Петля затягивается

Коридор лазарета тонул в специфическом, удушливом запахе: смеси резкого спирта, йода и того особого, сладковато-металлического аромата, который всегда сопровождает тяжелораненых. Это был запах смерти, которая прошла совсем рядом, задев крылом, но пока не решилась забрать добычу. Тусклые масляные лампы на стенах едва разгоняли мрак, отбрасывая на облупленную, желтоватую штукатурку длинные, изломанные тени, похожие на лапы чудовищ. Прошли ровно сутки с момента их возвращения из ада. Жан Кирштайн сидел прямо на холодном, голом кафельном полу возле закрытой двери в палату Адель. Деревянная скамья напротив была свободна, но он не мог заставить себя подняться. Твердость и холод пола помогали ему не провалиться в липкое беспамятство. Он сидел, подтянув колени к подбородку и уперевшись затылком в стену. Его когда-то аккуратная форма превратилась в лохмотья: дорожная пыль, бурые, уже засохшие пятна крови и черная копоть въелись в ткань намертво. Он наотрез, с пугающим упрямством отказался уходить в душ, есть или переодеваться, пока врач не выйдет и не скажет ему в лицо, что угроза миновала. В голове, словно заезженная, царапающая пластинка, раз за разом прокручивался один и тот же момент: как тело Адель становится тяжелым в его руках, как её пальцы, только что судорожно сжимавшие его куртку, бессильно соскальзывают вниз. Он всё еще чувствовал фантомную, пугающую теплоту её крови на своих ладонях, хотя давно вытер руки. Она потеряла слишком много по дороге назад. Рваная рана на боку, скрытая под жесткими ремнями УПМ, которые работали как плохой жгут, едва не стала её погребальным саваном. Чуть дальше по коридору, на узкой скамье, застыла крошечная фигурка Хистории. Она не плакала — слезы, казалось, выгорели изнутри. Её взгляд, пустой, остекленевший и направленный в никуда, пугал больше любых рыданий. Имир ушла. Жертва Имир ради тех, кого все считали предателями, раздавила маленькую блондинку, превратив её в безмолвную фарфоровую куклу с трещиной в сердце. Саша и Конни сидели по бокам от неё, не решаясь даже коснуться её руки или сказать слова утешения. Они просто создавали вокруг неё живой щит из своих тел, охраняя её горе. В дальнем конце коридора, у темного окна, замерли Эрен, Армин и Микаса. Йегер кусал губы до крови, его лицо сводило судорогой от невыносимой, разъедающей вины — за смерть Ханнеса, за десятки раненых, за Эрвина, который лежал в глубокой коме всего двумя дверями дальше, лишившись руки ради его спасения. Эту гнетущую, ватную тишину разорвал оглушительный грохот входной двери. В стерильный, скорбный покой больничного крыла ворвался вихрь из дорогого бархата, запаха элитных духов и необузданной, высокомерной ярости. Эммерих Линдхоф выглядел безупречно, несмотря на поздний час: его темно-синий сюртук был идеально выглажен, белоснежные манжеты сияли, а волосы были уложены волосок к волоску. Но его лицо... оно было искажено гримасой, бесконечно далекой от аристократической сдержанности. За ним, спотыкаясь и извиняясь, семенили два перепуганных санитара, пытаясь остановить гостя. — Где она?! — рявкнул Эммерих, и его голос, обычно бархатный, сейчас сорвался на визгливый фальцет, хлестнув эхом по голым стенам. — Где моя невеста?! В какой из этих грязных крысиных нор вы прячете её тело?! Его взгляд, полный брезгливости и паники, безумно заметался по коридору, скользя по лицам солдат, пока не остановился на Жане, сидящем на полу. Секунда — и Эммерих преодолел расстояние между ними широкими шагами. Жан только начал медленно подниматься, опираясь о стену — его затекшие, избитые мышцы плохо слушались, — когда сильные, ухоженные руки Линдхофа мертвой хваткой вцепились в воротник его куртки. Рывок — и парня впечатали спиной в стену с такой силой, что из легких выбило остатки воздуха, а затылок глухо стукнулся о камень. — Ты… — прошипел Линдхоф прямо ему в лицо. Его зрачки сузились до точек, на лбу вздулась вена, а изо рта летели брызги слюны. — Ты доволен, Кирштайн?! Ты счастлив теперь?! — Отпусти… — хрипло, спокойно выдохнул Жан, перехватывая запястья аристократа своими огрубевшими пальцами. В его глазах не было ни капли страха перед этим человеком, только бесконечная, выжигающая душу усталость. — Это лазарет. Здесь люди умирают. Заткнись. — Плевать я хотел! — Эммерих тряхнул его снова, словно куклу. — Это твоя вина! Это всё ты! Она была в безопасности! Она была под моей защитой, она должна была стать Линдхоф, носить шелка, а не бинты! А ты… ты затащил её в эту грязь! Ты накачал её своими идиотскими бреднями о «свободе», о долге, и потащил на убой, как скотину! Саша и Конни мгновенно вскочили с мест. Эрен дернулся вперед, его кулаки сжались до белизны, но Микаса стальной хваткой удержала его за плечо, едва заметно качнув головой. Не сейчас. Это был их личный бой. — Она сама выбрала этот путь, — процедил Жан сквозь зубы, чувствуя, как внутри, под слоем усталости, закипает холодная, темная ярость. — Адель — не вещь. Она солдат Разведкорпуса. Она сражалась за человечество и за тебя, подонка, пока ты протирал штаны на банкетах и жрал изысканное дерьмо в Сине! — Солдат?! — взвизгнул Эммерих, и его лицо пошло красными пятнами гнева. — Она лежит там с дырой в боку! Врач сказал мне внизу, что она может не проснуться! И всё это ради чего? Ради горстки оборванцев, которые не могут защитить даже собственные Стены?! Он приблизил свое лицо так близко, что Жан почувствовал приторный запах вина в его дыхании. — Слушай меня внимательно, Кирштайн. Если она