Иллюзия жизни

Лес вокруг был густым, древним и неестественно тихим. Слишком тихим для людей, чьи уши привыкли к грохоту пушек, свисту приводов и крикам умирающих. Солнечные лучи с трудом пробивались сквозь плотные, сплетенные кроны вековых сосен, падая редкими, дрожащими золотистыми пятнами на мох и хвою. В центре этой зеленой чащи, словно забытый призрак прошлого, стоял старый двухэтажный дом. Сложенный из потемневшего от времени камня и рассохшегося дерева, он стал их временным ковчегом посреди океана неопределенности. Они не выбирали это место для отдыха. Это было бегство. После громких заявлений Эммериха и странных движений Военной полиции в столице, находиться в открытую в казармах стало опасно. Ордер на арест или «принудительное лечение» мог прийти в любую секунду. Эрвин, играя в свои опасные шахматы, приказал элитному отряду Леви исчезнуть с радаров. Спрятать Эрена — главную надежду человечества — и Хисторию, которая внезапно стала ключевой фигурой в какой-то новой, еще не понятной им игре. И, разумеется, спрятать Адель, до которой тянулись длинные руки семьи Линдхоф. Теперь они были беглецами. Группой подростков с кровью на руках, запертых в лесной глуши, ожидающих бури. Но внутри дома царила не лесная идиллия и не военный совет, а жестокая диктатура чистоты. Воздух пах сырой штукатуркой, вековой пылью, плесенью и назревающим грандиозным скандалом. Леви стоял в центре просторного, но запущенного холла. Его фигура, обычно излучающая смертельную угрозу, сейчас выражала брезгливое, почти физическое страдание. Он медленно, с хирургической точностью и садистской неторопливостью провел указательным пальцем по обратной стороне резных перил деревянной лестницы. Тишина в комнате стала звенящей. Казалось, даже пылинки в воздухе замерли от страха. Леви поднес палец к глазам, изучая толстый слой серого налета так, словно это была не грязь, а образцы токсичной слизи. Затем он перевел тяжелый, уничтожающий взгляд на выстроившихся в шеренгу ребят. Его лицо выражало такую вселенскую скорбь и отвращение, будто он увидел не пыль, а лично Звероподобного титана, танцующего в розовой балетной пачке. — Это что? — тихо, почти шепотом спросил он. Но этот шепот прозвучал громче пушечного выстрела. — П-пыль, сэр? — заикнулся Конни, нервно сглотнув и вытянувшись в струнку. — Это не пыль, Спрингер. Это позор, — отрезал Капитан, и его голос эхом отразился от высоких потолков. — Это неуважение к самому существованию гигиены. Мы живем в дерьме, но это не значит, что мы должны стать его частью. У вас полчаса, чтобы этот свинарник заблестел так, чтобы я мог увидеть в полу свое отражение. Он начал раздавать приказы, рубя воздух ладонью: — Эрен, ты моешь окна на втором этаже. Чтобы ни одного развода. Армин, займись камином, там сажи больше, чем угля в шахте, и проверь дымоход. Микаса — кухня и посуда. Саша... — он прищурился, глядя на девушку, которая уже косилась в сторону кладовой. — Если ты сожрешь хоть крошку из припасов до ужина, я заставлю тебя мыть полы языком. И поверь, мне это не доставит удовольствия, но тебе запомнится надолго. — Есть, сэр! — хором, с обреченностью каторжников, ответили ребята, рассыпаясь кто куда. Начался хаос. Застучали жестяные ведра, заскрипели старые половицы, жалобно зашумела вода в трубах. В воздухе поднялись облака потревоженной пыли, танцующие в столбах света, делая атмосферу в доме похожей на поле боя. Адель сидела на жестком деревянном стуле у окна в гостиной, вяло возя влажной тряпкой по широкому, потрескавшемуся подоконнику. Ей было тошно. Не от грязи, а от собственной, невыносимой бесполезности. Левый бок, туго перетянутый свежими бинтами, ныл тупой, тягучей болью при каждом резком движении руки, напоминая о том, что сейчас она — не солдат элитного отряда, а просто балласт. Мешок с костями и мясом, который нужно охранять и лечить. Она чувствовала себя старым, сломанным предметом мебели, который забыли выкинуть при переезде. — Фогель, — голос Леви, возникшего за спиной абсолютно бесшумно, как призрак, заставил её вздрогнуть и выронить тряпку. — Я протираю, Капитан, — она поспешно подняла серую от пыли ткань, демонстрируя жалкий «результат». — В моем темпе. Врач сказал избегать нагрузок, а оттирание вековой грязи, которую вы тут нашли, — это, определенно, нагрузка на организм. — Ты не инвалид, — буркнул тот, но в его тоне не было привычной ядовитой злости. Скорее, усталость человека, который несет на плечах слишком много. — Просто не путайся под ногами. И следи за Жаном, он смотрит на швабру так, будто это титан, и он не знает, с какой стороны отрезать ему загривок. Он развернулся на каблуках и ушел инспектировать кухню, откуда уже доносился звон кастрюль. Адель криво, горько усмехнулась. Жан, которому досталась «почетная» миссия драить полы в гостиной, действительно выглядел самым несчастным человеком в стенах Мария, Роза и Сина вместе взятых. Он ожесточенно тер потемневшие доски грубой щеткой, стоя на коленях в луже мыльной воды. Его рубашка взмокла на спине, прилипнув к лопаткам, рукава были небрежно закатаны, открывая напряженные предплечья с вздувшимися венами. Он что-то яростно бубнил себе под нос про «элитный отряд уборщиц» и «бездарно потраченный военный потенциал». — Эй, Жанчик, — окликнула его Адель, наблюдая, как он в третий раз проходит по одному и тому же месту, оставляя мыльные разводы. — Ты пропустил пятно. Вон там, у ножки стола. Парень выпрямился, с хрустом разогнув спину. Он тыльной стороной грязной ладони утер пот со лба, размазывая серую полосу по виску. — Очень смешно, Адель. Обхохочешься, — огрызнулся он, но беззлобно. — Может, сама попробуешь? Ах да, я забыл, её высочество ранено и может только командовать парадом с трона. Он подошел к ней, с грохотом бросил тряпку в ведро с мутной, черной водой и, убедившись, что Леви скрылся на кухне, тяжело опустился на корточки рядом с её стулом. Его лицо оказалось на одном уровне с её. Раздражение и усталость в его карих глазах мгновенно сменились теплом и скрытой тревогой. — Как бок? — его голос стал тише, мягче, потеряв всю колючесть. — Чешется, — честно призналась она, поморщившись и неосознанно коснувшись места ранения поверх рубашки. — Будто муравьи бегают под кожей. — Значит, заживает. Это хорошо, — кивнул он. — Но я чувствую себя развалиной, Жан. Все работают. Эрен пытается затвердеть на заднем дворе в перерывах между мойкой, Ханджи носится с записями как одержимая... А я сижу здесь, протираю подоконник и комментирую вашу уборку, как вредная старая бабка. Я бесполезна. — Ты