IX. Представление

      Едва Леонард закрывает дверь снаружи дома Моретти и уносится в сторону пекарни, Клейн на кухне, до этого безразлично и механически чистящий картошку, роняет нож. Руки вздрагивают, хватаются за голову и сжимают её в попытке сдержать лихорадочные движения внутри. Черви Духа извиваются и выворачиваются внутренностями наружу, некоторые лопаются, не выдержав давления собратьев со всех сторон, большинство, не в состоянии терпеть, истошно кричит. Каждый из них ощущает, как подходит к границе недозволенного – туда, где прекращают существовать жизнь и смерть, где есть только первозданный хаос и тьма, предшествующая появлению Вселенной, где всё заканчивается, прибиваясь к далёкому, неизведанному берегу.               Клейну требуется немало сил, чтобы взять своё состояние под контроль и заставить рассыпающуюся человечность снова сжаться, обретя более-менее стабильную форму. Только после этого он отпускает голову, чувствуя дребезжание внутри, но будто бы отдалённое. Запечатанное и не способное помешать ему жить, пусть надолго этого трюка и не хватит.               Протянув руку в пустоту, Клейн шарится в Замке Сефира, вытаскивает кусочек лимонного пирога и сразу отправляет в рот. За первым идёт второй, третий и так далее – до тех пор, пока он не уничтожает все утренние запасы, которые не представилось возможности съесть ранее. До тех пор, пока первичное ощущение всепоглощающего голода не пропадает, даря первичную стадию сытости, так необходимой людям – и Ему – для нормального существования. Этого немного, но достаточно. Пока что достаточно.               Клейн моргает и наконец приходит в себя. Облегчённо выдохнув, он снова берёт нож. Спокойно и будто бы не пережив только что нечто опасное, продолжает своё занятие. Лимонный пирог, быстро и ловко расщепившись счастливыми Червями Духа, дарит ему энергию на ближайший час, а после Клейн закончит с готовкой и поест нормально, полностью придя в норму. Иными словами – кризис миновал, и это хорошо.               Плохо то, что он вообще позволил себе дойти до такого состояния. Разве Он не знал, что питание – Его важнейший источник человечности сейчас? Разве не чувствовал что-то неладное, когда Гавейн, увлёкшись, час за часом продолжал гонять Клейна по тренировочному залу? Разве не знал заранее о причине визита Леонарда?               Знал и всё же позволил этому случиться. Не смог найти способа не позволить. К счастью, всё закончилось хорошо: его дорогой поэт не так долго пытался мучиться, самостоятельно ища подсказки, и всё-таки додумался попросить помощи. Благодаря чему дело закончилось раньше, чем голод поглотил Клейна окончательно, что подарило возможность вернуться домой и наконец поесть. Вечером. Когда уже близилось время ужина, а он ещё не обедал. Какова же подстава!               Немного необоснованная обида на случайно наложившиеся друг на друга неудачные обстоятельства бурлит на дне желудка, выделяя желчь. Орудуя ножом, Клейн недовольно хмурится и чуть ли не пыхтит – хочется злиться, но он не знает, на кого или что.               На Гавейна, задержавшего его на тренировке? Но это Клейн где-то ошибся, позволив инструктору увидеть потенциал и захотеть взрастить хорошего бойца. На Леонарда, стоявшего в проёме и не решавшегося прервать тренировку? Но он действовал по протоколу – взяв личное задание, он не мог в угоду себе мешать основной занятости коллег.               Или же на Орден Авроры, которому приспичило именно сегодня утром воплотить свои планы в жизнь? Но они это сделали из-за писанины Инса Зангвилла… Инса, целью которого было ослабить Ночных ястребов Тингена и получить прах святой Селены, для чего он и воспользовался ближайшими удобными пешками.               Пожалуй, Инс и правда являлся удобной целью для злости, но Клейн не мог ничего сделать ему, чтобы выплеснуть эмоции и успокоиться. Только если украсть немного его удачи, из-за чего этот бестолковый закулисный кукловод постоянно бы спотыкался, падал и расшибал себе лоб, давился завтраком, падал с кровати во время сна и прочие примеры. Но это – почти безобидная проказа, за которой Ему уже банально наскучило наблюдать за последнюю неделю. Придумать бы что-нибудь новенькое… Желательно не сильно заметное, чтобы не оставить следов подозрительного вмешательства.               Поставив картошку запекаться, Клейн приступает к подготовке мяса. А-Ро, до этого подавленно сидевший на краю стола, сразу поднимает уши, чувствуя улучшившееся состояние хозяина. Прищурившись и тем самым улыбнувшись по кошачьи, котёнок начинает мурлыкать, стараясь ещё немного поднять настроение Клейна, и это даже работает. Домашние питомцы воистину творят чудеса.               В это время интуиция покалывает у затылка, заставляя обратить внимание на проекцию Паллеза, оставленную Им в голове Леонарда вместо оригинала. Это случилось ещё тогда, на пороге чужого дома. Когда Он так сильно загрузился из-за воспоминаний о Кейг и остальных, что проходил всё время визита сам не свой и чуть не забыл заполнить пустоту в чужой духовной проекции. Это была вынужденная мера – Леонард бы перепугался, обнаружив, что паразит без какого-либо предупреждения покинул его.               Сейчас же псевдо Паллез, которому Он приказал давать знать о всяких странностях, передаёт немного шокирующую картину, представшую перед глазами Леонарда. Леонарда, уставившегося прямо на лицо с заострёнными, чем-то напоминающими эльфийские чертами. Тёмно-карий взгляд Германа даже не вздрагивает при встрече с коллегой Клейна, но зрачки слегка сужаются, выдавая тревогу и лёгкий испуг. Леонард, конечно, этого не замечает и просто отходит с дороги, позволяя незнакомцу выйти из пекарни, после чего сам ныряет внутрь. И замирает.               Чёртовы красные перчатки! Клейн заставил Германа надеть их, чтобы дурачить случайно натыкающихся на него богов или того же Амона. Да как так вышло, что его марионетку увидел Леонард?!               Клейн уже собирается приказать проекции Паллеза украсть неугодное воспоминание, как поэт, словно ни в чём ни бывало, улыбается миссис Смирин и просит посоветовать что-то, что понравилось бы Клейну. Он помнит свой прошлый визит сюда и знает, что его коллега хорошо ладит с хозяйкой пекарни. Она точно в курсе о чужих вкусах!               Вот только она не помнит Леонарда, удивляется, затягивает в диалог, медленно перетекающий в неловкое русло. Невольно поэт вспоминает те обрывки фраз, услышанные им в прошлый раз, адресованные Клейну. Почему всё, что волнует эту женщину – это наличие невест у приходящих к ней юношей?!               Улыбка Леонарда ломается, не выдерживая натиска огромного количества уточняющих вопросов, когда Клейн, наоборот, начинает смеяться на кухне дома Моретти и обрывает связь со взглядом проекции. Кажется, он теперь знает, на кого будет переводить стрелки во время утренних визитов в пекарню за завтраком. На Бенсона совесть не позволяет, а вот сплетничать с миссис Смирин о своём коллеге он совсем не против… Как хорошо, что Клейн моложе обоих и может отнекиваться тем, что другим «пора» сильнее, чем ему.               – А-Ро, посмотри, пожалуйста, как там дела у Бенсона и Мелиссы. Они сегодня задержатся или придут вовремя? – Подготавливая соус, Клейн не переживает, что Леонард вернётся не вовремя. Учитывая характер миссис Смирин, можно хоть тысячу раз успеть расспросить Арродса.               – Отвечая, на Ваш вопрос, Великий Мастер: у Мелиссы сегодня нет в расписании дополнительных занятий, поэтому Бенсон не будет долго ждать её у училища. Вернутся они даже раньше, чем обычно! Вас интересует что-то ещё? – Артефакт лучится счастьем, получив возможность принести пользу. После прошлого происшествия с Моретти, он постоянно приглядывает за всем, что касается брата и сестры его хозяина. Даже в духовный мир обращаться нет нужды – он в курсе абсолютно всего!               – Нет, спасибо, – Клейн понимающе кивает. Если Моретти вернутся раньше, то могут застать Леонарда, которого он обещал тоже накормить… При условии, что Клейн не спровадит поэта до этого, конечно же. С другой стороны, есть ли смысл переживать об этом? Он уже упоминал при Бенсоне и Мелиссе, что подружился с одним из коллег и даже навещал того во время болезни. И про то, что в Терновнике работают официальные потусторонние Богини, они тоже знают. Даже если пересекутся с Леонардом, это не будет большой проблемой.               