умрет… я уничтожу тебя. Я использую все свои связи. Я сотру твое имя из всех списков, ты сгниешь в тюрьме. Но даже если она выживет — ты к ней больше не подойдешь. Я заберу её сегодня же. Я посажу её под замок, прикую цепями к кровати в своем поместье, если понадобится, но она больше ни шагу не сделает с вашим проклятым сбродом! Жан почувствовал, как ярость стала ледяной и расчетливой. Он перестал пытаться освободиться и просто посмотрел Линдхофу в глаза — тяжелым, немигающим взглядом человека, который видел, как титаны рвут людей на части, и который сам убивал, чтобы выжить. — Она тебе не принадлежит, Линдхоф. Ты не можешь её «забрать», как забытый зонтик. — Могу! — заорал Эммерих, окончательно теряя контроль и аристократическую маску. — У меня есть власть! У меня есть золото! А у вас что? Командор-калека и кучка детей-смертников? Вашему жалкому Разведкорпусу конец! Мэр и Совет уже подписывают бумаги. Мы расформируем вас за бойню в Стохессе и за этот провал за Стеной! Я лично прослежу, чтобы вы все сгнили в подвалах военной полиции! Он замахнулся свободной рукой, намереваясь ударить Жана в лицо. Тот лишь крепче сжал зубы, напряг шею, приготовившись принять удар, но не желая устраивать драку в метре от палаты, где боролась за жизнь Адель. Удара не последовало. Чья-то рука, небольшая, но жесткая, как стальные тиски, перехватила запястье Эммериха в паре сантиметров от носа Жана. — Слишком много шума, — произнес тихий, ледяной и смертельно скучающий голос. Леви стоял рядом, возникнув из густых теней коридора совершенно бесшумно. Он был в своей обычной гражданской одежде, ниже Линдхофа на голову, но в этот момент он казался выше самой Стены Мария. Капитан сжимал холеное запястье аристократа с такой чудовищной силой, что костяшки Эммериха мгновенно побелели, а кольца впились в кожу. Раздался сдавленный вскрик боли — и Линдхоф рефлекторно разжал пальцы, выпуская воротник Жана. — Капитан Леви… — с благоговением и страхом выдохнул Армин в конце коридора. — Это лазарет, а не дешевый портовый кабак, — спокойно продолжил мужчина, не разжимая хватки. Он медленно, с садистской точностью начал выворачивать запястье Эммериха, заставляя того согнуться в три погибели. — И ты только что тронул моего подчиненного своими грязными, наманикюренными пальцами. Это была ошибка. Леви резко, с пренебрежением отбросил руку аристократа в сторону, словно это была грязная тряпка. Тот отшатнулся, едва удержав равновесие. Он судорожно начал растирать кисть, на которой уже проступали уродливые сине-фиолетовые пятна от пальцев капитана. Он попытался вернуть себе величие, нервно поправляя смятый пиджак, но его руки заметно, мелко дрожали. — Капитан Леви, — процедил он, брызгая ядом, хотя в его глазах плескался животный ужас. — Герой человечества. Вы плохо дрессируете своих псов. Моя невеста умирает из-за вашей вопиющей некомпетентности. — Твоя невеста — солдат моего отряда, — отрезал Леви, делая один короткий шаг вперед. От его «мертвого», тяжелого взгляда Эммерих инстинктивно попятился назад, едва не споткнувшись о собственные ноги. — Она получила ранение, защищая таких паразитов, как ты, которые умеют только визжать о своих правах и прятаться за стенами. И если она выживет — а она выживет, потому что она упрямее сотни таких, как ты, — она сама решит, куда ей идти и с кем быть. — Вы не понимаете, с кем говорите! — прошипел Линдхоф, но его голос дал петуха. Страх перед «сильнейшим воином человечества» был физическим, парализующим. — Скоро ваша защита не будет стоить и ломаного гроша. Я заберу Адель. И вы не сможете мне помешать. Юридически она всё еще под опекой семьи до свадьбы. Закон на моей стороне! — Попробуй, — Леви смотрел на него так, словно выбирал точку, куда нанести смертельный удар. — А теперь проваливай отсюда. Пока я не решил, что ты представляешь угрозу безопасности военного объекта, и не вышвырнул тебя через закрытое окно со второго этажа. Считаю до трех. Один. Эммерих бросил последний взгляд на Жана — взгляд, полный ненависти и обещания скорой, жестокой расправы. Затем он поправил манжеты и резко развернулся на каблуках. — Это еще не конец, — бросил он через плечо, быстро уходя по коридору прочь от маленького, но пугающего Капитана. — Готовьтесь к трибуналу. Все вы. Когда тяжелая дверь за ним захлопнулась, напряжение в коридоре спало, оставив после себя лишь горький, пепельный привкус бессилия перед будущим. Жан медленно сполз спиной по стене обратно на пол. Его руки дрожали — не от угроз Линдхофа, а от осознания того, как близко они были к потере всего, за что сражались. Леви посмотрел на парня сверху вниз. На его лице не было ни капли сочувствия, только суровая, солдатская прямота. — Ты как, Кирштайн? Цел? — В норме, сэр, — пробормотал Жан, тыльной стороной ладони вытирая с губы капельку крови. — Спасибо. — Этот напомаженный павлин прав насчет одного, — мрачно произнес Леви, глядя на закрытую дверь палаты Адель. — Нам скоро перекроют кислород. Политическое дерьмо польется рекой. Но насчет Адель… Он сделал паузу. Жан перестал дышать. Леви перевел взгляд на него, и его голос стал чуть тише, лишившись металла: — Врач выходил минуту назад, пока ты был занят этим идиотом. Кризис миновал. Рана глубокая, зашивали долго, но жизненно важные органы чудом не задеты. Она потеряла много крови, но она крепкая девка. Жить будет. Жан резко вскинул голову. В его потухших, воспаленных глазах впервые за эти бесконечные часы вспыхнула искра жизни, смешанная с невероятным облегчением. — Она… она