свое отработала, когда спасла нас на поле, — он осторожно, едва касаясь, сжал её коленку своей шершавой, мокрой и теплой ладонью. Этот жест был таким простым и интимным, что у Адель перехватило дыхание. — Сиди и восстанавливайся. Ты нам нужна целой, а не разошедшейся по швам. Мы тут как в ловушке, и если придется бежать... ты должна быть готова. Поняла? — Ой, перестаньте ворковать, меня сейчас стошнит! — мимо вихрем пронеслась Саша с огромной охапкой дров, роняя щепки на только что вымытый пол. Следом за ней шла мрачная Микаса с ведром. — Саша, ты мусоришь, — ледяным тоном заметила Аккерман, и Саша тут же получила глухой, но воспитательный подзатыльник. Жан закатил глаза, хмыкнул и, подмигнув Адель, неохотно вернулся к своему ведру и швабре, уходя в дальний, самый грязный угол комнаты. Блондинка посидела еще минуту, глядя на пылинки, медленно кружащиеся в солнечном луче. «Сиди и восстанавливайся». Легко сказать. Бездействие убивало её быстрее любой раны. Она чувствовала, как атрофируются не мышцы, а воля. Она перевела взгляд на высокий книжный шкаф в углу. Верхние полки были покрыты слоем серой, пушистой "шубы". Леви точно устроит разнос, если увидит это, и достанется всем, включая Жана. — К черту, — прошептала она одними губами. Она медленно, стараясь не делать резких движений, встала, опираясь рукой о подоконник. Голова слегка закружилась, перед глазами поплыли цветные пятна, но она упрямо проигнорировала это. Взяв чистую тряпку, Адель шаткой походкой подошла к шкафу. Ей нужно было просто встать на цыпочки, потянуться и протереть верхнюю полку. Одно движение. Ничего сложного для солдата. Она подняла руку и потянулась вверх. Мышцы живота рефлекторно напряглись, кожа натянулась... И в боку, там, где была плохо зажившая рана, словно с хрустом провернули раскаленный, ржавый гвоздь. Резкая, ослепляющая вспышка белой боли пронзила всё тело. — Черт... — судорожно выдохнула она. Мир внезапно накренился. Пол ушел из-под ног, а комната поплыла, превращаясь в смазанное, вращающееся пятно. Звуки шуршания щеток стали глухими, как будто она погрузилась под воду. Ноги стали ватными, колени подогнулись, и она почувствовала, что падает назад, в пустоту. Но удара о жесткий пол не последовало. Чьи-то сильные, жилистые руки подхватили её под мышки и за талию, жестко фиксируя и не давая рухнуть. Запахло хозяйственным мылом, потом и той особой энергией, которая всегда исходила от этого человека. — Эй! Ты что творишь?! Голос Эрена прозвучал над самым ухом — взволнованный, сердитый и громкий. Мир перестал вращаться, и Адель с трудом сфокусировала взгляд. Йегер держал её, не давая упасть. На его голове была повязана нелепая белая косынка (строгое требование Леви, чтобы волосы не падали в еду или на пол), которая делала вид грозной Надежды Человечества донельзя комичным и домашним. В руке он всё еще сжимал скомканную тряпку для окон, но смотрел на неё с неподдельной тревогой и злостью. Его большие зеленые глаза горели осуждением. — Я... просто хотела протереть пыль на шкафу, — пробормотала Адель, чувствуя, как к горлу подступает тошнота от боли, а лоб покрывается холодным потом. — Протереть пыль? — Эрен фыркнул, перехватывая её удобнее, чтобы не давить на больной бок. В его руках чувствовалась скрытая сила титана. — Ты сейчас сама станешь пылью, если швы лопнут! Ты вообще о чем думала? Жан сказал тебе сидеть! Капитан сказал не путаться под ногами! Ты хочешь, чтобы мы тебя снова зашивали прямо здесь, на грязном столе? Он, не слушая её слабых возражений, легко, как ребенка, поднял и понес её к старому, продавленному дивану, стоявшему в центре комнаты, и аккуратно, почти нежно усадил, заставляя откинуться на пыльные подушки. — Лежи и не дергайся, — приказал он тоном, в котором прорезались нотки, пугающе похожие на капитанские. — Ты бледная как смерть. Если Леви увидит, что ты тут в обмороки падаешь от усердия, он заставит нас мыть этот дом дважды. А я, между прочим, почти закончил с окнами! — Спасибо, Эрен, — слабо выдохнула она, закрывая глаза, пока комната медленно возвращалась в нормальное положение. Боль понемногу отступала, оставляя лишь ноющую пульсацию. — Ты настоящий джентльмен. Даже в этой дурацкой косынке. Тебе идет, кстати. Очень... по-хозяйски. — Очень смешно, — буркнул он, краснея, но заботливо поправил колючий плед у неё в ногах. Спустя десять минут Адель всё ещё лежала на диване, укрытая пледом, и чувствовала, как пульс постепенно приходит в норму. Эрен вернулся к своему окну. Он яростно, с удвоенной энергией полировал стекло, и его движения были резкими, дергаными. — Ты дырку протрешь, Йегер, — слабо усмехнулась она, наблюдая за ним сквозь полуприкрытые веки. — Стекло не виновато в твоей злости на титанов. Зеленоглазый обернулся. Та самая косынка, повязанная узлом на затылке, всё ещё смешила, но взгляд его был серьезен. — Капитан сказал, если найдет хоть пылинку, мы будем спать в конюшне вместе с лошадьми. А Жану там понравится, он встретит родственников, но я предпочту кровать, — совершенно серьезно ответил он, но в его глазах плясали веселые, мальчишеские смешинки. — Как бок? Перестало кружиться? — Не отвалился пока, — хмыкнула она. — И голова на месте. Спасибо, что поймал. Правда. К дивану бесшумно подошла Хистория. Она казалась существом из другого мира — маленькая, светлая, чистая даже посреди этой грязи. В руках она держала дымящуюся глиняную чашку. От неё исходило мягкое, почти физическое свечение доброты. — Выпей, Адель, — её голос был тихим и успокаивающим, как журчание лесного ручья. — Это поможет от воспаления и успокоит нервы. Саша нашла в лесу какие-то травы... клялась всеми видами мяса и картофеля, что они не ядовитые и её бабушка такие заваривала от всех болезней. Хистория присела на край дивана и протянула чашку. Пахло мятой, ромашкой, дымом и чем-то горьковатым, лесным. — Обнадеживает, — фыркнула Адель, с благодарностью принимая теплое керамическое изделие, согревая о него холодные пальцы. Пар приятно щекотал лицо. — Если я начну видеть галлюцинации и гоняться за розовыми титанами по лесу — вы знаете, кого винить. Сашу и её бабушку. Эрен хохотнул, возвращаясь к своему окну. Хистория улыбнулась — светло, искренне, немного печально. Жан в углу перестал тереть пол и тоже обернулся, проверяя обстановку. В этот момент, с запахом трав, мокрого дерева и пыли, с шумом друзей вокруг, Адель почувствовала странное, хрупкое умиротворение. Они были беглецами. Их искала полиция. Эммерих плел свои сети. Но сейчас, в этом старом доме, она была не одна. Она была дома.