Проблемой, наоборот, может стать время наедине с его дорогим поэтом, недавно наткнувшимся на Германа. Пусть и притворился, словно ничего не было, Леонард не мог не прийти к каким-либо мыслям. Красная перчатка в Тингене – явно не к добру! Любой потусторонний Лоэна знает, что команды этих обученных слуг Богини следуют только туда, где намечаются проблемы. Может, всё-таки украсть у Леонарда то воспоминание? Он же может как-то связать эту встречу с «Клейном»…               Впрочем, причин переживать пока нет. Если Леонард и надумает что-то, то обратится с вопросом к Паллезу, а «паразит» находится под Его контролем. При необходимости Клейн с лёгкостью со всем разберётся, пока же поверит в надёжность своего коллеги и его умение хранить секреты.               Ставя мясо в духовку на полку чуть выше, Клейн замечает тихий скрип входной двери – Леонард, ментально вымотанный, появляется в прихожей. На лице у него – вселенская скорбь, превышающая даже прошлое отчаяние из-за необходимости пить лекарственный чай Клейна. Оставив куртку на вешалке, Леонард с пакетом в руках идёт на кухню, пытаясь вернуть лицу нормальное выражение, после чего встречается мимолётным взглядом с улыбнувшимся ему провидцем.               – Положи пакет на столе и можешь отдыхать. На полке у окна есть книги, чтобы почитать, либо попроси А-Ро поиграть с тобой, – оказавшийся названным, котёнок вопросительно муркает и поднимает голову. Смотрит на хозяина, но, не получив других уточнений, спрыгивает со стола и под удивлённый взгляд Леонарда подходит к гостю, словно говоря: «Раз папа сказал посидеть с ребёнком, то так и быть, мне не сложно».               Сконфузившись, но послушно Леонард оставляет покупки на столе и берёт котёнка на руки. В мыслях не переставая удивляться всему, что касается Клейна. А-Ро, оказывается, выдрессирован?.. Каким образом… Хотя неважно, Леонард не хочет сейчас думать об этом. Пока это Клейн, пусть.               Совсем уставший после разговора с миссис Смирин, он просто уходит на диван, где принимается наглаживать шёрстку котёнка. Неприятный осадок после разговора о необходимой ему скорейшей женитьбе медленно испаряется, пока на кухне что-то шипит на сковородке, а под руками мурчит маленький пушистый комочек. Атмосфера полного умиротворения напоминает те дни, когда Клейн приходил к Леонарду домой, чтобы лечить и кормить. На душе снова разливается приятное и тёплое чувство, которому только сейчас Леонард находит название – семья.               Клейн ощущается, как заботливая семья, которой у Леонарда никогда не было. Что странно, учитывая то, что их и друзьями можно назвать лишь с натяжкой… Максимум, хорошими приятелями.               – Готово. Поможешь накрыть на стол? – Почти уйдя в депрессивные мысли, Леонард слышит просьбу и удивлённо поднимает взгляд от котёнка. Видит Клейна – ужасно домашнего, в кухонном фартуке, с закатанными рукавами рубашки, дружелюбно улыбающегося ему. Сердце в груди начинает стучать громче, быстрее. Прошлые мысли куда-то улетучиваются – может, и не сейчас, но у него есть возможность обзавестись семьёй в будущем, не так ли?               – Конечно! – Вскакивает он сразу же, спеша помочь всем, чем может, но замирает на полпути. Глаза закрываются, он словно засыпает в стоящем положении, но Клейн даже не удивляется. Лишь позабавлено фыркает с чужого спящего лица и ждёт с минуту, после чего Леонард просыпается с немного обескураженным выражением.               – Срочный вызов? – Очевидно, что заснуть так мгновенно можно лишь из-за ночного кошмара, пожелавшего передать сообщение. Капитан Ночных ястребов уже закончил с допросом того стрелка? Клейну не верится, что тот человек из Ордена Авроры так быстро раскололся.               – Д-да… то есть нет, не срочный! – Тело поэта оттаивает и подходит к Клейну с не меньшей, чем до навеянного сна, энергичностью. – С допросом возникли проблемы, поэтому всё немного затянется. Если бы появились зацепки, мне бы пришлось идти расследовать уже в ночную смену, но в нынешних обстоятельствах… В общем, капитан сказал мне приступить к работе завтра. А ещё я, как потусторонний седьмой последовательности, буду главным ответственным за это дело.               Говоря последние слова, Леонард смотрит куда-то сквозь Клейна, словно мыслями уносясь в завтрашний день. Очевидно, так проявляется его взбудораженное состояние, но как иначе? Расследовать заговор Ордена Авроры – не просто пропавшего ребёнка искать, тут иной уровень сложности.               – Волнуешься? – Поэт моргает, и его взгляд снова фокусируется на Клейне. Отрицательно промычав, Леонард спешно отворачивается и неловкими пальцами берётся за столовые приборы, собираясь поскорее разложить их на обеденном столе – настоящий ответ очевиден. – Если до субботы не закончите, дай знать. Может, я смогу что-то подсказать – интуиция у меня и правда хорошая.               – А? – Леонард вздрагивает, вспоминая, как пару часов назад выпросил помощи под предлогом наличия интуиции у провидца. Надо же было как-то обосновать то, что опытный Ночной ястреб просит совета у новичка? Удивительно, что Клейн тогда вообще согласился – с его-то упрямостью в поддержании конспирации, даже если никто не видит… А сейчас предлагает то же самое? Клейн? Сам? Нонсенс! – Я бы… не стал отказываться. Но сначала хочу расследовать своими силами, вдруг твоя помощь и не понадобится. Всё-таки ты не штатный сотрудник и не обязан заниматься такими опасными делами…               Леонард снова вспоминает, как втянул Клейна в это дело. Ту перестрелку. Усталое состояние коллеги, когда всё закончилось. Даже если сейчас всё хорошо, предполагаемые альтернативные исходы не радуют.               – Не штатный, но сотрудник. Гадать для тингенских ястребов – моя нынешняя обязанность, – Клейн замечает тревогу и неуверенность в чужих словах, поэтому пытается как-то ободрить. – К тому же я сам могу за себя постоять, если ты забыл. Это тебе нужно научиться беречь себя, – говорит он, как «Клейн», даже не скрываясь. Как будто уже и нет нужды прятать очевидное.               Закончив раскладывать столовые приборы на столе, Леонард поворачивается обратно к Клейну, при этом сопротивляясь воспоминаниям о том самом спарринге у Гавейна. Он и правда до сих пор не может уложить всё это в своей голове. Он не понимает ни способностей «Клейна», ни его лимитов, ни того, что должен сделать, чтобы помочь. Зачем вообще «Клейн» прибыл в Тинген? Какое у него тут задание? Связано ли оно с тем человеком в красных перчатках? Могут ли они вдвоём быть напарниками?               – Помню… – Как-то обречённо говорит Леонард на выдохе, Клейн же принимается за оформление блюд. Запечённая говяжья вырезка с карамельной корочкой выкладывается на тарелки, хрустящие овощи, с чесноком обжаренные на кунжутном масле, оказываются рядом, а сытный картофельный гратин поливается классическим лоэнским соусом и подаётся отдельными порциями.               Манящий запах распространяется по всему дому, заставляя слюни скапливаться во рту, пока Леонард по одному переносит все блюда на обеденный стол. Клейн быстренько прибирается на кухне, моет грязную посуду и, вытащив из ниоткуда палочки, присоединяется к поэту.               – Приятного аппетита, – желает он, когда оба уже сидят напротив друг друга. По привычке Клейн закрывает глаза, возносит молитву Богине и Шуту, благодаря за пищу, и принимается за еду. Редко ему выдаётся возможность поесть палочками, и нынешнюю Клейн упускать не собирается. Пока Бенсон с Мелиссой не видят – всё можно!               – …и тебе, – с задержкой отвечает Леонард, замечая странность молитвы сразу двум богам. Но никак не комментирует – так же, как и необычный выбор столовых приборов, потому что абсолютно привык к странностям Клейна. Но зачем Леонард тогда каждому по вилке раскладывал? Неужели ему просто позволили почувствовать себя полезным?..               Не понимая, как относиться к подобному, Леонард пробует еду, тут же забывая о постороннем. Всё оказывается настолько вкусным, что слёзы на глазах наворачиваются! И как у Клейна получается из раза в раз готовить что-то новое и при этом всегда невероятное? Леонард искренне завидует брату и сестре Клейна! Каждый день так питаться… Богиня, это слишком хорошо, чтобы быть правдой… Так просто не бывает!               Кажется, что не бывает, но он здесь и является свидетелем. Ест самую вкусную еду на свете и довольно мычит, душой улетая в далёкий космос. Причём обычный рацион оказывается даже вкуснее того, что полагается при болезни, и у Леонарда объективно нет слов, чтобы описать своё счастье. Наевшись до отвала, он только и может, что откинуться на спинку кресла, чтобы дать себе время отдохнуть и переварить съеденное.               – Ты реагируешь ровно так же, как Бенсон с Мелиссой в первые дни, когда я взял на себя готовку, – тоже абсолютно сытый и потому в хорошем настроении, Клейн хмыкает, отпивая немного чая и лениво, по чуть-чуть, доедая лимонный пирог.               – Мы не виноваты, что на нас резко свалилось такое чудо, – Леонард бормочет совершенно не думая. – Ты слишком хорош. Я тоже, как они, хочу жить с тобой… – Глаз Клейна дёргается, но он остаётся молчалив, решая оставить очередной бездумный вброс друга без комментариев. Леонард сказал это в контексте питания… В контексте питания, именно, не нужно обращать на это внимания.               Вздохнув, Клейн ненадолго прикрывает глаза и только после этого возвращается к своей сладости.               Секундная стрелка настенных часов размеренно тикает, пока оба отдыхают. Клейн иногда поглядывает на время, вспоминая о скором возвращении Моретти, но ни сам не спешит, ни Леонарда не торопит. Слишком уж комфортно сидеть так – в уютной тишине и без необходимости что-либо делать. В Терновнике всё ощущается совсем по-другому.               Когда проходит минут десять, Леонард встаёт со своего места, сыто охает и, собрав всю пустую посуду со стола, уносит в раковину, чтобы вымыть. Клейн удивляется – не ожидал, что его дорогой поэт не является бытовым инвалидом – но не останавливает. Мысленно даже накидывает ему пару очков одобрения. Как там говорила Мелисса? Мужчина тоже должен уметь готовить и держать дом в порядке, чтобы помогать жене? Что-то такое было…               Что ж, и Бенсону, и Леонарду и правда не помешают подобные навыки в будущем. Главное – чтобы Он добился этого будущего для них и остального человечества. В противном же случае… Лучше не думать об этом.               – Так и не спросишь, как я определил местоположение того стрелка? – Облокотившись о стол и умостив голову на ладони, Клейн обращается к сосредоточенно трущему тарелку Леонарду. Услышав вопрос, тот замирает, словно пойманный с поличным воришка, и, неловко посмеявшись, оборачивается.               – Дело в интуиции, разве нет? – До последнего стараясь поддерживать маскировку «Клейна», Леонард не сразу осознаёт, что ему дали шанс. Шанс на более-менее честный разговор. – Т-то есть! И как ты это определил? – Клейн хмыкает, позабавленный чужой реакцией.               – Родители ребёнка сказали, что он пропал, когда гулял с друзьями, и поделились маршрутом детей. Когда ты опрашивал горожан, то шёл по той же дороге, предполагаемой из того, что мальчик убежал дальше. Но если бы его похитили? Куда бы направились преступники, чтобы замести следы? Особенно, если бы боялись слежки, – Клейн даёт первую подсказку, наблюдая, как в глазах Леонарда появляется проблеск осмысления.               – Вернулись бы немного назад, а потом свернули в другую сторону… – Словно боясь своих же мыслей, поэт озвучивает догадку тихим голосом. Клейн не прерывает, позволяя развивать идею дальше, – это помогло бы обдурить поисковых собак, которые пошли бы по следу с более сильным запахом. Тогда полицейские ничего не нашли бы, но мы уже выяснили, что похитители – Орден Авроры. Они знают о потустороннем и не могли не предположить, что дело попадёт к нам в руки…                – Вот только чтобы потусторонние, вроде провидцев, что-то нашли, им нужен предмет-медиум, – стоит словам Клейна прозвучать, как Леонард роняет губку в раковину, понимая, что в его голове начала рождаться немного странная мысль. Родители отказались давать что-либо, что носил их сын при себе! Разве это не странно?               – Думаешь, это было подставное похищение? – Клейн улыбается и молчит, предлагая дальше размышлять самому. – Нужно будет проверить их… Но не может же!.. Зачем им тогда приходить в Терновник и выдавать это задание? – Чем больше Леонард думает над этим делом, тем меньше понимает.               – Вот и выясни. Из нас двоих именно ты – ночной кошмар, – Клейн встаёт из-за стола и вместе с А-Ро уходит на диван, а Леонард, загрузившись новой информацией, возвращается к мытью посуды. Но делает это медленнее, чем раньше, потому что думает – очень усердно думает. Над условиями задания, данного родителями пропавшего мальчика, над поведением Клейна во время общей вылазки. Неужели тот сходу понял все сомнительные моменты? Но промолчал, чтобы позволить коллеге самому прийти к правильному ответу? И только после того, как Леонард не смог ничего придумать, вынужденно дал пару подсказок…               Становится как-то неловко и из-за своей недальновидности, и из-за того, что свидетелем его позора стал именно провидец, а не какой-либо другой ястреб. В последний раз Леонард чувствовал такой стыд, когда прокувыркался по лестнице в день принятия зелья бессонного – то был худший день в его жизни.               Но ничего не поделать. Сделанного не вернуть, а вместо самобичевания стоит заняться работой над собой. Расследовать дело и найти похищенного ребёнка – теперь главная цель Леонарда в ближайшие дни. До субботы. Если Клейн сказал обратиться за советом в субботу, значит, так нужно.               К тому моменту, как Леонард заканчивает мыть посуду и вытирает руки сухим полотенцем, часовая стрелка настенных часов приближается к роковой отметке. Петли входной двери тихо скрипят, возвещая о чьём-то визите, Клейн встаёт с дивана и направляется в прихожую, чтобы встретить семью, а Леонард… Леонард останавливается посреди комнаты и не знает, что делать.               Пойти за Клейном, чтобы поздороваться с его братом и сестрой? А они вообще знают о постороннем в доме? Точно нет, поэтому Клейну сначала нужно предупредить их, значит, выходить – не вариант… Тогда?.. Остаться на кухне? Сесть на диван? Или… Как вообще гости должны вести себя в чужих домах? У Леонарда же раньше никогда не было друзей, откуда ему знать! Сегодня – его первый раз…               Он так и не успевает придумать, как ему быть, когда Клейн возвращается и с улыбкой, сильно отличающейся от тех, что обычно адресованы Леонарду, представляет его своей семье.               – Вот, это Леонард. Ему немного неловко, не обращайте внимания, – второе предложение он говорит, прикрыв рот рукой, словно какой-то секрет, но при этом не снижает громкость голоса. Это как понимать?.. Шутка вслух? – А это Бенсон и Мелисса, мои брат и сестра. Будьте знакомы, – представив и свою семью, наоборот, Леонарду, Клейн отходит, позволяя Бенсону подойти и пожать гостю руку. Мелисса также вежливо кивает, приветствуя, после чего Клейн подцепляет Леонарда под локоть и уводит.               Немного оцепенелый из-за неловкости, поэт и не думает сопротивляться, поэтому торопливо семенит следом. Останавливаются они в прихожей. Леонард неожиданно для себя понимает, что его провожают, иными словами – его короткий визит в гости к другу окончен. Не то чтобы это, конечно, можно было назвать таковым… Изначально Клейн предложил Леонарду только поужинать, ничего больше. То, что ему позволили остаться так надолго – уже огромный подарок.               – Не хочу мучить тебя неловкостью взаимодействия с моими родными, поэтому предлагаю прогуляться. Раз уж в Терновник ты не собираешься возвращаться, то, наверное, пойдёшь домой? Могу проводить. Какие у тебя ещё есть вопросы? – Клейн, не глядя на поэта, накидывает на себя пиджак и принимается застёгивать пуговицы, и только после этого до Леонарда, наконец, доходит смысл чужих слов.               – Не… Не нужно! – Ответ звучит даже чересчур резко, из-за чего он сам вздрагивает. – То есть, я хочу сказать, что… ты сегодня и так много сделал. Не нужно напрягаться и провожать. Вот. Пока!               Клейн медленно опускает руки от пуговиц, наблюдая, как Леонард спешно хватается за свою куртку на вешалке и, даже не надев её, открывает дверь, выскакивая на улицу. Не даёт ни одного шанса отговорить. Уже снаружи машет рукой и прощается. Выглядя как шкодливый подросток, а не двадцатипятилетний мужчина.               – Что ж… Тогда пока, – Клейну остаётся только помахать в ответ и, проводив убегающего коллегу взглядом, закрыть дверь. Снова снять пиджак и вернуться к семье на кухню, где Бенсон с Мелиссой уже приступили к ужину. Ранее Клейн предупредил их, что успел поесть вместе с Леонардом, поэтому сейчас только заваривает себе чашку чая, садясь за стол чисто за компанию.               В мыслях же обдумывает странную реакцию друга. Неужели уровень неловкости от знакомства с чужой семьёй был настолько высок? В будущем не стоит заставлять Леонарда пересекаться с Моретти… Кто же знал, что его дорогой поэт в душе такой сентиментальный?               В сознании невольно всплывает воспоминание о том, каким самоуверенным и напыщенным был поэт в первые дни их знакомства. Потом, по мере того, как общался с провидцем, он становился всё более искренним – а как иначе, если в противном случае его просто игнорировали? Клейн, сам того не понимая, заставлял Леонарда меняться, но называл это воспитанием молодого поколения и необходимыми жизненными уроками.               