правда будет жить? — Будет, — коротко кивнул Леви. — Но если ты сейчас же не перестанешь изображать половую тряпку у её двери, не пойдешь в душ и не поешь по-человечески, я сам тебя пристрелю из жалости. Ты воняешь титаньим дерьмом, потом и отчаянием. Ты позоришь форму. Адель очнется и, зная её скверный характер, первым делом даст тебе по морде за такой жалкий вид. А у неё сейчас сил маловато, так что пожалей её. Парень издал короткий, хриплый, лающий смешок, закрывая лицо грязными ладонями. Его плечи затряслись. Это был смех облегчения, граничащий с рыданиями, которые он сдерживал сутки. — Спасибо, Капитан. Огромное спасибо. Из конца коридора донеслось громкое, неэстетичное шмыганье носом — Саша ревела в голос, от радости утыкаясь лицом в плечо Конни. Леви хмыкнул, развернулся и пошел прочь, его сапоги мерно стучали по плитке. Он заметно прихрамывал на левую ногу — его старая травма давала о себе знать после безумной скачки, но спину он держал прямо. — У вас десять минут на сопли и радость, — бросил он, не оборачиваясь, поднимая руку в ленивом жесте. — Потом — все в столовую и на брифинг. У нас война на два фронта, салаги. И политический фронт будет похлеще Бронированного. Не расслабляться. В коридоре снова воцарилась тишина. Но теперь она была другой. Плотной, но светлой. В ней больше не было дыхания смерти. Жан откинул голову назад, упираясь затылком в стену, закрыл глаза и впервые за сутки позволил себе сделать глубокий, спокойный вдох. За этой тонкой деревянной дверью сердце Адель продолжало свой мерный, упрямый бег. И пока оно билось, у него были силы сражаться хоть со всем миром, хоть с чертовым Линдхофом.

***

Спустя шестеро суток. Эрвин Смит лежал на высоких, взбитых подушках в отдельной палате. Он был бледен, словно мел, а его щеки глубоко ввалились, резко очерчивая скулы и придавая лицу вид черепа, обтянутого кожей. Одеяло плоско лежало там, где должна была быть его правая рука. Аккуратно перевязанная культя покоилась на груди, но сам командор, казалось, полностью игнорировал это увечье. Его голубые глаза, обычно холодные и рассудительные, сейчас горели лихорадочным, пугающим блеском, который казался неуместным в палате умирающего. Рядом с кроватью, прислонившись спиной к стене и скрестив руки на груди, стоял Леви. Его лицо было непроницаемым, но в позе читалось напряжение — как у цепного пса, охраняющего хозяина. Ханджи Зое нервно меряла шагами комнату, ходя из угла в угол. Она сжимала в руках папку с отчетом так сильно, что её пальцы побелели. — Значит, — голос Эрвина был слабым, сиплым, словно шелест сухих листьев, но в нем звучала пугающая, несокрушимая твердость, — стены не были пробиты? Ханджи резко остановилась посреди комнаты. Она нервным движением поправила очки, сползшие на нос, но её лицо оставалось предельно серьезным, лишенным привычного безумного энтузиазма исследователя. Сейчас она была просто уставшим солдатом, несущим страшную ношу. — Нет, — выдохнула она, глядя в пол. — Ни единой трещины, Эрвин. Ни подкопа, ни дыры. Мы проверили всю стену Роза, метр за метром, дважды. Но титаны появились внутри. И все они… все они появились в районе деревни Рагако. Она сделала тяжелую, вязкую паузу, словно слова физически застревали у неё в горле, боясь быть озвученными. — Конни подтвердил… Титан, лежавший на руинах его дома, был обездвижен из-за недоразвитых конечностей. Он… он поприветствовал Конни. «С возвращением», — так он сказал. И внешне… черты лица этого монстра пугающе напоминали мать Конни. Мы сверили с портретом, который он носил с собой. Ошибки быть не может. Леви нахмурился, глядя на носки своих сапог. Тень на его лице стала гуще. — Ты хочешь сказать, Ханджи… что все титаны, которых мы убивали эти годы… это люди? — Скорее всего, — кивнула она, и её плечи опустились под тяжестью этой догадки. — Мы думаем, что жителей Рагако как-то превратили в титанов. Газ, инъекция — мы не знаем. Но это объясняет, почему мы не нашли человеческих тел в деревне, только разорванную изнутри одежду — следы мгновенной трансформации. Ахиллесова пята титана — это загривок. Размер куска мяса, который мы вырезаем, чтобы убить их… идеально совпадает с размером взрослого человека. В палате повисла гробовая, липкая тишина. Казалось, воздух стал гуще. Осознание того, что они годами рубили клинками своих же сограждан, людей, у которых были семьи и мечты, давило бетонной плитой. Леви сжал челюсти так, что на скулах заходили желваки. — Значит, я всё это время летал и нарезал людей на куски… — процедил он с отвращением, глядя на свои чистые руки, которые вдруг показались ему по локоть в крови. — Просто блеск. И тут Эрвин улыбнулся. Это была не добрая улыбка. И не улыбка облегчения выжившего. Уголки его губ медленно поползли вверх, складываясь в жуткую, почти маниакальную гримасу человека, который заглянул за край бездны и нашел там то, что искал всю жизнь. В этом выражении лица было что-то демоническое, что-то, что выходило за рамки человеческой морали. Леви заметил это первым. Его глаза сузились, сканируя лицо друга. — Эй… Эрвин. Ты чего лыбишься? Блондин даже не посмотрел на него. Он смотрел сквозь белый потолок, сквозь крышу, прямо в то самое небо, где скрывалась жестокая истина этого мира. — Просто… — прошептал он с благоговением, и его голос дрогнул от возбуждения. — Мы стали еще на один шаг ближе к правде. — К правде? — Леви резко оттолкнулся от стены, подходя к койке вплотную. Его тон стал угрожающим, почти рычащим. — Мы только узнали, что убиваем