***

Первые дни в лесной хижине Адель помнила смутно, словно смотрела на мир через толстое, мутное стекло, покрытое каплями дождя. Боль, которая раньше разрывала тело при каждом вдохе, теперь стала тише. Она свернулась плотным, горячим клубком где-то под ребрами, превратившись из острого ножа в тупую, ноющую пульсацию, напоминающую о себе лишь когда та пыталась резко повернуться или глубоко вздохнуть. Утро здесь начиналось не с ненавистного горна, разрывающего перепонки, и не с криков сержантов на плацу. Оно начиналось с шороха. С деликатного, почти музыкального скрипа старых половиц, с пения лесных птиц за окном и запаха старой, прогретой солнцем древесины. Но идиллия была обманчивой. Леви, чья одержимость чистотой граничила с религиозным фанатизмом, превратил их убежище в поле битвы с невидимым врагом — грязью. Он заставил всех драить хижину так, словно с минуты на минуту ждал инспекцию от самого Короля Фрица или, что хуже, от собственной, никогда не спящей совести. В один из таких дней, пока Адель безуспешно пыталась найти удобную позу на жестком, продавленном диване, дверь распахнулась с грохотом, и в комнату вихрем влетела Ханджи. Её очки сверкали в полумраке, а лабораторный халат развевался за спиной, как плащ безумного мага. — Ну, как наш самый героический, но подбитый лейтенант? — громко, на всю комнату спросила она, подлетая к дивану и плюхаясь на шаткий стул рядом так, что тот жалобно, протестующе скрипнул. — Я принесла мазь! Пахнет, правда, как носки гиганта после марафона, но заживляет — во! Просто магия! Ханджи бесцеремонно откинула плед. Её пальцы, обычно занятые грубыми инструментами и вскрытием титаньей плоти, были на удивление ловкими, теплыми и осторожными, когда она меняла пропитавшуюся сукровицей повязку. — Ты выглядишь слишком довольной, Зое, — прошипела Адель сквозь зубы, морщась от прикосновения холодной, липкой субстанции к воспаленной коже. Запах и правда был сногсшибательным — смесь камфоры и тухлых яиц. — Опять мучила Эрена своими бесчеловечными экспериментами? — О, Эрен был великолепен! — глаза Ханджи загорелись фанатичным, пугающим огнем. Она даже на секунду перестала мазать. — Мы тестировали его выносливость в форме титана, заставляли строить пирамидку из камней. У него жуткая мелкая моторика, он постоянно все ломал и психовал, но мы работаем над этим! Это прорыв! А ты... — она вдруг стала серьезной, заглядывая Адель прямо в душу своими умными карими глазами. — Ткани срастаются хорошо. Воспаления нет. Шрам будет, конечно. Длинный, уродливый. Но шрамы украшают солдат, верно? Или, по крайней мере, делают нас страшнее для женихов-аристократов. Адель фыркнула, представив лицо своего женишка. — Эммерих скорее умрет от ужаса и брезгливости, если увидит этот шрам. Он любит идеальные вещи, а я теперь — бракованный товар. — Тем лучше для тебя, — подмигнула Ханджи, завязывая узел на бинте. — Бракованный товар сложнее продать, значит, он останется с нами. Всё, готово! — Спасибо, Ханджи. — Не за что! — майор хлопнула её по здоровому плечу так, что Адель покачнулась, и вскочила. — Ладно, побегу. Моблит там пытается удержать мою лошадь, кажется, она жует его отчеты по бюджету! Если она их съест, Пиксис нас убьет! На четвертый день стены начали давить. Запах лекарств, дешевого мыла и хлорки, которой Леви щедро поливал полы, стал невыносимым. Он забивал легкие, вызывая клаустрофобию. Адель впервые решилась выйти на крыльцо. Каждый шаг давался с трудом, ноги были ватными, словно чужими и налитыми свинцом, а земля под ногами казалась зыбкой палубой корабля во время шторма. Она держалась за стены, оставляя влажные следы от ладоней. Но стоило ей открыть тяжелую дубовую дверь, как легкие наполнил воздух — чистый, сладкий, пахнущий хвоей, влажной землей, грибами и нагретой на полуденном солнце смолой. Он опьянял лучше любого вина, кружил голову. Жан был во дворе. Он рубил дрова недалеко от крыльца, на специально расчищенной площадке. Мерные, сильные, ритмичные удары топора разносились по поляне эхом. Он был без форменной куртки, в простой льняной рубашке с небрежно закатанными до локтей рукавами, мокрой на спине от тяжелой работы. Мышцы на его руках и спине перекатывались и напрягались при каждом мощном замахе, а волосы, отросшие за эти дни, прилипли к влажному лбу. Заметив её краем глаза, он замер на полузамахе, с поднятым топором. На секунду в его глазах мелькнул испуг, он тут же бросил инструмент в колоду, где тот застрял с глухим стуком, и подбежал к ней, на ходу вытирая грязные, в смоле руки о штаны. — Куда ты поперлась? — проворчал он, но в его голосе не было ни капли злости, только привычная, грубоватая забота, за которой он прятал страх за неё. Он тут же подставил ей свое крепкое плечо, обхватил за талию, позволяя перенести вес тела на себя. От него пахло потом, свежей древесной стружкой и живым теплом. Этот запах был куда приятнее стерильности дома. — Я хочу дышать, Жан, — ответила Адель, жадно вдыхая лесной аромат и прижимаясь щекой к его плечу. — В доме пахнет тряпками Леви и безумием Ханджи. Если я пролежу там еще час, я превращусь в плесень или грибок. — Ладно, грибок, садись, — он помог ей опуститься на верхнюю ступеньку крыльца, предварительно заботливо смахнув оттуда пыль ладонью. Они сидели рядом, плечом к плечу, греясь на солнце. Чуть поодаль разворачивалась картина их странного, сюрреалистичного быта. Микаса колола дрова. Она делала это с пугающей, нечеловеческой легкостью: короткий, экономный взмах, глухой удар — и толстое, узловатое дубовое полено разлетается на идеальные половинки. На её лице не было ни капли напряжения. Эрен и Армин, пыхтя и краснея от натуги, складывали эти дрова в ровную поленницу, стараясь не отставать от Аккерман. А Саша и Конни, которые по графику должны были носить воду из ручья, вместо этого гонялись друг за другом с полными ведрами, расплескивая половину драгоценной влаги на траву и хохоча, как пятилетние дети, сбежавшие с урока. Эрен выпрямился, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони, размазывая сажу. Он посмотрел на эту мирную сцену: на смеющуюся Сашу, уворачивающуюся от брызг, на спокойного Армина, который что-то объяснял про укладку дров, на Жана, который бережно поправлял сползающий плед на плечах Адель. Взгляд его больших зеленых глаз стал мягким, немного грустным