В результате Леонард стал осторожнее, больше не пытался копать под коллегу и искать скелеты в чужих шкафах, научился распознавать, что можно спрашивать, а что нельзя. Высокомерие в нём пропало, но появилось желание становиться лучше – в ином случае, разве сказал бы он, что «хочет сначала расследовать дело своими силами»? Он знает, что время до субботы дано ему в качестве тренировки, и понимает, что в субботу дело должно быть закрыто несмотря ни на что – если не самостоятельно, то с помощью Клейна. Потому что время – это жизнь. В конкретном случае – жизнь похищенного ребёнка.               Даже если заигрывает с 0-08, позволяя артефакту свободно влиять на реальность, Он не собирается совсем ничего не предпринимать из-за необходимости своей конспирации. Он может и будет мешать Инсу бесчинствовать, пусть и немного обходными путями. А Леонард, в настоящее время полностью доверяющий Клейну и готовый беспрекословно его слушаться, поможет Ему в этом. Актёры подготовлены и на сцене – можно начинать представление.               Поздним вечером, когда Моретти отправляются спать, Клейн привычно садится за письменный стол в своей комнате. Этой ночью, как и во все предыдущие, он не переставая пишет заметки для мистера Азика и через марионеток занимается другими важными делами. Вся эта работа уже приелась и не доставляет неудобства, несмотря на одинокую тишину. Только закуски, оставленные Германом для Него в Замке Сефира, составляют Клейну компанию.               Утром четверга он приходит на работу в Терновник. Время игры в карты с Ночными ястребами закончилось – сейчас почти все задействованы в деле о похищении ребёнка Орденом Авроры. Клейн сидит в комнате отдыха, читая случайную книгу с полки, потом обедает со стариной Нилом, коротко обсуждая с ним его исследования, после – снова остаётся один. Атмосфера в Терновнике настолько тихая и спокойная, что клонит в сон, чем Он с радостью бы воспользовался, если мог.               Уже ближе к вечеру, когда часы едва-едва и пробьют время окончания рабочего дня, Клейн чует неладное – Амон, гуляющий по Тингену, проходит в подозрительной близости к отелю Германа. К счастью – проходит мимо, не став тревожить бедного полубога, успевшего вовсю разнервничаться. После случайного пересечения с Леонардом и последовавшей ругани от создателя, он стал более мнительным и предпочитающим лишний раз не высовываться, чтобы ни с кем не взаимодействовать. Когда на кону слишком многое, а малейшая ошибка может привести к краху всех планов, лучше перестраховаться.               Но не успевают Клейн с Германом выдохнуть, как Амон исчезает из поля зрения уличных марионеток. Украв расстояние, он оказывается в совершенно другом месте – по спине Германа мурашки проносятся, когда на его затылок падает чужой взгляд. Очередная проверка? Что Амону может быть нужно?               Обойдя кресло с Германом, незваный гость садится в точно такое же, по другую сторону от небольшого журнального столика. Полубог поднимает взгляд от газеты – в этот раз Амон не прячет своего присутствия. Ноги в сапогах пятками ставятся на вышеупомянутый столик, наглая улыбка растягивается на бледном лице, обрамлённом чёрными кудрями, а монокль поблескивает, отражая закатные лучи. Держа зрительный контакт, оба долгое время остаются безмолвны, словно играя в молчанку.               – Тётя и правда хорошо придумала. Я даже не сразу узнал это лицо. Одновременно и указывает на известное почти всем богам прошлое, и прячет древность за современными тенденциями, – закончивший рассматривать человека напротив, Амон совсем не против первым начать диалог. – Но ты слишком другой. Слишком не похожий. Боги не поверят, что ты – это Он. Да и не слишком ли рано пытаться одурачить историю?               Клейн понимает ситуацию ещё до того, как Его племянник замолкает. Герман и правда похож на Чжоу Минжуя, но из-за аккуратно убранной причёски, отвлекающих внимание очков, немного заострённых черт и несвойственного Ему холодного выражения в марионетке сложно узнать оригинал. Даже если создавался по образу и подобию, Герман всё равно отличается. Ровно настолько, чтобы вызывать чувство узнавания у давних знакомых, но какое-то время дурачить небольшой непохожестью.               Хорошо, что Амон родился тогда, когда о Германе априори почти не помнили. Ни о нём, ни о Дуэйне, ни о Мерлине. Эти лица Он носил до становления богом, потом же – вернулся к внешности Минжуя. Если, конечно, появлялась необходимость «надеть» человеческое лицо. Оставаясь же одному или в компании других мифических существ, намного удобнее было принимать настоящий облик – вихрь из Червей Духа с уникальностью Шута в виде маски на лице.               Впрочем, даже если бы Амон знал о давней личности своего дяди, это бы тоже не стало проблемой. Аманисес могла заставить своего «претендента на место Шута и Повелителя Тайн» принять любой вид, и похожий на прошлого Его – лучший из всех вариантов. Если весь мир заставить поверить в Его возрождение, то ритуал апофеоза автоматически засчитается её ставленнику. Учитывая всё это, логика размышлений Амона понятна и вполне Его устраивает.               Немного пугает только тот факт, что Аманисес ещё тогда предугадала нынешнее развитие событий, специально даровав Его марионетке удостоверение с лицом Германа. Немного похожего на Минжуя, но и отличающегося, что в очередной раз намекало бы всем знающим о том, что этот полубог – её проект по взращиванию Великого Древнего. Ужасающая дальновидность.               – Вы пришли только для того, чтобы сказать это, мистер Амон? – На лице Германа ни одна мышца не движется, когда он обращается к основному телу Короля ангелов. Но говорит он вежливо, уважая прожившего не одно тысячелетие старшего.               – О, я рад, что ты спросил! – Улыбка становится шире, глаза опасливо прищуриваются полумесяцами. Любой современный потусторонний пришёл бы в ужас, увидев эту картину, но Герман не выражает ни капли эмоций. Чертовски смело даже для протеже Вечной Ночи. – Я пришёл заключить сделку. Я помогу тебе с распространением веры в Шута и обманом истории, а ты поможешь мне кое-что выяснить, когда получишь доступ к кое-какой вещи. Пока не могу сказать, какой именно, иначе само знание о ней тебя испортит, ха-ха.               Замок Сефира. Информация о нём имеет уровень Великого Древнего, поэтому точно навредит слабенькому полубогу. Но что Амону нужно от Его сефиры? Клейн хмурится – неужели его маленький племянник уже настолько не маленький, что метит в Повелителя Тайн?               – К сожалению, Богиня запретила мне даже думать о сотрудничестве с Богом Обмана, – Герман отказывается, что нисколько не странно. Кто в здравом уме согласится работать с ангелом с пути мародёра, чья специальность – мошенничество? Как полубог сходного пути, Герман должен держать ухо востро. Как бог с доступом к соответствующему символизму, Он чувствует интерес к тому, что ещё сможет придумать Амон.               – Хорошо, тогда не будем сотрудничать. Будем дружить. Я, как твой друг, помогу тебе, а потом ты, как мой друг, поможешь мне. Конечно, ты можешь меня обмануть и не отвечать добром на добро, но я не верю, что тётя стала бы продвигать кого-то без базового чувства благодарности, – Амон отрезает любые возможности отказаться, но при этом рискует.               Или же притворяется, что рискует. Это базовая настройка пути Ошибки. Настройка, на фундаментальном уровне встроенная в уникальность – и Ему это хорошо известно. В таком случае вопрос следующий: какую пользу получит Амон от того, что поможет Герману возвыситься до бога?               Например, сможет украсть его апофеоз. Ответ даже чересчур банальный…               – Я не собираюсь менять свои планы под вашу «помощь». Делайте, что хотите. Мои действия не изменятся, – Герман, как ему и положено, остаётся твёрд в своём убеждении слушаться Богини. Если поведётся на слова Бога Обмана и примет помощь – точно попадётся на его удочку. Если испугается и попытается сбежать – тоже рискует ошибиться. Чего бы ни добивался Амон, ему нужна реакция. Контролировать легче тех, кто поддаётся чужому влиянию, при этом считая, что противостоит, хотя на деле лишь самостоятельно загоняет себя в ловушку.               – …Как интересно, – слоги в подтверждение тянутся, выдавая удивление. – Даже слишком интересно. Хорошо, я не против сыграть по твоим правилам. Раз уж мы друзья, то я сделаю для тебя исключение, – Амон подталкивает монокль костяшкой указательного пальца правой руки, чтобы поправить положение уникальности. После этого взмахивает кистью, в ней из ниоткуда появляется такая же, как у Германа, газета – очевидно украденная у разносчика с улицы – и ангел опускает взгляд, начиная читать. Сидя в том же кресле. В том же номере отеля. Прямо напротив Германа. Определённо не собираясь уходить.               Полубог наблюдает с минуту за незваным гостем, никак не меняясь в лице. Как и говорил Амон – именно из-за этого он совершенно не похож на Минжуя. Совершенно другой, чуть ли не противоположный. Шут бы давно поднялся с места и выпроводил нахала из своих апартаментов, Герман же, пусть и поднявшись, ничего не делает Амону, а молча идёт к двери. Ангел подскакивает и следует за ним.               Неужели его «друг» думает, что сможет убежать от основного тела Короля ангелов? Внутри Амон усмехается, но с радостью готовится встречать любые сюрпризы.               Вдвоём они спускаются к ресепшену, Герман подходит к девушке с миловидной внешности и кладёт сразу несколько купюр крупного номинала на столешницу.               – Один одноместный номер на месяц вперёд, пожалуйста. Лучше если рядом с двадцать первым, – то есть рядом с его нынешней комнатой. Не то чтобы Герману хочется жить так близко, но Амон вряд ли согласится на два номера в разных концах отеля.               Получив от девушки ключ, полубог протягивает его Амону. Всё с тем же холодным и невыразительным лицом. Ангел угодливо улыбается и благодарит за заботу, после чего берёт ключ и уходит обратно к лестнице. В «свой» номер. Герман следует за ним, после чего они заходят в две разные двери, оказываясь в соседних комнатах – хоть какая-то, но конфиденциальность жизни Германа обеспечена. Это лучше, чем если бы Амон сидел в одном с ним номере и наблюдал 24/7.               А тот бы так и сделал. Клейн уверен в этом – мифическим существам не особо знакомо понятия личного пространства, из-за чего Он даже удивлён, что Амон отступил так легко. Это из-за желания угодить «другу»?               Друг… Сидя в Терновнике, Клейн усмехается, вспоминая те слова Гриши. Эта ситуация очень забавит. И тем, как метко судьба снова свела их с племянником, и тем, какой же интересной личностью вырос Его маленький Мэн-Мэн. Когда хочет – наводит страх на потусторонних, когда нужно – может уступить, если это требуется для достижения цели.               Что ж, это даже хорошо. Если Амон будет некоторое время помогать Герману с распространением веры в Шута, то грешно жаловаться. Пусть племянник думает, что втирается в доверие к полубогу, чтобы в будущем без проблем украсть чужой апофеоз, а на деле помогает дяде набраться сил. Потом, когда всё вскроется, будет невероятно весело вспоминать их нынешнее взаимодействие. Пока же… можно и поиграть в друзей.               Вот только Герман по мысленной связи упирается: «Мастер, это не самая лучшая идея. Он может заметить странности и тогда…» Но Клейн лишь качает головой, уверяя, что никакой опасности нет. Главное – чтобы Герман хорошо отыгрывал свою роль.               «А как же заначки еды? Под присмотром Амона я не смогу ничего передавать в Замок Сефира», – после этих слов Он задумывается ненадолго, понимая серьёзность ситуации, но находит решение – Герману больше не следует посещать пекарню «Смирин». Что бы ни происходило, ему в дальнейшем нужно вести себя подобно человеку – спать, питаться и отдыхать, и при этом не подходить близко к Его основному телу. Клейн же сам будет решать свои проблемы, к тому же покупать еду может и любая другая марионетка.               «Эй-эй, не забывайте про меня!» – В голову врывается третий голос. – «Раз уж Гера больше не будет ничего покупать ни для Мастера, ни в Утопию, то я могу заняться производством всего своими руками, разве нет? У меня тут целый город марионеток, нуждающихся в работе! Ну, не считая пары живых подопечных. Теоретически, если озабочусь поставками необходимого количества продуктов, смогу хоть каждый день целые пиры отправлять в Замок Сефира!»               Глаз Клейна дёргается в моменте – Он чуть ли не выкрикивает Мерлину запрет на выход из Утопии. Голод не так страшен, как то, что может натворить этот ангел во время вылазок за продуктами. Даже если принимает все свои прошлые личности, Он не может отрицать того факта, что Мерлин, как марионетка, получился… жутким. Пожалуй, брать собственные поступки из прошлого в качестве «промта» для программирования личности автономной марионетки – не такая превосходная идея.               Одно дело – Герман Спэрроу, что в своё время лишь притворялся психом, но часто помогал невинным и выдавал этими действиями свой мягкий характер. Другое – Мерлин Гермес, которого Он отыгрывал, являясь полноценным мифическим существом. Убивая представителей нечеловеческих рас без разбора. Не видя ничего плохого в этом, и потому улыбаясь, окрашивая всё в крови.               Тогда… было такое время. Сейчас же Ему неловко вспоминать об этом. Но и отказываться от Мерлина Он не собирается – это личность является Его частью, пусть и немного… с приветом. К тому же, даже вернувшись сейчас в то время, Он бы вёл себя точно так же.               Тогда действительно было очень тяжелое время. Его психика не выдерживала. Чтобы делать то, что должно, Он убеждал самого себя, что это хорошо, и делал с двойным усердием. Заставлял себя радоваться ужасам, чтобы не свихнуться от их обилия. Только единожды он пожалел врага, не выдержав вида детских слёз… Единожды против миллиона подобных случаев.               Сейчас же в подобном поведении нет нужды, так что и выпускать Мерлина из Утопии не стоит. «Обидно!» только и звучит в голове в качестве ответа, на что даже Герман отвечает многозначительным и очень громким молчанием.               «Ладно, я сам выращу пару огородов и садов, только отправьте семена. Вот, уже мельницу отстроил. Я буду готовить для Вас, Мастер, только не забывайте обо мне больше! Будь Ваша жизнь историей, у меня было бы преступно мало экранного времени, и мне это не нравится. Кстати, я тут перебрал в памяти книжки из доэпохи и выяснил, что…» – Ближайшие полчаса Мерлин тараторит что-то про ведение хозяйства, не особо слушаемое ни Им, ни Германом, и только после этого понимает, что его игнорируют. Фыркает и замолкает, однако забирая из Замка Сефира несколько десятков мешков семян всего подряд, всё-таки купленного одной из Его бэклундских марионеток.               Если бы кто-то из второй эпохи узнал, что широко известный Мерлин Гермес будет с удовольствием заниматься аграрным хозяйством, то умер бы от ужаса. Когда руки неуравновешенных людей дотягиваются до чего-то обычного, всегда становится страшно. К счастью, Клейну можно ничего не бояться – Его Мерлин точно не захочет травить геномодифицированной пшеницей. Не захочет же?..               По спине проносится толпа мурашек, когда Клейн, размышляя об этом, направляется домой после окончания рабочего дня. Что-то внутри продолжает бесноваться и сопротивляться идее питаться готовкой Мерлина, но ни одной разумной причины отказаться Он не находит. Приходится смириться. И ночью, взяв перерыв от написания истории жизни Азика Эггерса, вытащить из Замка Сефира первую партию пирога с… чем-то сладким по идее.               Клейн гадает несколько раз на безопасность этого приёма пищи, после чего сверлит взглядом свой возможный перекус около получаса, но всё же осмеливается попробовать. С облегчением выдыхая, потому что на вкус всё оказывается не так уж плохо. К счастью, любая часть Чжоу Минжуя знакома с готовкой. Мерлин ничего не напутал. Есть можно.               «Если бы мог, я бы обиделся», – в голове, разрывая пустоту мыслей, снова появляется посторонний голос. И спустя время нерешительно, но добавляет: «Да и сложно было бы сделать что-то не так! Хотя, одна из марионеток случайно засунула руку в тестомеску и осталась без пальца, но всё хорошо, я ей потом деревянный палец пришил, так что работе это не помешало».               С выражением вселенской скорби на бледном лице, Клейн опускает взгляд на надкушенный пирог, вспоминая, из кого делал утопийских марионеток. К счастью, не из людей. Только из животных. Но от этого не легче. Единственное, что успокаивает – если это выглядит, как пирог, на вкус, как пирог, и пахнет, как пирог, то это точно пирог. О нюансах лучше не думать. Хотя Амону бы понравилось…               Закончив с ночным перекусом, Клейн возвращается к работе. Ночь тихо окутывает спящий Тинген, убаюкивая и Германа, не спавшего ни дня с момента своего создания, но сейчас прикорнувшего, и даже Амона, сопящего в своём номере так, как обычно мифическим существам совсем не свойственно. Орден Авроры и другие негодяи, не отставая, тоже дремлют, и только один человек, живущий в доме на Нарцисса 2, остаётся бодр.               