людей, превращенных в монстров, у нас пол-отряда мертвы, ты без руки, а ты радуешься? Ты совсем рехнулся, пока валялся в отключке? — В детстве… — начал было Эрвин, всё еще находясь в каком-то странном трансе, но его прервал осторожный, робкий стук. Дверь приоткрылась, и в палату заглянул молодой врач, выглядящий немного взволнованным и запыхавшимся. Он явно чувствовал себя неуютно в обществе верхушки Разведкорпуса. — Прошу прощения, Командор, Капитан… Но у меня срочные новости из соседней палаты. Лейтенант Адель Фогель пришла в себя. Адель открыла глаза, и первым ощущением была не боль, а абсолютная, иссушающая засуха. Язык казался куском наждачной бумаги, прилипшим к небу, а горло саднило, словно она наглоталась песка. Она моргнула раз, другой, пытаясь сфокусировать мутный взгляд на белом, потрескавшемся потолке, по которому лениво ползала одинокая муха. Память вернулась болезненным, резким рывком, заставив сердце подпрыгнуть. Алые брызги крови Эрвина, летящие в замедленной съемке. Искаженное криком лицо Эрена. Титаны, с чавканьем разрывающие друг друга. И голос Жана, срывающийся на крик ей в самое ухо, умоляющий не закрывать глаза, пока они стояли в тени ворот Троста. А потом — темнота. И холод. — Воды… — прохрипела она. Голос был чужим, слабым и скрипучим. Стул рядом с кроватью скрипнул. — Адель! Жан. Он оказался рядом мгновенно, словно сидел на пружинах, готовый сорваться в любую секунду. Он подхватил стеклянный графин, наливая воду дрожащими руками, расплескав пару капель на тумбочку. Осторожно, почти нежно он приподнял её голову, придерживая за затылок своей широкой ладонью, и поднес стакан к губам. — Пей. Медленно, не спеши, — шептал он. Адель жадно пила, чувствуя, как прохладная влага течет по горлу, возвращая её к жизни, смывая металлический привкус смерти. Когда стакан опустел, она обессиленно откинулась на подушку и наконец посмотрела на него. Жан выглядел ужасно. Под глазами залегли глубокие, фиолетово-черные круги, щеки покрыла густая трехдневная щетина, форма была помята, расстегнута и запылена. Казалось, он постарел на десять лет за эти дни. Но в его карих глазах, устремленных на неё, светилось такое чистое, ничем не прикрытое облегчение, смешанное с обожанием, что у Адель болезненно, сладко защемило сердце. — Я думал, ты не очнешься, — тихо сказал он, ставя стакан на тумбочку. Его рука всё еще мелко подрагивала. — Ты потеряла слишком много крови. Врач сказал, еще бы десять минут без помощи, и… Он не договорил, судорожно сглотнув ком в горле, не в силах произнести это слово. — Я же обещала, — она попыталась улыбнуться, но вышла кривая, вымученная ухмылка из-за резкой, пульсирующей боли в левом боку, которая тут же напомнила о себе. — Я живучая, Кирштайн. Меня так просто не списать со счетов. Она сделала глубокий вдох, собирая разбегающиеся мысли в кучу. — Эрен? — коротко спросила она, вглядываясь в лицо Жана. — Я помню, как мы въехали… Он цел? Координата… она всё еще у нас? — Цел, — кивнул Жан, тяжело садясь обратно на стул. Он накрыл её бледную ладонь своей, сжимая пальцы. Его рука была теплой и шершавой, якорем, удерживающим её в реальности. — Подавлен из-за Ханнеса, конечно, но физически здоров. Армин и Микаса с ним, не отходят ни на шаг. Эрвин… он только что пришел в себя в соседней палате. — Без руки, — мрачно констатировала Адель, глядя в потолок. Перед глазами снова встала та кошмарная сцена. — Я видела, как её откусили. Черт, Жан… этот сумасшедший продолжал командовать атакой, вися в пасти титана. Кто он вообще такой? — Он и сейчас командует, — усмехнулся Жан, но смешок вышел нервным, коротким. — Леви и Ханджи сейчас у него. Строят планы по захвату мира, наверное. В этот момент дверь в палату, которую Жан в спешке забыл запереть на щеколду, распахнулась с таким грохотом, будто её выбили ногой при штурме. — АДЕЛЬ!!! Саша и Конни буквально влетели внутрь, создавая столько шума, сколько не производит стадо перепуганных бизонов. За ними тихо, словно маленькая золотая тень, скользнула Хистория. — Тише вы! — яростно шикнул на них Жан, вскакивая и закрывая Адель собой. — У неё дырка в боку, идиоты! Не орите, вы в лазарете! — Мы тихо! — Саша подбежала к кровати, игнорируя парня. Глаза у неё были красными и на мокром месте, но она сияла. — Адель, ты такая бледная! Тебе нужно мясо! Много мяса для восстановления крови! Я уже договорилась на кухне, я всё украду… то есть устрою! — Привет, ребята, — Адель слабо махнула рукой, чувствуя, как от их шумного, бестолкового присутствия становится теплее на душе. — Я тоже рада вас видеть. Что я пропустила? Пока меня латали, мир успел перевернуться еще раз? Ребята переглянулись. Повисла странная, многозначительная пауза. Саша перестала улыбаться, Конни отвел взгляд. — Ну… — начал Спрингер, неловко почесывая свой бритый затылок. — Во-первых, твой женишок тут устроил целое цирковое шоу. Адель нахмурилась, меж бровей легла глубокая складка. — Эммерих? Он был здесь? — О, еще как был! — оживился Конни, начиная активно жестикулировать, изображая карикатурно напыщенную позу аристократа. — Влетел сюда, орал на весь коридор, что это Жан во всем виноват, чуть ли не за грудки его хватал! Кричал, брызгал слюной, что заберет тебя, посадит под замок, а Разведкорпус распустит к чертям собачьим. Угрожал всех нас под трибунал отдать. Адель медленно перевела тяжелый взгляд на Жана. Тот лишь пожал плечами, делая вид, что это пустяк, хотя его челюсти заметно сжались. — Он был на эмоциях. Идиот. Не бери в голову. — А потом пришел