и глубоким. — Знаете... — вдруг сказал он, опираясь на забор и глядя куда-то сквозь деревья. — Мы ведь сейчас как... семья. Все замерли. Даже Саша перестала обливать Конни и застыла с ведром в руках. Повисла тишина, нарушаемая лишь шелестом листвы и далеким криком кукушки. Жан хмыкнул, скрестив руки на груди, но в его фирменной ухмылке не было привычного яда. — Странная у нас семейка, Йегер. Титан-истеричка, помешанная на нем приемная сестра, вечно голодная лесная дикарка, лысый дурак... и мы с Адель — единственные два нормальных, адекватных человека в этом дурдоме. — Эй! — возмутился Конни, мокрый с головы до ног, стряхивая воду с ушей. — Кто тут дурак?! — Тот, кто вылил половину питьевой воды на свои штаны, а не в бочку, — парировал Жан. — Но Эрен прав, — тихо сказала Адель. Она смотрела, как солнечные лучи пробиваются сквозь густые кроны деревьев, рисуя золотые узоры на траве. — Мы живем под одной крышей, едим за одним столом одну и ту же пресную кашу, стираем одежду друг друга, делим страхи. Это... мило. И странно. Она сделала паузу, и её лицо на мгновение омрачилось тенью. — Жаль, что это не может длиться вечно. Рано или поздно внешний мир постучится в эту дверь. И он придет не с добром. Жан сжал её плечо чуть крепче, почти до боли. — Пусть стучится. Мы не откроем, пока ты не поправишься, Фогель. А если выломают дверь — мы их встретим. Вечер опустился на лес синими, густыми сумерками. В гостиной зажгли камин, и огонь весело, уютно потрескивал, пожирая дрова, которые они заготовили днем. Пламя отбрасывало пляшущие, длинные тени на стены. Леви ушел к себе наверх (вероятно, полировать свои сапоги в сотый раз или писать отчеты), оставив «детей» одних. Они сдвинули два стола в центре комнаты. Армин достал из кармана колоду старых, потрепанных карт. — Играем в «Дурака», — объявил он, тасуя колоду с ловкостью фокусника. — Правила простые. Кто проигрывает — выполняет желание. Никаких отказов. — Я в деле! — Саша с грохотом ударила кулаком по столу, её глаза хищно блеснули в свете огня. — Если я выиграю, Конни отдает мне свой завтрак на два дня! — Размечталась! — фыркнул Спрингер, садясь напротив. — Я тебя сделаю, картофельная душа. Адель сидела в глубоком кресле у огня, укутанная в плед, наблюдая за игрой со стороны. Ей было тепло и уютно. Жан сидел за столом так, чтобы видеть её, периодически бросая на неё быстрые, внимательные взгляды, проверяя, всё ли в порядке, не нужно ли воды или подушку. Игра началась. Это была не тихая стратегическая битва умов, а настоящий балаган. Саша играла агрессивно, с азартом, кидая карты на стол с таким видом, будто это были смертельные кинжалы. Микаса играла с абсолютно каменным лицом, и никто не мог понять, блефует она или у неё действительно на руках одни козыри (обычно у неё были козыри). Эрен постоянно путался, забывал, какая масть главная, и психовал. — Эрен, черви! Козырь — черви! Я уже три раза сказал! — вздыхал Армин, потирая переносицу. — Да понял я! Не нуди, Арлерт! Я думаю! В какой-то момент Адель заметила странное, смазанное движение. Саша, думая, что в полумраке никто не видит, молниеносным движением спрятала карту под широкий рукав своей куртки. — Блаус, — лениво, с ноткой угрозы протянула Адель из своего кресла, даже не открывая глаз, словно дремлющая кошка. — Если ты сейчас же не вернешь туза пик из рукава обратно в колоду, я скажу Жану, что это ты съела его заначку сухарей вчера ночью, а не "лесные мыши". В комнате повисла мертвая тишина. Слышно было только треск полена в камине. Жан медленно, как в страшном сне, повернул голову к Саше. Его глаза сузились в щелочки. — Так это была ты? А ты клялась здоровьем матери, что это грызуны! Саша покраснела до корней волос, сжалась и виновато вытащила помятую карту из рукава. — Адель! Ты же на моей стороне! Предательница! И вообще, я была голодна, это вопрос выживания! Я думала, я умру до утра! — Жульничество в картах карается щелбаном, — торжествующе заявил Конни, потирая руки. — Жан, твой выход. Бей! Парень, с мстительным удовольствием, отвесил Саше звонкий, но не сильный щелбан по лбу. Все расхохотались. Даже вечно серьезная Микаса улыбнулась уголком губ, прикрыв рот ладонью. — А теперь, — Армин снова перетасовал колоду, его голубые глаза блестели опасным интеллектом, который делал его страшным противником даже в такой ерунде. — Кто следующий? Жан, ты проиграл прошлый кон вчистую. Твое желание. Шатен простонал, закрыв лицо руками. — Только не что-то унизительное, Арлерт. У меня и так репутация "лошадиной морды", и я мою полы в переднике. Пожалей мою гордость. — Хм... — Армин хитро посмотрел на Адель, которая с интересом наблюдала за сценой, потом перевел взгляд на Жана. — Изобрази, как Эммерих Линдхоф делает предложение руки и сердца Адель. В лицах. Со всеми подробностями. Зал взорвался хохотом. Адель поперхнулась чаем, расплескав его на плед. — Армин, ты маленький белокурый дьявол! — воскликнула она сквозь кашель. Жан покраснел до ушей, но отступать было некуда — кодекс чести карточного игрока. Он тяжело вздохнул, встал, напыщенно выпрямил спину, словно проглотил лом. Он сделал надменное, брезгливое лицо, отставил мизинец, будто держал невидимый бокал с дорогим вином, и, подойдя к блондинке, заговорил голосом, полным гнусавого пафоса и снобизма: — О, драгоценная Адель! Не соблаговолите ли вы стать украшением моей коллекции элитного фарфора? Я обещаю кормить вас только лучшими гербовыми бумагами и запирать в самом золотом из всех золотых сейфов, чтобы вы не запылились среди простолюдинов! И, разумеется, я запрещу вам дышать без моего письменного разрешения! Адель смеялась так, что у неё заболел бок, слезы выступили на глазах, но она не могла остановиться. Эрен сполз под стол от истерического смеха, Конни бил кулаком по полу, задыхаясь. Саша хрюкала от восторга. Даже вошедшая в этот момент Ханджи, которая искала свою кружку, застыла в дверях, глядя на представление, а потом разразилась громким, лающим хохотом, оценив пародию. В этот вечер, под уютный треск поленьев и смех друзей, война, титаны и политика казались чем-то далеким и нереальным. Они были просто подростками. Живыми, глупыми, счастливыми подростками, которые играли в карты, воровали еду и подкалывали друг друга, на пару часов забыв, что завтра им, возможно, придется убивать, чтобы выжить.