Рассвет. Пятница. Утро начинается с того, что Клейн с помощью проекции Паллеза подслушивает утренний отчёт Леонарда Данну о проведённом расследовании.               Как выяснилось, родители пропавшего ребёнка являются скрывающимися верующими Истинного Создателя, и, когда пропал сын, первым делом они обратились за помощью к людям той же веры. Получив приказ раструбить о деле в полиции и во всех охранных компаниях на северо-западе, но при этом никому не давать вещей ребёнка, они всё сделали, как сказано, и принялись ждать.               По сути, они не были ни в чём виноваты кроме того, что верили не в ортодоксального бога. Проблема заключалась именно в Ордене Авроры, всё это подстроившем. Чтобы всё прошло именно так, как им нужно, они осмелились нацелиться на людей собственной веры, использовав ребёнка, как наживку, а родителей – как рычаг воздействия на Ночных ястребов. Какая была у них цель в привлечении потусторонних церкви Вечной Ночи? Леонард пока не знал.               Но на всякий случай он проверил всё окружение подозрительной семейки, включая друзей мальчика, и нашёл зацепки к тому, как именно прошло похищение.               Ребятишки часто гуляли вместе в домашнем районе, где недавно появился бродячий старичок, угощавших всех детей конфетами. Втеревшись в доверие, он рассказал детям небольшую страшилку и убедил пройти «испытании на храбрость» – посетить одно конкретное место с привидениями без чьего-либо сопровождения. Когда очередь испытывать себя дошла до цели, люди из Ордена Авроры схватили его, а друзья мальчика, так и не дождавшись возвращения одного из них, испугались и разбежались по домам.               Таковы были результаты первого дня расследования. Очевидно, что всё это дело постановочное, а главная цель похитителей – привлечь внимание официальных потусторонних церкви Вечной Ночи, иначе разбой проходил бы не на их территории – северо-западе Тингена.               Закончив подслушивать, Клейн переводит взгляд на потребовавшего срочного внимания Германа.               К полубогу рано утром снова нанёс визит один конкретный гость и, будто являясь хозяином номера, улёгся на диван, предварительно украв воссозданные Германом страницы из Библии Шута. Лёжа на животе и подпирая голову рукой, Амон сейчас читал эти странички, лениво болтая ногами в воздухе.               Эта картина – и есть причина, по которой Герман попросил внимания. Он просто не мог не показать это событие основному телу.               Однако заметив, что за ним наблюдают, ангел резко поднимает взгляд и, позабавлено прищурившись, подмигивает. Совсем недолго оба смотрят друг на друга, после чего и Герман подмигивает с безэмоциональным выражением лица, после чего возвращает взгляд к записной книжке, где отмечал всё, что касалось его верующих в Шута.               Амон же замирает. Какое-то странное чувство осознания того, что над ним пошутили в ответ на его шутку, недоверчиво распространяется в сознании и поднимается протестом – никто раньше не позволял себе ничего подобного по отношению к нему! Он слишком привык, что его все поголовно боятся. А этот Герман, пусть и ужасно скучный, но… Действительно интересно.               Когда персональное представление из странных выражений лиц Амона заканчивается, Клейн снова оставляет племянника под присмотром марионетки и возвращается к обычной жизни. А именно – к завтраку за одним столом с семьёй Моретти. Насытившись, все трое уже допивают чай, ментально готовясь к новому дню.               – Что вы думаете о планах на воскресение? – Мелисса ставит пустую чашку на стол, но вместо того, чтобы сразу отнести её в раковину, как это обычно бывает, обращается к братьям. Неужели не торопится в своё училище? Вечно переживающая о пунктуальности Мелисса? Странно…               – А куда бы ты хотела? – Мягко улыбнувшись, спрашивает Клейн, понимая, что не придумал сам ничего заранее. При том, что совместный выходной семьи Моретти уже послезавтра. Это большой промах с его стороны.               – Я пока не знаю, поэтому и спрашиваю. На прошлой неделе мы много гуляли и, может быть, в этот раз отдохнём дома? – Она вздыхает, показывая, что устала. Активный отдых – это, конечно, хорошо, но постоянно поддерживать подобный уровень сложно.               – Да, конечно, – Бенсон кивает, задумываясь о том, чем можно было бы заняться дома. Если отдавать возможность выбирать Клейну, он точно предложит что-то вроде чтения книги для её последующего совместного обсуждения. Интересно, как он ещё с ума не сошёл… На работе весь день что-то читает, вечером дома – тоже. Увидеть Клейна без книги в руках в последнее время почти невозможно! Если задуматься, раньше он никогда не был таким…               – Тогда что вы думаете о настольных играх? Я могу сегодня после занятий сходить и попросить парочку у Элизабет и Селены, я иногда с ними играла раньше… Это очень забавно, и обычно чем больше людей – тем лучше, – Мелисса сразу подхватывает за братом, словно заранее всё спланировала. Оу. Кажется, Клейн понимает – это постановка. Но почему бы просто не попросить? Они с Бенсоном ни за что бы не отказали младшей сестрице.               – Я не против, – звучат два согласия в унисон. Все трое улыбаются – братья всё больше начинают быть неотличимо похожими друг на друга. То ли Клейн взрослеет, то ли Бенсон, получив передышку от неустанной работы, теперь может позволить себе немного ребячности.               – Я, кажется, тоже видел на работе пару коробок, могу принести, – предлагает Клейн. Идея устроить день настолок отзывается в Его душе теплом – это одновременно напоминает и о посиделках с университетскими друзьями в доэпохе, и о коротких вечерах-передышках с Аманисес, впоследствии ставших традицией всех «современцев».               Например, Грише особенно нравились шахматы, но за всё время он ни разу не выиграл ни одной партии у Аманисес, зато Лилит и Минжуя разносил подчистую, игнорируя тот факт, что эти двое ненавидели эту игру. Лилит интересовали только простенькие монополии, а Минжуй пытался увлечь друзей одной популярной перед его переселением карточной игрой, но не получалось. Аманисес же почти не выказывала большой заинтересованности ни в каких играх, просто составляя компанию остальным.               – Вот и договорились! В воскресенье играем до потери сознания! – Мелисса на радостях подскакивает из-за стола, собирает всю пустую посуду и спешит вымыть, а Бенсон с Клейном понимающе переглядываются. Разве могут они не быть счастливы из-за того, что порадовали сестру? Мелиссе давно пора вспомнить, каково быть просто ребёнком, а не юной девушкой, считающей траты на жизнь.               Расставшись на пороге дома, Моретти расходятся каждый в своём направлении – кто на работу, кто на учёбу. Уже в Терновнике Клейн привычно здоровается с Розанной и обсуждает погоду. Конец июля принёс жару, из-за чего девушке за ресепшеном физически плохо смотреть на Клейна в костюме, но он отнекивается. Говорит, что красота требует жертв, но на деле не чувствует температуры, как и полагается мифическим существам. Пока не захочет подраться с Аукуцием, вряд ли сможет ощутить жару.               Как и вчера, сегодня в Терновнике почти пусто. Ночные ястребы вместе с Леонардом расследуют дело Ордена Авроры, поэтому Клейн снова сидит в комнате отдыха один. Как и обычно, читает что-то для вида, пока занят божественными делами. Иметь сознание, способное разделяться благодаря обилию Червей Духа, очень удобно – можно заниматься хоть тысячей дел одновременно.               В обед он так же составляет компанию старине Нилу – день буквально копирует прошлый. За тем исключением, что Герману сейчас совсем не так спокойно, как было вчера. Сейчас он пытается заниматься своими делами, всячески игнорируя попытки Амона вмешаться, называемые ангелом «дружеской помощью». Он даже умудряется в обход полубога исполнить парочку желаний, пусть и не очень правильным методом – воруя что-то у одних, чтобы отдать другим.               Пусть Герман, являясь Его частью, тоже воспринимает Амона всё тем же Мэн-Мэном, но моментами ему требуется много сил, чтобы сдержаться. Сдержаться и не схватить хулигана за ухо, отругав за некультурное поведение. Но он должен играть свою роль правильно, быть Германом Спэрроу и держать себя в руках. И не должен никоим образом выдавать связи с пробудившимся Шутом – дядей Амона.                