капитан Леви! — перебила Саша с горящими от восторга глазами. — И просто вышвырнул его! Он был такой спокойный, холодный, знаешь, как он умеет: «Это лазарет, а не балаган». И чуть не сломал ему руку одним пальцем! Эммерих ушел весь красный, как помидор, и сыпал угрозами. Адель откинула голову назад и тихо, хрипло рассмеялась. Боль в боку тут же пронзила тело острой иглой, но сдержать этот злой, удовлетворенный смех было невозможно. — Леви выставил Эммериха… — просипела она сквозь смех, морщась от боли. — Боги, я бы отдала месячное жалованье, чтобы на это посмотреть. Мой "герой". — Это еще не всё, Адель. Голос Хистории прозвучал тихо, но так серьезно и весомо, что смех в палате мгновенно умер. Маленькая блондинка подошла ближе к кровати. Её лицо изменилось — теперь это было лицо не милой, уступчивой Кристы Ленц, а человека, который заглянул в тьму и принял её. Она потеряла Имир, и это изменило её навсегда. — Ханджи только что подтвердила теорию, — произнесла она ровным, безжизненным тоном. — Титаны, которые появились в пределах Стены Роза… Это были жители деревни Рагако. Адель замерла. Слабая улыбка медленно сползла с её лица. Она перевела взгляд на Конни. Тот стоял, опустив голову и сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Тот титан на моем доме… — голос Конни дрогнул и сорвался на шепот. — Это была мама. Она… она узнала меня. Она сказала: «С возвращением». В палате стало холодно. Воздух стал тяжелым, как свинец. Адель вспомнила битву. Вспомнила горячий пар от разрезанной плоти, ощущение клинков, входящих в загривки. Вспомнила того титана, которого убила, спасая Жана. — Значит… — она сглотнула тяжелый, вязкий ком, чувствуя тошноту. — Всё это время… мы убивали людей? — Да, — жестко ответил Жан. Он снова сел на стул и сжал её ладонь так сильно, что стало почти больно. Ему нужно было держаться за что-то реальное в этом безумии. — Мы убивали людей, которых превратили в монстров. И Эрвин… когда ему доложили об этом минуту назад… он улыбнулся. — Улыбнулся? — переспросила Адель, чувствуя, как по спине пробежал ледяной холодок. — Чему там улыбаться? — Странно, да? — прошептала Саша, зябко обнимая себя за плечи. — Леви чуть не врезал ему за это. У него было лицо маньяка. Адель уставилась в одну точку на потолке. Картина складывалась жуткая. Враги снаружи — Райнер и Бертольд. Враги внутри стен — Военная полиция, знать, которая устраивает покушения. И теперь — правда о титанах, которую от них скрывали. — Какой же бардак… — выдохнула она, прикрывая глаза ладонью. — Эрен — Координата, титаны — это наши соседи, мой женишек хочет нас уничтожить юридически, а наш командор сходит с ума от радости открытий. Отличный расклад. Просто мечта. — Мы справимся, — твердо сказал Жан. Он наклонился к ней ниже, глядя прямо в глаза. В его взгляде читалась стальная решимость, закаленная в огне Троста и леса гигантских деревьев. — Главное, что мы знаем правду. И мы все живы. Эммерих может угрожать сколько угодно, но он не заберет тебя. Леви ясно дал понять: ты — солдат его отряда. И ты останешься с нами. Если… если ты сама этого хочешь, конечно. Адель посмотрела на своих друзей. На Конни, потерявшего семью, но стоящего здесь в форме. На Сашу, готовую рискнуть всем ради мяса для друга. На Хисторию, ставшую сильнее. На Жана, который не отходил от неё ни на шаг, охраняя её сон как верный страж. — Я хочу, — твердо ответила она, сжимая руку Жана в ответ. — Никаких замков и золотых клеток. Я остаюсь здесь, в этом кровавом дурдоме, с вами. До конца. В этот момент дверь снова открылась, и на пороге возник Леви. Вид у него был еще более мрачный и уставший, чем обычно, но форма была безупречна, а шейный платок — белоснежен. — Я слышу ваши голоса даже в коридоре, — ровно произнес он, оглядывая компанию своим фирменным ледяным взглядом. — Кирштайн, Спрингер, Блаус. Вы что, решили устроить тут светское чаепитие? У больной строгий постельный режим. — Мы уже уходим, Капитан! — тут же вытянулся в струнку Конни, отдавая честь. — Выздоравливай! Я принесу еды! — шепнула Саша и первой выскочила за дверь. Когда они вышли, Леви перевел тяжелый взгляд с Адель на Жана, задержался на секунду на их сцепленных руках. Парень не убрал руку. Леви едва заметно хмыкнул, но комментировать не стал. — Жан, останься, — вдруг сказала Адель, боясь, что Леви заберет и его. — У тебя пять минут, Кирштайн, — бросил Леви, уже разворачиваясь. — Потом — марш в душ и на брифинг. Пиксис и Эрвин затевают что-то крупное. И нам понадобятся все, кто способен держать ложку, не говоря уже о клинках. Он вышел, плотно закрыв дверь, оставив их в относительной тишине, нарушаемой лишь жужжанием мухи. — Что-то крупное? — переспросила Адель, глядя на закрытую дверь. — Похоже, мы больше не будем просто отбиваться от титанов за стенами, — мрачно предположил Жан. Его лицо стало жестким, взрослым. — Если правительство скрывало правду о людях-титанах и о том, из чего сделаны Стены… Эрвин этого так не оставит. Грядет буря, Адель. Внутри стен. Фогель сжала его руку, чувствуя, как, несмотря на слабость и боль в боку, внутри разгорается знакомый огонь ярости и решимости. — Тогда помоги мне встать на ноги быстрее, Жан. Я не хочу пропустить момент, когда мы наконец надерем задницу тем, кто всё это устроил. Настоящим виновникам. Жан улыбнулся — устало, одними уголками губ, но искренне и тепло. Он поднес её ладонь к своим губам и легко коснулся костяшек, заросших мелкими царапинами. — Обязательно, Фогель. Обязательно. Я поставлю тебя на ноги.