***

Прошло пять дней с момента их поспешного прибытия в эту затерянную среди вековых деревьев хижину. Время здесь, вдали от городской суеты и лязга приводов, текло совершенно иначе — медленно, вязко, словно густая, янтарная древесная смола, стекающая по стволу сосны. Великая Уборка, превратившаяся в личную священную войну капитана Леви против пыли, грязи и плесени, была триумфально завершена, и на смену хаосу пришли странные, тягучие, почти сонные будни. Старый двухэтажный дом, еще недавно пахнувший сырой гнилью, мышами и десятилетним забвением, теперь дышал иначе. Он наполнился резким, стерильным запахом дешевого хозяйственного мыла, ароматом натертого воском паркета и горьковатым духом сушеных трав — зверобоя и мяты, пучки которых Саша развесила по углам «от злых духов и для аппетита». Дни выстроились в четкое, монотонное расписание, напоминающее жизнь в странном летнем лагере для смертников: ранний подъем под оглушительное пение лесных птиц, скудный завтрак за общим столом, состоящий из водянистой овсяной каши и черствого хлеба (припасы таяли с пугающей скоростью), изнурительные тренировки Эрена на заднем дворе и бесконечное, изматывающее ожидание вестей от Эрвина из столицы. Адель чувствовала, как жизнь по капле, медленно, но верно возвращается в ее тело. Боль в боку, которая первые дни была похожа на раскаленный, зазубренный нож, проворачивающийся в ране, теперь трансформировалась. Она стала тише, глуше, превратившись в нудную, тянущую пульсацию под ребрами — постоянное напоминание об уязвимости человеческой плоти, но уже не смертельный приговор. Это позволяло ей не просто сидеть на жестком стуле, изображая предмет интерьера, но и медленно, осторожно придерживаясь ладонью за шершавые стены, передвигаться по дому и даже с тоской поглядывать на улицу через мутные стекла. Утреннее солнце заливало просторный холл мягким, густым золотом, подсвечивая танцующие в лучах пылинки — те немногие, что чудом уцелели после тотальной инспекции Капитана. Адель, кутаясь в накинутую на плечи шаль, подошла к приоткрытой входной двери. Лес манил. Он шумел верхушками гигантских сосен, обещая прохладу, запах свободы и отдых от четырех стен, которые начинали давить на психику. Она сделала неуверенный шаг, проверяя ногу. Потом второй, уже смелее. — Фогель, если ты сейчас сделаешь еще один шаг в сторону леса, я лично привяжу тебя к ножке дубового стола. И поверь мне на слово, я выберу самый крепкий морской узел, какой только знаю. Голос Жана раздался прямо из-за спины, низкий и хриплый, заставив её вздрогнуть от неожиданности. Адель замерла, уже занеся ногу над порогом, балансируя на грани света и тени. Она медленно, с достоинством оскорбленной королевы, обернулась и одарила Кирштайна своим самым кислым, «аристократическим» взглядом, который раньше безотказно действовал на ухажеров на балах. — Кирштайн, ты превращаешься в наседку. У тебя скоро перья вырастут, и ты начнешь кудахтать и откладывать яйца прямо посреди гостиной. Мне просто нужен глоток свежего воздуха, а не план побега из тюрьмы. Жан стоял, расслабленно прислонившись плечом к дверному косяку и скрестив руки на груди, перекрывая ей путь. Вид у него был живописный и совсем не уставной: простая, поношенная рабочая рубашка с небрежно закатанными до локтей рукавами открывала сильные предплечья с вздувшимися от работы венами, а на лбу, прямо над правой бровью, красовалось черное, жирное пятно сажи — он только что помогал Армину чистить забитый дымоход камина. — Воздух на крыльце химически идентичен воздуху в трех метрах от него, в лесу. Но на крыльце я тебя вижу, а в лесу ты можешь споткнуться о корень, упасть в яму или встретить медведя, — парировал он спокойным, но непреклонным тоном тюремщика. — Сядь. Леви сказал — никаких нагрузок. Если швы разойдутся, зашивать будет некому. — Леви сказал «не сдохни», это немного другая формулировка, — огрызнулась Адель, но сопротивляться не стала. Ноги действительно слегка подрагивали от слабости, а голова кружилась. Она тяжело вздохнула и послушно опустилась на нагретую солнцем деревянную ступеньку крыльца, с наслаждением вытянув ноги. — Садись уже, страж порядка. Хватит нависать. От твоего пристального взгляда у меня лопатки чешутся. Жан еще секунду постоял, оценивая её состояние, затем тяжело вздохнул, оттолкнулся от косяка и сел рядом. Близко. Плечом к плечу. Тепло его разгоряченного работой тела мгновенно передалось ей через тонкую ткань одежды, согревая лучше любой шали. Тишина древнего леса окутала их плотным, уютным коконом. Где-то в отдалении, на поляне за домом, слышались приглушенные, но истеричные вопли Ханджи — она в очередной раз пыталась заставить Эрена «почувствовать волю к структурированию», что обычно заканчивалось клубами горячего пара, кровью из носа Йегера и его эффектным падением лицом в высокую траву. Адель прикрыла глаза, подставляя бледное лицо ласковым солнечным лучам. — Знаешь, — тихо, задумчиво сказала она, глядя сквозь ресницы на верхушки сосен, лениво покачивающиеся на ветру. — Если на секунду забыть о том, что нас хочет убить и сожрать собственное правительство, здесь даже красиво. Покой. Почти как в загородном поместье семьи Линдхоф, куда меня возили летом... Только без фальшивых улыбок, жестких кринолинов и бесконечных, пустых разговоров о цене на зерно и породистых жеребцах. — Ненавижу, когда ты о нем вспоминаешь, — буркнул Жан, мгновенно помрачнев. Он подобрал с доски отщепившуюся щепку и начал нервно, с ожесточением ковырять её ногтем, кроша древесину. — О зерне? — невинно уточнила она, искоса, с лукавой искрой в глазах поглядывая на него. — Об Эммерихе, — мрачно отрезал он, и желваки на его скулах напряглись, выдавая внутреннее кипение. Адель усмехнулась — мягко, без привычного сарказма — и легонько, по-дружески толкнула его здоровым боком в плечо. — Ревнуешь к призраку прошлого? Кирштайн, ты серьезно? — она покачала головой, глядя на него с нежностью. — Посмотри на меня. Я здесь, в лесу, в грязной мужской рубашке, с немытой головой. Я променяла шелка, горячую ванну с маслами и золото на похлебку из сушеной картошки и твою вечно кислую мину. По-моему, мой выбор очевиден и обжалованию не подлежит. Жан замолчал. Он перестал терзать бедную щепку и отбросил её в густую траву. Он медленно повернул голову и посмотрел на неё. В