли не сложнее, чем эта ночь.