***

В штабе Разведкорпуса стало тихо. Но это была не та сосредоточенная, звенящая, электрическая тишина перед вылазкой, когда каждый солдат проверяет баллоны с газом и точит сменные лезвия, предвкушая схватку. Это была совсем другая тишина. Мертвая. Липкая. Тяжелая, как могильная плита. Она была пропитана кислым, застоявшимся запахом дешевого табака, немытых тел, сырости и безнадежности. Эта тишина давила на уши сильнее, чем грохот шагов титана, заползая под кожу вместе с могильным холодом каменных стен старого замка. Первый удар новой войны пришел не с криками раненых и не с брызгами горячей крови на лицо. Он пришел с сухим, безжалостным канцелярским шелестом бумаги. Зое стояла посреди огромного, полупустого склада снабжения. Вокруг неё, в тусклом свете одинокой, мигающей масляной лампы, высились ряды пустых ящиков, похожих на гробы. Она держала в руках накладную, и её очки бликовали, скрывая выражение глаз, но её руки, обычно твердые и уверенные, мелко дрожали. Костяшки пальцев, сжимающих тонкий лист бумаги, побелели настолько, что казались лишенными крови, словно она пыталась задушить этот документ. — Сокращение пайков на сорок процентов? — переспросила она. Голос её был обманчиво спокойным, низким, но в нем явственно слышался опасный треск натянутой до предела струны. — И полный, абсолютный отказ в поставке газа до «особого распоряжения»? Вы понимаете, что это значит? Это значит, что мы прикованы к земле. Интендант, пожилой мужчина с серым, землистым от усталости лицом и глубокими мешками под глазами, лишь виновато развел руками, не смея поднять взгляд на майора. Он переминался с ноги на ногу, чувствуя себя палачом поневоле. — Приказ Комитета внутренних дел, майор Ханджи. Временная мера. В документе сказано: «В связи с чрезвычайными расходами на восстановление района Стохесс и возмещение колоссального ущерба от битвы с Женской особью». — «Временная», — фыркнула Ханджи, скомкав лист в тугой, плотный шар и с силой швырнув его на грязный пол. Звук падения бумаги прозвучал в пустом гулком ангаре как пистолетный выстрел. — Это «временно» продлится ровно до тех пор, пока мы все не передохнем здесь от голода или пока нас не разгонят палками, как стаю бродячих, бешеных собак, которые стали слишком опасны для хозяев? В тот же день столовая встретила солдат жидким, мутным супом, в котором одиноко, как айсберг в океане, плавала половина недоваренной картофелины. Запах еды вызывал не аппетит, а тоску. На следующий день закрыли ремонтную мастерскую — на тяжелых дубовых дверях появилась криво прибитая табличка «НЕТ ЗАПЧАСТЕЙ». А через два дня в коридорах штаба начали мелькать чужаки. Люди в чистой, идеально выглаженной форме Военной полиции с гербом Единорога. От них пахло дорогим мылом и сытостью. Они не отдавали приказов. Они просто стояли у стен, скрестив руки на груди, и наблюдали. Смотрели. Записывали что-то в маленькие кожаные блокноты. И эти взгляды, полные холодного, брезгливого превосходства, жгли спину разведчикам сильнее, чем голодный взгляд хищника в лесу гигантских деревьев. Все знали, откуда дует этот ледяной ветер.