Глядя в небо сквозь окно комнаты отдыха, Клейн улыбается, выглядя полусонным, но этого никто не видит. Его спокойное умиротворение нарушается лишь тогда, когда в ушах звучит женский голос – молитва, помеченная наивысшей степенью важности. Обратив взор на говорящую, Он видит златовласую мисс Справедливость в на удивление обычном платье. Прикрывая голову капюшоном, она куда-то идёт, одновременно с этим шёпотом проговаривая почётный титул божества.               – Добрый день, господин Шут! Я бы хотела порекомендовать двух особ в Клуб Таро. Вы говорили, что можно помолиться Вам перед встречей с кандидатами, а я как раз направляюсь к ним. Одну девушку зовут Форс Уолл, она популярный писатель, а вторую – Сио Дереча, она охотница за головами, – мисс Справедливость заметно нервничает, но держит себя в руках, как и полагается зрителю. Не получив ответа, она не расстраивается – верит, что её услышали, просто предпочли наблюдать молча. Она уже давно заметила, что господин Шут по возможности говорит минимум, и не собирается обижаться на это.               Клейн же в это время закрывает читаемую им книгу и смотрит на обложку. Это и есть главная причина его молчания – имя автора. Форс Уолл. Насколько помнит, Клейн читает уже далеко не первую книгу её авторства, поэтому сейчас немного не верит в происходящее. Какова была вероятность, что мисс Справедливость предложит кандидатуру именно этой девушки? Этот мир так мал… Или дело в связях богатой аристократки?               Явно заинтересованный, Он присматривает за мисс Справедливость, пока она, скрываясь, крадётся до места встречи. Явно стараясь не попасться никому на глаза, что неудивительно – такой важной особе не следует ходить, где ни попадя. Вскоре девушка достигает цели – Он чуть заранее замечает неподалёку два силуэта. Один высокий и один сильно ниже. Какая… удивительная маленькость.               Пока мисс Справедливость приветствует подруг, один из жучков под Его взором вздрагивает, расправляет крылышки и взлетает. Незаметно добирается до девушки повыше, приземляется на её плечо, где остаётся ровно на мгновение, после чего летит к девушке пониже и повторяет то же самое. Никто не замечает этого передвижения – вся троица говорит о своём, а жучок, закончив со своей миссией, падает замертво. Духовные нити разорваны. Две божественные метки Шута поставлены.               Немного послушав и удостоверившись, что ничего предназначенного для Его ушей в диалоге нет, Он перестаёт наблюдать за алой звездой мисс Справедливость, бросая напоследок: «Принято к рассмотрению». Как именно будет рассматривать, Он, на самом деле, пока не знает, но обязательно подумает об этом. Очень уж не хочется Ему, проверяя в случайный момент, увидеть что-то не то…               Это и было причиной, по которой Он даже недавно отмеченную новоявленную ведьму отложил на неопределённый срок. Потому что шанс увидеть что-то не то намного выше, когда имеешь дело с демонессами. А Он пока не готов отбрасывать свою человечность, только чтобы с безразличием наблюдать за неприличными вещами. Но, может быть, если будет аккуратным…               Клейн вздыхает и ради эксперимента нащупывает связь с нужной меткой – если всё получится, это облегчит «рассмотрение» кандидатур подруг мисс Справедливость. Сразу Он не смотрит, лишь аккуратно проверяет обстановку по колебаниям духовного мира. Только подождав – для достоверности – он открывает глаза. К счастью, ни ванны, ни спальни поблизости нет.               Есть Трисси, сидящая за туалетным столиком и молча смотрящая на своё отражение в зеркале. Ничего странного и примечательного не происходит – для ведьм, бывших когда-то мужчинами, нормально иногда ловить дереализацию. Не зная о зрителе, сейчас Трисси не утруждает себя необходимостью носить маску. Её лицо невыразимо безжизненно. Несмотря на свою красоту, она выглядит отталкивающе – тихое, обречённое отчаяние в её взгляде настолько очевидно, что любой бы посочувствовал.               Когда был им, а не ей, Трис не знал об особенности выбранного пути. Зелье ассасина оказалось худшей ловушкой в его жизни, и теперь он расплачивался за свой выбор. Расплачивался за то, что поверил той женщине и повёлся, стал потусторонним, принялся отыгрывать необходимые роли. За ассасином шёл подстрекатель. За подстрекателем… ведьма. Мужчина не может быть ведьмой. Поэтому Трис, став ведьмой, перестал быть Трисом.                Он стал Трисси. Но кто такая Трисси? Откуда она взялась? Почему он не считает себя ею? А она не считает себя им. Разделяющее их сейчас зеркало ощущалось не тонкой границей, а лезвием гильотины, что только и ждало возможности обрушиться и рассечь того из них, кто осмелится подойти. Никто из них не хотел подходить. Им оставалось только боязливо смотреть друг на друга и понимать – они являются одним человеком. Одним. Не двумя.               Но как… как Трис может быть Трисси? И как Трисси может быть Трисом? Ни он, ни она – они не понимали. Они лишь хотели убить друг друга, чтобы избавиться от нежеланной стороны и найти определённость. Но каким образом кто-то из них мог убить другого? Ни один не знал…               Закрыв глаза, Трисси хмурится, больше не желая видеть своего лица. Хмурится болезненно, из последних сил терпя внутреннее крушение. Костяшки пальцев, сжатых в кулаки, белеют, ногти ломаются почти у оснований, обнажая кровоточащую плоть. Она не может сделать ни вдоха. Ком встаёт посреди горла. Желая избавиться от него, она кровавыми и горящими пальцами хватается за свою шею, царапает и давит. Пытается вскрыть саму себя, то ли чтобы убить, то ли чтобы спастись, вытащив из себя гниющую опухоль – другую, неправильную личность.               В глазах темнеет, восприятие окружающего пространства плывёт. Пальцы отпускают шею только тогда, когда Трисси теряет сознание и падает на пол спиной, расшибая затылок. Опять у неё ничего не вышло. Скоро её придут проведывать, поднимут тревогу и позовут врача, чтобы вылечить. Она снова будет как новенькая – ногти отрастут, разрывы на шее затянутся, череп срастётся. Едва её оставят одну – она повторит свою попытку, но опять потеряет сознание раньше, чем дойдёт до точки невозврата. Цикл повторится ещё раз. Потом ещё. И ещё.               До тех пор, пока она не смирится со своей участью и не сдастся. До тех пор, пока не поймёт, что её страданиям никогда не суждено закончится. До тех пор, пока не станет удобной пешкой в планах вышестоящих членов Секты демонесс. У неё нет выбора. Она себе больше не принадлежит. С тех пор, как стал ассасином, Трис себе больше не принадлежал. И никогда не будет.               Наблюдая на огромной личной катастрофой одного маленького человека, Он даже не вздыхает – лишь погружается в глубокую задумчивость. Стоит ли Ему помочь Трисси убить себя? Или оставить всё, как есть, потому что она заслужила это, организовав гибель множества человек на «Люцерне»? Откровенно говоря, Он не имеет ни малейшего понятия, что будет правильным в данной ситуации. Но знает, что некоторым вещам стоит просто идти своим чередом.               Иногда событиям следует отражать ту реальность, в которую Он никогда не вмешивался. Пока она не вредит невинным, Он не будет её казнить. Пока она не искупит свои грехи, Он не будет ей помогать. Он прожил достаточно долго и многое видел, поэтому понимает, что мир ни чёрный, ни белый, ни полосатый, ни серый, а такой, какой есть – переменный. Он понимает, что невозможно помочь всем хорошим людям и невозможно наказать всех плохих. В этом всё дело.               Отвернувшись, Он больше не смотрит на обезображенное тело потерявшей сознание Трисси. Он осматривает окрестности, чувствуя нечто неладное в катакомбах, где оказался. Строение, напоминающее гробницу. Печати с аурой Двери на входах. Смрад десятков и сотен тысяч страдающих смертных душ. Совсем недалеко от Бэклунда…               Чувствуя тяжесть на сердце, Он возвращается обратно – в комнату отдыха работников Терновника. За время Его отсутствия глаза Клейна ни разу не сбились с читаемых строк, пальцы ни разу не забыли перевернуть страницу, сознание ни разу не упустило ни одного слова. Но сейчас всё замирает.               Клейн закрывает и откладывает книгу, взмахом кисти создаёт лист бумаги со всей информацией и, проговорив почётный титул Богини Вечной Ночи, подкидывает сложенное конвертом послание вверх. Взметнувшись лезвием, бумага пропадает и мистическим образом оказывается в когтистой руке Аманисес, после чего связь, едва-едва образовавшаяся, обрывается. Алая звезда в её божественном царстве исчезает так же быстро, как появилась. Просуществовав всего мгновение. Для них этого всегда было достаточно, чтобы понять намерения друг друга.               