его взгляде смешались боль, страх и бесконечная преданность. Его ладонь — широкая, грубая, в застарелых мозолях от поводьев и рукояти клинков, с въевшейся в кожу угольной пылью — накрыла её руку, лежащую на колене. Она была удивительно теплой, тяжелой и надежной. — Я просто... — он запнулся, подбирая слова, которые застревали в горле. — Я всё время думаю о том, что он прав. В какой-то своей извращенной, логичной манере. В безопасности, за высокими стенами особняка в Сине, ты бы не истекала кровью на моих руках. Тебе не пришлось бы спать на жестком полу, вздрагивать от каждого шороха и ждать, когда за нами придет Центральная военная полиция, чтобы вздернуть на виселице как предателей. Я боюсь, что однажды я не успею тебя поймать. Адель развернула ладонь и крепко переплела свои тонкие, бледные пальцы с его пальцами, сжимая их до белизны суставов. — Жан, посмотри на меня. Он неохотно, словно боясь увидеть в её глазах подтверждение своих слов, поднял взгляд. На его переносице всё еще чернело пятно сажи, делая его серьезное лицо трогательно-домашним и немного мальчишеским. — В «безопасности» у Линдхофа я бы медленно умирала, — твердо, чеканя каждое слово, сказала она. — Умирала бы от скуки, от золотой клетки и отвращения к самой себе. Да, там нет титанов, но там нет и жизни. А здесь... — она сделала глубокий вдох, наполняя легкие сладким запахом хвои и его близости. — Здесь у меня есть ты. И Армин с его безумными планами по спасению мира. И эта вечно голодная сумасшедшая Саша. И даже Леви, который чистит чайник с таким видом, будто это ритуал изгнания демонов. Это — мой мир. Настоящий. Даже если он горит в аду, я хочу гореть в нем с вами, а не тлеть в раю с Эммерихом. Взгляд Жана изменился. Тени сомнений рассеялись, уступив место безграничной нежности. Он поднес её руку к своим губам и коротко, едва ощутимо, но с глубоким трепетом коснулся поцелуем костяшек пальцев, пахнущих мылом. — Ты неисправима, Фогель. Вечера в хижине были по-своему уютными, напоминая жизнь большой, хоть и очень странной, дисфункциональной семьи. Когда за окнами сгущалась тьма, окрашивая лес в чернильно-синие тона, и ветер начинал шуметь в кронах тревожнее, они собирались на первом этаже. Огонь в камине (очищенном Жаном и Армином до зеркального блеска) весело потрескивал, пожирая сухие дрова и бросая пляшущие, длинные тени на бревенчатые стены. Саша умудрялась из ничего — буквально из горсти муки, луковицы, пойманного зайца и доброго слова — сотворить что-то съедобное, наполняя дом ароматами, от которых текли слюнки. Она металась от стола к очагу, пробуя варево огромной ложкой и блаженно закатывая глаза. Конни, сидя на полу в позе лотоса, травил бесконечные, глупые, но смешные байки про свою деревню Рагако и про то, как он в детстве перепутал медведя с собакой, заставляя даже угрюмого, погруженного в себя Эрена улыбаться. А Микаса, устроившись в углу на скамье, молча и методично точила ножи. Вжик-вжик. Этот мерный, металлический звук стал для них своеобразной колыбельной, успокаивающим обещанием, что она защитит Эрена любой ценой. Хистория сидела чуть в стороне, у окна, часто погруженная в свои мысли. Она изменилась. Стала тише, серьезнее, словно сбросила маску «милой, удобной девочки Кристы», обнажив усталую, но сильную душу. Адель часто видела, как Армин подсаживается к ней с книгой, и они долго, почти беззвучно о чем-то перешептываются, обсуждая вещи, слишком тяжелые для их возраста. Весь отряд кожей чувствовал: что-то меняется. Воздух сгущался. Они больше не были просто солдатами, выполняющими приказы. Они становились заговорщиками. Преступниками. Дверь кухни с грохотом распахнулась, ударившись о стену. — Слышали новости?! Саша ворвалась в комнату с корзиной нечищеного лука в руках. Адель, которая сидела за столом и помогала чистить картошку (единственная сидячая работа, которую ей доверили, чтобы она «не напрягалась»), вздрогнула и выронила нож. — Конни видел гонца на дороге, когда был в дозоре на дереве! — выпалила Саша, размахивая луковицей как камнем. — Говорят, в Тросте военная полиция перевернула вверх дном все таверны и постоялые дворы. Они ищут «опасных преступников», скрывающихся в лесах. Объявлена награда. В комнате повисла тишина. Только огонь продолжал трещать. — Нас, значит, — Адель шмыгнула носом и вытерла слезящиеся от едкого лукового сока глаза тыльной стороной ладони. — Ну, хотя бы «опасные». Звучит солидно. Лучше, чем «беглые подростки-истерички». — Не смешно, Адель. Армин вошел следом за Сашей, сгибаясь под тяжестью стопки пыльных книг, которые он нашел в подвале дома. Он с глухим стуком сгрузил их на стол, подняв облачко пыли. — Если они начали поиски так агрессивно, открыто прочесывая город и запугивая гражданских, значит, Эрвин уже начал действовать в столице, — его голубые глаза блестели холодной работой мысли. Он мгновенно превратился из мальчика в стратега. — Он провоцирует их. Заставляет нервничать и совершать ошибки. — Или они провоцируют его, — раздался ледяной, спокойный голос от лестницы. Леви спустился вниз бесшумно, как хищный кот. В руках он держал фарфоровую чашку чая, держа её своим странным, фирменным способом — за ободок. Он выглядел недовольным (впрочем, как всегда), но тело его было напряжено, как сжатая пружина. — Нам приказано сидеть тихо и ждать сигнала. Мы не высовываемся, даже если лес загорится. Капитан прошел к столу, отодвинул стопку книг и посмотрел на Адель. Его внимательный, тяжелый взгляд темных глаз скользнул по её лицу, задержался на бинтовой повязке, которая слегка проступала под тонкой белой рубашкой. — Фогель, как рана? — Почти не тянет, Капитан, — выпрямилась она, стараясь выглядеть бодрее и полезнее. — Могу пробежать милю, если понадобится. — Милю не надо, — сухо отрезал Леви, делая глоток чая и морщась. — Просто будь готова быстро сесть на лошадь и не свалиться с неё на галопе. Время детского лагеря подходит к концу. Жан, стоявший в дверном проеме с охапкой дров для камина, помрачнел. Он посмотрел на Адель, на притихших ребят, на карты, разбросанные по столу, и понял, что эти теплые вечера с запахом лукового супа утекают сквозь пальцы, как песок. Реальность наступала им на пятки. В эту ночь Адель не спалось. Шорохи старого дома, мирный храп Саши и тихие, ровные вздохи Микасы казались в тишине слишком