***

Эммерих Линдхоф никогда не повышал голос. В этом не было никакой нужды. Истинная власть всегда говорит шепотом, и этот шепот слышат громче крика. Он сидел в своем роскошном кабинете в районе Митра, залитом мягким, золотистым предзакатным светом, льющимся из высоких стрельчатых окон. Здесь не пахло гнилью и потом — здесь пахло пчелиным воском, старой бумагой, кожей и едва уловимым ароматом дорогого парфюма. На полированном столе из красного дерева не было ни пылинки — идеальный, стерильный порядок, столь болезненно контрастирующий с грязью, кровью и хаосом казарм Разведкорпуса. Напротив него сидели трое: тучный представитель Гарнизона, нервно теребящий золотую пуговицу на мундире, лысеющий чиновник из Центрального Комитета с бегающими глазками и офицер Военной полиции высшего ранга с каменным, непроницаемым лицом. — Я не враг Разведкорпуса, господа, — произнес Эммерих мягко, почти вкрадчиво, словно заботливый врач, сообщающий диагноз. Он сделал маленький глоток чая из тончайшей фарфоровой чашки, изящно отставив мизинец. Фарфор едва слышно, мелодично звякнул о блюдце. — Я реалист. И, смею надеяться, патриот нашей погибающей нации. Он положил на стол пухлую папку с гербовой печатью. Аккуратно, без стука. Словно это было не дело о планомерном удушении целого рода войск, а хрупкая хрустальная ваза династии Рейсс. — Моя невеста, лейтенант Адель Фогель, — продолжил он, глядя не на собеседников, а в окно, где в ухоженном саду мирно щебетали птицы, не знающие о существовании титанов и смерти. — Была тяжело, почти смертельно ранена в ходе последней операции. Операции, которую командование Разведкорпуса провело с преступной, граничащей с безумием халатностью. Она потеряла почти всю кровь. Врачи говорят, это чудо, что она вообще дышит. Пауза была выдержана идеально, как в театре. Он позволил им представить эту душераздирающую картину: молодая, красивая аристократка, его невеста, истекающая кровью в грязи по вине фанатиков. — Я не обвиняю конкретных лиц. Пока, — добавил он, чуть повернув голову. В этом коротком «пока» было больше скрытой, давящей угрозы, чем в заряженной пушке, приставленной к виску. Чиновник из Комитета нервно прочистил горло, избегая встречаться с пронзительным взглядом Эммериха. — Мы понимаем ваши чувства и вашу боль, господин Линдхоф. Но война требует жертв, это неизбежно... — Нет, — мягко, но властно перебил Эммерих. Его голос остался тихим, но температура в комнате словно мгновенно упала на десять градусов. — Вы не понимаете. Война — это когда есть фронт, стратегия и ясная цель. А когда решения принимают безумцы — это не война. Это бойня. Это жертвоприношение. Он наконец повернулся к ним всем корпусом. Его глаза, обычно холодные и расчетливые, сейчас горели фанатичной решимостью человека, который абсолютно верит в свою правоту. — Разведкорпус тратит ресурсы, которых у нас нет. Они провоцируют титанов, они скрывают информацию о том, что враг может быть среди нас. И они ставят под удар людей... — он на секунду прикрыл глаза, и маска ледяного спокойствия дала трещину, обнажив искреннюю, болезненную одержимость, — ...которых я считаю своей личной ответственностью. — Вы предлагаете полное расформирование? — уточнил офицер Полиции, подавшись вперед с хищным интересом. Ему давно хотелось прибрать к рукам бюджет разведчиков. — Я предлагаю навести порядок, — Эммерих медленно сцепил пальцы в замок, его массивный фамильный перстень хищно блеснул на солнце. — Тотальное расследование каждого шага Эрвина Смита. Жесткое ограничение полномочий. Передача командования и ресурсов под прямой надзор Военной полиции. Он навис над столом, и его тень накрыла папку, словно черное крыло. — И, разумеется, сокращение финансирования до физического минимума. Если у Разведки не будет денег на новые самоубийственные миссии — они не смогут устраивать новые трагедии. Адель вернется домой не в деревянном гробу, а живой. И тысячи других солдат — тоже. Я спасаю их от самих себя. — Эрвин Смит — герой для простого народа, — слабо, без уверенности возразил представитель Гарнизона, вытирая потный лоб платком. — Народ любит героев ровно до тех пор, пока их дома не начинают рушиться им на головы из-за битв этих героев, — жестко, как скальпелем, отрезал Эммерих, вставая с кресла. Разговор был окончен. — А Смит задает слишком много вопросов и слишком часто рискует чужими жизнями. Если мы не наденем на него строгий поводок сейчас... потом этот поводок понадобится нам всем. В кабинете повисла тяжелая, многозначительная тишина. Подписи еще не были поставлены, но приговор уже был вынесен, заверенный звоном фарфора и шелестом крупных купюр.

***

Адель шла по длинному, темному каменному коридору временного штаба по направлению к столовой. Точнее, она пыталась идти. Каждый шаг отдавался глухой, тягучей пульсацией в левом боку, где под слоями тугих бинтов заживала глубокая рваная рана. Мир периодически опасно кренился влево, словно палуба корабля в сильный шторм, а перед глазами плыли черные круги, но она упрямо сжимала зубы, отгоняя подступающую дурноту. Рядом, словно приклеенный, шел Жан. Он не поддерживал её под локоть — знал, что она тут же огрызнется, вспыхнет и оттолкнет его из глупой гордости, — но держал руки наготове, в паре сантиметров от её спины и талии, готовый поймать в любую секунду. Его взгляд был прикован к её ногам, словно он лично контролировал каждый её неуверенный шаг. — Ты идешь со скоростью беременной улитки, Фогель, — проворчал он, но в его грубом, нарочито недовольном голосе было столько скрытой, болезненной тревоги, что это звучало почти как признание в любви. — Может, я всё-таки принесу тебе еду в палату? Леви разрешил. Тебе не обязательно тащиться сюда. — Если я проведу в этой палате с белыми стенами еще хоть час, я начну разговаривать с мухами и давать им имена, — огрызнулась Адель, останавливаясь у шершавой стены, чтобы перевести дух. Лицо у неё было бледным, как полотно, на лбу выступила легкая испарина от усилия, но глаза горели привычным злым, живым огоньком. — И вообще, Кирштайн, ты слишком громко дышишь мне в затылок. Мешаешь концентрироваться на том, чтобы не упасть носом в пол. — Я дышу, чтобы