Настенные часы пробивают окончание рабочего дня. Собравшись, Клейн покидает Терновник, привычно направляясь сначала на рынок, потом – домой. Пока он снимает пальто, на столе из ниоткуда появляется небольшая коробка с карточной игрой из доэпохи, после чего он, проходя мимо, проводит пальцами по надписям, и все китайские иероглифы тают, переводясь на лоэнский язык. Это – та самая настолка, которую он пообещал Мелиссе и Бенсону принести с работы. И он принёс.               Вскоре дом наполняется звуками, а потом и количество человек увеличивается на два. На первой коробке с игрой оказывается вторая, принесённая самой младшей из семьи Моретти. После ужина жизнь всех троих продолжает идти в самом обыденном темпе, а следующим утром Клейн с огромным нежеланием отправляется к Гавейну.               Джеб, кросс, апперкот, хук с разворота. Отрабатывая прямые силовые удары один за другим, он терпит изматывающую тренировку, повторяя связки десятки и сотни раз – до тех пор, пока не отложится по подкорке мозга. Манекен, набитый песком и опилками, дрожит и вибрирует от бешеной скорости ударов, каждый раз вбивающихся немного глубже, из-за чего деформируется его форма.               Два часа, отведённых на одно занятие давно истекли. Но Клейн знает, что Гавейн не отпустит его, пока самостоятельно не уверится, что на сегодня достаточно – к счастью, спасение близко.               Не успевают часовая стрелка известить о середине дня, как калитка дома Гавейна скрипит, отворяемая зеленоглазым Ночным ястребом. Едва пройдя внутрь, он сразу обращается к инструктору с просьбой закончить на сегодня – Клейн нужен для одного дела в срочном порядке. Гавейн разочарованно цокает языком, но отпускает их.               Клейн уходит в душ, благодарно хлопая Леонарда по плечу, когда проходит мимо, после чего возвращается свежим и бодрым. Словно совсем не уставшим, но поэт в этот раз не верит обманчивому внешнему виду коллеги.               – Давай сначала пообедаем? – Поэт улыбается, пока стоит у дороги и ловит одну из проезжающих мимо карет. – Я ещё не ел и думаю, ты тоже не будешь против. Можно зайти в тот ресторан, что поставляет обеды в Терновник – технически это будет считаться входящим в наш трудовой договор перерывом.               – Я не против, – Клейн позабавлено фыркает, но не комментирует то, насколько очевидно Леонард протягивает руку помощи. После прошлого раза учёл свою ошибку? Больше не считает, что уставший после тренировки коллега не нуждается в отдыхе? Странно, конечно, хвалить за базовые вещи, но его поэт всё же молодец, раз учится.               Остановив первую же карету, Леонард называет адрес и оплачивает поездку. Сразу после – подрывается к дверце, услужливо открывая, и при этом выглядит так счастливо, словно щенок, что крутится у ног пришедшего после работы хозяина. Более того, пока они едут, поэт остаётся молчалив и не наседает работой с порога. Не мешает ни наблюдать за пейзажами за окном, ни переводить дыхание после тяжелого начала дня. Такой он намного больше похож на хорошего и понимающего друга.               Когда карета останавливается, они выходят наружу и заходят в двери ресторана. Заказывают, не привередничая, что первое попадётся, и ожидают приготовления в комфортном молчании. Нога Леонарда под столом тихо отстукивает какой-то ритм, выдавая нетерпение, но он держит себя в руках, несмотря на то, что хочется поскорее поделиться результатами расследования. Всё-таки это задание от Клейна и Леонард очень старался.               Заказ приносят частями. Приготовить одновременно шесть блюд – задача не из лёгких, но ни официантов, ни других посетителей не смущает, что такое количество еды ставится на столик всего с двумя людьми. На самом деле, даже Леонарда это не смущает, хотя он заказывал только одно. Только заканчивая с приёмом пищи, он ловит себя на мысли, что Клейн совсем не торопится, но не придаёт этому открытию значения.               – Спасибо, – насытившись до отвала, тихо, но искренне произносит провидец ожидавшему его это время коллеге. Леонард не сразу понимает, за что именно его благодарят – он же вроде ничего не сделал. Готовили повара, а не он! – За возможность нормально поесть, а не наскоро перекусывать пирогами Шрёдингера, – уточняет Клейн, посмеиваясь.               – …чем? – Поэт хлопает глазами, сбитый с толку ещё больше. – Эт… это как?               – Это когда неизвестно, есть в пироге мясо или нет, а узнать можно только после того, как попробуешь. Но будет уже поздно отказываться, – Клейн объясняет шутку даже несмотря на то, что Леонард не поймёт. – Так что там с расследованием? Ты же вёл записи?               – А? – Резкая смена темы разговора по ощущениям бьёт под дых – Леонард едва успевает понять, что Шрёдингер как-то связан с высшим образованием в университете, как лишается возможности уточнить и узнать чуть больше. Но, раз Клейн поспешил перебить его, значит так нужно. Не стоит допытываться. – Да, вёл. Вот, – вытащив из кармана куртки записную книжку, он передаёт её коллеге.               Клейн, едва взяв вещь в руки, сразу открывает восьмую страницу – то, что написано до, он уже знает. Коротко вчитывается в аккуратный и витиеватый почерк, шелестя следующими четырьмя страничками, после чего кивает, дочитав. Затем перелистывает ещё три страницы разом и просит у Леонарда ручку. Получив необходимое, пишет что-то на весь разворот почти печатными буквами и закрывает глаза. Проводит гадание во сне.               А у Леонарда в это время сердце срывается на бешеный темп. Самое странное – он сам не понимает причины. Неужели испугался того, что его усилий оказалось недостаточно? Или удивился доверию, с которым Клейн в открытую пользуется перед ним своими силами, явно превышающими девятую последовательность? Ровно пять быстрых ударов леонардового сердца спустя, Клейн открывает глаза.               – Этого оказалось достаточно. Я знаю местоположение ребёнка, – провидец ободряюще улыбается, избавляя поэта от всех тревог. Так вот для чего это было нужно! Чтобы гадание прошло успешно, нужно знать достаточное количество информации. Всё-таки Леонард не зря в течение этих двух дней голову ломал и бегал туда-сюда в поисках зацепок! – Счёт, пожалуйста, – Клейн сразу поднимает руку, чтобы позвать официанта.               Пока же тот быстренько перебирает блокнот с заказами обоих посетителей, чтобы посчитать цены, провидец уже достаёт нужную сумму, оставляет деньги на столе и молча выходит. Леонард торопливо мотает головой то на него, то на подбегающего официанта, узнаёт счёт за свою часть обеда и расплачивается. Перед тем, как сорваться следом за коллегой, случайно видит свою записную книжку, оставленную на столе, и хватает её, совсем не обидевшись за это на Клейна. Но замечает что-то неладное.               Он явно помнил, что провидец отлистал три чистые страницы перед тем, как написать что-то. Но сейчас разворот с вопросом гадания находится на следующей же странице после исписанных Леонардом. Как странно. Ему показалось?               Чтобы удостовериться, он просматривает ещё раз и разворот Клейна с чёткими, почти печатными буквами, и предыдущие страницы, исписанные собственным витиеватым почерком. Но что-то всё-таки не так. Леонард не помнит, как писал то, что написано на трёх последних страницах. Более того, он вовсе не знал информации, на них написанной. Откуда это взялось?..               Едва успокоившееся после прошлого испуга сердце теперь и вовсе падает в пятки. Резко становится как-то холодно несмотря на жару, свойственную концу июля. Пальцы рук и ног коченеют, не желая гнуться. Леонард абсолютно точно понимает, кто оставил эти записи. Но не понимает, как. Леонард же… постоянно смотрел на Клейна. К тому же почерк… совершенно неотличим. Как это возможно?               А точно ли шестая у его коллеги последовательность? По словам старика, потусторонние с пути провидца на этом этапе получают только способность менять внешность. Тогда пятая? Тоже не похоже… Если задуматься, многое из того, что делал раньше Клейн, сильно превышает то, на что вообще способны люди на низких и средних последовательностях. Неужели… выше пятой? Или скорее – насколько выше?               Сопротивляясь самому себе, Леонард поднимает взгляд от своей записной книжки. Видит остановившегося снаружи ресторана Клейна, вероятно, ожидающего его. Полуденное солнце слепит, из-за чего изнутри помещения кажется, что на улице даже чересчур ярко. Почти ничего нельзя разглядеть достаточно чётко. Ничего, кроме одинокого чёрного силуэта, смотрящего через дверное стекло прямо на Леонарда.              Смотрящего настолько яркими янтарными глазами из-под тени полуцилиндра, что становится очевидно – они не отражают свет. Они излучают.