громкими, оглушительными. Мысли роились в голове как растревоженные осы. Она осторожно, стараясь не скрипеть коварными половицами, выбралась из спальни, накинула плащ и вышла на маленький, ветхий балкон второго этажа. Ночной воздух был холодным, влажным и пронзительно чистым. Адель плотнее закуталась в теплый шерстяной плащ, опираясь локтями на перила. Полная луна висела над лесом огромным, равнодушным серебряным диском, заливая всё вокруг призрачным светом, превращая деревья в застывших черно-белых великанов. — Опять нарушаем режим? Тихий голос Жана не испугал её. Она подсознательно ждала его. Знала, что он тоже не спит. Он стоял в глубокой тени, прислонившись к стене дома, скрестив руки на груди, словно бессменный часовой, охраняющий её сон. — Не спится, — честно ответила она, не оборачиваясь, глядя на звезды. — Чувствую, что скоро всё изменится. Это затишье... оно неестественное, Жан. Слишком тихо. Шорох шагов. Шатен подошел ближе. Он встал сзади и обнял её — осторожно, бережно, стараясь не давить на левый бок. Его руки сомкнулись на её талии поверх плотного плаща, создавая кольцо защиты. Подбородок он устроил на её плече, касаясь щекой её виска. От него пахло сном, теплом и тем особым, родным запахом, который успокаивал её лучше любого лекарства. Адель откинула голову назад, прижимаясь к его груди спиной. В этот момент не было войны, не было плотоядных титанов, не было угрозы трибунала и Эммериха с его интригами. Был только этот скрипучий балкон, холодная луна и гулкий стук его сердца, который она чувствовала лопатками. — Обещай мне одну вещь, — прошептал Жан ей в макушку, щекоча горячим дыханием волосы. Голос его дрогнул. — Смотря какую, Кирштайн. Если «не лезть под пули» и «сидеть в тылу», то не обещаю. Ты же знаешь мой характер, я не смогу смотреть, как вы рискуете. Жан усмехнулся, но смех вышел грустным и коротким. — Нет. Этого я с тебя не возьму, знаю, что бесполезно... Обещай, что когда всё это закончится... когда Стены станут свободными, или мы узнаем правду в этом проклятом подвале... мы уедем. Уедем куда-нибудь далеко, где нет ни разведки, ни политики, ни Линдхофов. Просто жить. Адель молчала минуту. Она смотрела на луну и знала, что «когда всё закончится» может не наступить никогда. Они могут умереть завтра. Или через неделю. Их кости могут сгнить в этом лесу. Но сейчас, в кольце его рук, ей отчаянно, до боли в сердце хотелось в это верить. — Хорошо, — тихо сказала она, накрывая его руки своими ладонями. — Я согласна. Армин говорит, где-то есть озеро, такое огромное, что в нем соль вместо сахара, и оно бесконечное, уходящее за горизонт. Море. Давай поедем к морю, Жан. Я хочу увидеть горизонт, который не перекрыт стенами. — Море так море, — улыбнулся Жан, крепче прижимая её к себе, словно пытаясь защитить от всего мира. — Договорились. Мы увидим море. Они простояли так долго, молча глядя на спящий лес, пока холодная ночная роса не начала оседать на их плащах, а луна не начала свой медленный спуск к горизонту, отсчитывая, возможно, последние часы их спокойной жизни.

***

Погода стояла удивительно, почти неестественно теплая для этого времени года. Осень уже коснулась леса своей золотой кистью, окрашивая верхушки кленов и берез в багрянец и охру, но солнце все еще грело по-летнему щедро и ласково, словно сама природа решила подарить им последний глоток беззаботности перед неизбежными холодами. Тишину лесного утра разорвал грохот. Дверь хижины распахнулась с таким звуком, будто началась вражеская атака, заставив Эрена выронить метлу, а Жана — вздрогнуть. — Я нашла озеро! — влетела во двор Саша, сияя как начищенная медная монета. В её растрепанных каштановых волосах застряли сухие листья и веточки, щеки горели румянцем, а грудь тяжело вздымалась от быстрого бега. — Тут недалеко! Честно! Вода чистая, как слеза, прозрачная, и там рыбы... вот такенные! — она широко развела руки в стороны, показывая размер явно не лесной рыбы, а небольшого океанского кита. Все замерли. Леви уехал в город с Ханджи и Моблитом еще на рассвете, оставив их одних под честное скаутское слово «не убиться, не выдать себя и не сжечь дом». В лагере остались только они — подростки, смертельно уставшие от войны, уборки и ожидания. Переглянувшись, ребята поняли друг друга без слов. В глазах каждого зажглась одна и та же искра. Эрен с облегчением бросил метлу в траву. Жан с удовольствием вогнал топор в колоду, оставив работу недоделанной. — Веди, — коротко сказал Армин, закрывая книгу, и в его обычно серьезных глазах загорелся настоящий мальчишеский азарт исследователя. Дорога к озеру заняла минут двадцать петляния по едва заметным звериным тропинкам. Лес был живым, дышащим: под ногами мягко пружинил толстый слой мха, пахло прелой листвой, грибницей и нагретой корой сосен. Где-то высоко в кронах деловито стучал дятел, и солнечные лучи пробивались сквозь густые ветви, создавая эффект величественных церковных витражей. Жан и Армин шли по бокам от Адель, словно почетный караул, страхуя её на каждом шагу, где выступали коварные корни деревьев. — Осторожно, здесь яма под листьями, — предупреждал Жан, придерживая упругую еловую ветку, чтобы она не хлестнула Адель по лицу. — Я вижу, Жан, я не слепая, — фыркала она, но послушно опиралась на его руку. Это был момент абсолютной, звенящей свободы. Никаких стен. Никаких титанов. Никаких приказов. Только шум ветра в вершинах и смех друзей. Когда деревья наконец расступились, даже всегда сдержанная Микаса тихо выдохнула от восхищения. Озеро оказалось небольшим, скрытым в глубокой лесной низине, словно драгоценный сапфир в оправе из серых камней и вековых сосен. Вода была спокойной, идеально зеркальной, такого глубокого, насыщенного синего цвета, что казалось, будто кто-то растворил в ней кусочек неба. — Последний — тухлое яйцо! — дико завопил Конни. Он срывал рубашку на бегу, путаясь в рукавах, едва не падая, и, не останавливаясь ни на секунду, с разбега плюхнулся в воду «бомбочкой», сгруппировавшись в воздухе. Он поднял гигантский фонтан брызг, сверкающих на солнце мириадами алмазов. — Банза-а-ай! — Саша последовала за ним с воинственным воплем индейца, ныряя прямо в одежде, решив, что стирка подождет. Эрен, Армин и даже Микаса, аккуратно сняв сапоги и шарф, зашли в воду, наслаждаясь блаженной прохладой, смывающей пот, пыль тренировок