не умереть от страха, глядя, как тебя шатает от каждого сквозняка, — парировал парень, всё-таки придерживая тяжелую дубовую дверь столовой перед ней. — Давай, заходи, пока не передумала и не рухнула прямо здесь, на пороге. Они вошли в зал. Гул разговоров и звон ложек не стих мгновенно, но заметно поубавился, перейдя в настороженный, шелестящий шепот. Десятки глаз уставились на худую, перебинтованную фигуру Адель, которая казалась еще меньше в своей великоватой рубашке. Кто-то из старых разведчиков смотрел с сочувствием и уважением, новички — с неприкрытым страхом, видя в ней цену войны. А группа людей за дальним столом — новенькие из Военной полиции, прикомандированные к штабу для "аудита", — смотрела с откровенным, наглым презрением. Они сидели развязно, громко смеялись и ели свои пайки, которые выглядели куда лучше, чем у остальных. — О, смотрите, — громко, так, чтобы слышал весь зал, произнес один из полицейских, вальяжно откинувшись на стуле и ковыряя в зубах. — "Герои" выползли. Интересно, сколько еще людей должно погибнуть, чтобы вы, идиоты, наигрались в свою войнушку за наш счет? Адель замерла. Её рука, сжимавшая край ближайшего стола для опоры, побелела до синевы. Жан рядом с ней резко напрягся. Его спина мгновенно окаменела, плечи поднялись, а челюсти сжались с такой силой, что хрустнули зубы. Он уже сделал шаг в сторону наглеца, сжимая кулаки, готовый выбить тому зубы, но Адель остановила его. Она слабо, но настойчиво дернула его за рукав куртки. — Не надо, — тихо, почти шепотом сказала она, не глядя на обидчика. — Он того не стоит, Жан. Не сейчас. — Он открывает свой грязный рот на тебя, — прошипел Жан, и его ноздри раздувались от едва сдерживаемой ярости. Он был похож на взведенный курок. — Он открывает рот, потому что ему страшно, — Адель медленно, превозмогая головокружение и тошноту, повернула голову к полицейскому. Её взгляд был мутным от слабости, но тяжелым и холодным, как могильная плита. — Эй, ты. Да, ты, в чистенькой, накрахмаленной куртке, — её голос был тихим, сиплым, но в наступившей мертвой тишине его услышал каждый уголок зала. — Когда в следующий раз увидишь титана... постарайся не обмочить свои казенные штаны от ужаса. Отстирывать их теперь не на что — мыло тоже сократили благодаря вашим блестящим отчетам. По залу пробежал смешок, который быстро перерос в откровенный, злой хохот разведчиков. Полицейский покраснел до корней волос, открыл рот, чтобы ответить грубостью, но встретился взглядом с ледяными, полными обещания насилия глазами Жана и поспешно уткнулся в свою тарелку. Адель победоносно, криво ухмыльнулась, но эта маленькая словесная победа стоила ей последних сил. Она пошатнулась — резкое движение головой вызвало новый приступ дурноты, и щербатый пол ушел из-под ног. Жан подхватил её мгновенно, рефлекторно, привычным движением прижимая к своему боку, не давая упасть. — Всё, героиня, навоевалась, — буркнул он ей в ухо, практически волоком дотаскивая до их стола и усаживая на скамью рядом с притихшими Сашей и Конни. — Сиди и не дергайся. — Я не голодна, — соврала Адель, с тоской глядя на мутную серую баланду в помятой металлической миске. От еды пахло только вареной водой и безысходностью. Желудок скрутило болезненным спазмом от одного вида. — Ешь, — Жан решительно пододвинул к ней тарелку и, к искреннему ужасу Адель, взял ложку. — Или я тебя накормлю с ложечки, как беспомощного младенца. И, клянусь священными Стенами, я сделаю это при всех. Прямо сейчас. Я не шучу, Адель. Блондинка посмотрела на него снизу вверх. На его упрямое, вытянутое лицо, на тревожную, глубокую складку между бровей, на то, как мелко дрожат его пальцы, сжимающие дешевую алюминиевую ложку. — Ты не посмеешь, — прошептала она, чувствуя, как горят щеки. — Это унизительно. — Испытай меня, — Жан поднял бровь, и в его глазах блеснул отчаянный, безумный вызов. — Я сейчас очень решительно настроен, Фогель. У меня стресс, и я на грани нервного срыва. Не зли меня. Они смотрели друг на друга несколько секунд — безмолвный поединок двух бараньих упрямств. Адель сдалась первой, выдохнув воздух. — Ладно, ладно! — она резко выхватила у него ложку, едва не расплескав суп на стол. — Псих. Тиран. Мамочка Кирштайн. — Язва, — с невероятным облегчением выдохнул Жан, и плечи его опустились. Он сел рядом, придвинувшись так близко, что их бедра и плечи плотно соприкоснулись. Это прикосновение было единственным источником тепла в этом холодном, продуваемом сквозняками зале. — Ешь давай. Тебе кровь восстанавливать надо. — Чтобы Эммериху было что пить? — мрачно, с горькой иронией пошутила она, отправляя в рот ложку безвкусного супа, который на вкус напоминал мокрый картон. Жан перестал жевать свой кусок черствого хлеба. Его лицо стало абсолютно серьезным, лишенным и тени улыбки. Он медленно, чтобы никто не заметил, опустил свою руку под стол и накрыл её свободную ладонь, лежащую на колене, своей. Его пальцы сжались крепко, до боли, словно он пытался передать ей свою жизненную силу прямо через кожу. — Он не доберется до тебя, — тихо, почти неслышно сказал он, глядя ей в профиль, игнорируя шум и звон посуды вокруг. — Пусть перекрывает кислород, пусть сокращает пайки, пусть хоть стены рушит до основания. Пока я здесь, пока я дышу — он к тебе не подойдет. Адель скосила на него глаза. В этом полумраке, среди запаха перепрелой капусты, пота и всеобщего страха, этот упрямый парень с «лошадиным» лицом казался ей самым надежным, самым нерушимым существом во всей вселенной. — Знаю, — ответила она, и впервые за день её голос прозвучал мягко, без привычных колючек. Она переплела свои пальцы с его. — Ты же слишком упрямый, чтобы отступить. Это меня и бесит в тебе больше всего. — И я тебя люблю, — усмехнулся Жан уголком рта, возвращаясь к своему супу, но не отпуская её руку под столом. Где-то наверху, в золоченых кабинетах, плелись интриги, решались судьбы корпуса и подписывались смертные приговоры. Но здесь, за щербатым деревянным столом, Адель чувствовала: пока они могут вот так переругиваться и держаться за руки, спрятав переплетенные пальцы от чужих завистливых глаз, — их не сломать. Ни титанам, ни людям в дорогих костюмах.