и тревоги. Водная гладь мгновенно превратилась в поле битвы: брызги летели во все стороны, слышался громкий хохот, фырканье и крики. Адель осталась на берегу. Она нашла широкое, удобное поваленное бревно, выбеленное временем, ветрами и солнцем, и осторожно села, вытянув ноги и стараясь не тревожить больной бок. Ей мочить рану было категорически нельзя — риск инфекции в лесу был слишком велик. Она с легкой, щемящей грустью и нежностью смотрела, как они дурачатся. Как Конни пытается утопить Жана, напрыгивая на него сзади и хватая за шею. Как Саша брызгается в Армина, а тот смеется, прикрываясь руками и пытаясь воззвать к логике и физике волн, которой у Саши сейчас не было и в помине. Как Эрен, забыв о своей «великой миссии», о мести и титанах, просто плавает на спине, раскинув руки и глядя в синее небо. Они были детьми. Просто обычными детьми, у которых жестокий мир украл детство, заставив взять в руки оружие. Вдруг вода у берега забурлила, нарушая её мысли. — Эй. Жан вышел из озера, ступая по мелководью. Он был мокрый насквозь. Тонкая льняная рубашка прилипла к телу, став почти прозрачной и очерчивая мышцы груди и широких плеч. С потемневших от воды волос стекали ручьи, капая на нос и слипшиеся ресницы. Он энергично отжал волосы назад пятерней, открывая лоб, и подошел к ней, тяжело дыша после шуточной борьбы с Конни. — Обидно сидеть на суше, пока мы там бесимся? — спросил он, глядя на неё сверху вниз с мягкой улыбкой. — Немного, — честно призналась она, проводя пальцем по теплой, шершавой коре бревна. — Выглядит весело. Вы как стая мокрых, счастливых выдр. Жан оглянулся через плечо на ребят, которые были заняты очередной водной войной и визжали, потом снова посмотрел на неё. Его взгляд стал серьезным, изучающим, теплым. — Я могу занести тебя, — предложил он неожиданно тихо, словно это был секрет. Адель удивленно вскинула брови, перестав ковырять кору. — Что? — Не глубоко. Просто чтобы охладиться, почувствовать воду, — пояснил он, делая шаг ближе. С его штанин капала вода, оставляя темные пятна на сухом песке. — Я буду держать тебя на руках. Вода не коснется повязки, обещаю. Я достаточно устойчив, чтобы не поскользнуться на иле. Я крепко стою на ногах. Адель посмотрела в его глаза. В них, обычно насмешливых или раздраженных, сейчас было столько простой человеческой заботы, нежности и тепла, что у неё перехватило дыхание. Ей вдруг отчаянно захотелось довериться ему. Полностью. — Ладно, — выдохнула она, чувствуя, как щеки предательски розовеют, выдавая смущение. — Но если уронишь, Кирштайн, клянусь, я утоплю тебя сама. И никакая Саша тебя не спасет. — Не уроню. Никогда. Он наклонился и осторожно, как самую драгоценную хрустальную вазу, поднял её на руки. Адель инстинктивно обхватила его за шею, чувствуя пальцами прохладу его мокрой кожи и жар живого, сильного тела под влажной тканью рубашки. От него пахло озером, тиной и свежестью. Жан вошел в воду медленно, прощупывая каждый шаг босой ногой, чтобы не наступить на скользкий камень или корягу. Вода дошла ему до пояса, потом чуть выше, но Адель оставалась сухой, надежно укрытая в его руках. — Ну как? Он слегка присел, позволяя ей опустить ноги в воду. Адель коснулась поверхности. Блаженная, ледяная прохлада окутала ступни, лодыжки и икры, мгновенно снимая свинцовую усталость и жар душного дня. Это было восхитительно. Мурашки побежали по коже. — Божественно... — выдохнула она, закрывая глаза от удовольствия и невольно прижимаясь щекой к его мокрому плечу. Вокруг них плескались остальные, но тут они заметили пару. — О-о-о! — заулюлюкал Конни, выныривая рядом с хитрой, шкодливой физиономией. Он отряхнулся, как собака. — Смотрите! Ромео спасает Джульетту! Жених и невеста! Горько! Совет да любовь! Саша захихикала, пуская пузыри в воду носом. Армин тактично отвернулся, делая вид, что изучает водоросли, но улыбался. — Заткнись, Спрингер, или я тебя утоплю прямо здесь! — рявкнул Жан, но Адель почувствовала, как напряглись его плечи, а уши предательски покраснели, став пунцовыми и ярко выделяясь на фоне мокрых волос. Адель рассмеялась, и этот смех был легким, искренним, вибрирующим в груди. В этот момент не существовало ни Эммериха с его интригами, ни государственных переворотов, ни предстоящей кровавой битвы за человечество. Был только лес, ласковое солнце, прохладная вода и сильные руки Жана, которые держали её крепче, чем любые стены Марии. Он был её якорем в этом безумном, штормовом мире. — Спасибо, Жан, — шепнула она ему на ухо, так тихо, чтобы слышал только он сквозь шум воды. Он лишь крепче прижал её к себе, на секунду коснувшись подбородком её макушки. — Всегда, Фогель. Вечер опустился на лес мягкими, бархатными синими сумерками. Воздух быстро остывал, и от озера потянуло сыростью и туманом, заставив ребят вернуться к дому. Но заходить внутрь, в душные стены, никому не хотелось. Они развели костер на заднем дворе, там, где земля была вытоптана утренними тренировками Эрена. Огонь весело, жадно трещал, пожирая сухие сосновые ветки, и взметал в темнеющее небо снопы ярких оранжевых искр, которые смешивались с первыми загорающимися звездами. — Осторожно, горячо! — шипела Саша, перекатывая в руках дымящуюся печеную картофелину, перебрасывая её с ладони на ладонь. Картошка была, разумеется, «реквизирована» Сашей из запасов с такой ловкостью, что даже Леви не заметил бы пропажи до утра. Кожура обуглилась до черноты, пачкая пальцы сажей, но внутри, под коркой, она была рассыпчатой, горячей, сладкой и пахла дымом. Вкуснее любой изысканной королевской еды. Они сидели кругом на бревнах и расстеленных плащах. Адель устроилась рядом с Жаном, накинув его сухую куртку на плечи, так как вечерняя прохлада пробирала до костей. Микаса сидела чуть поодаль, обнимая колени и глядя на огонь, но её плечо касалось плеча Эрена, создавая их собственный маленький мир. — А небо здесь другое, — вдруг тихо сказал Армин. Он лежал на спине прямо на траве, подложив руки под голову, и смотрел вверх, в бездну космоса. — Звезд больше. В городе из-за света фонарей и стен их почти не видно. А здесь... смотрите, вон тот пояс из трех звезд. Это часть созвездия Охотника. А вон там — Лебедь. — Ты даже звезды знаешь по именам? — пробормотал Конни с набитым картошкой ртом. — Армин, в твоей голове есть хоть что-то, чего ты не знаешь? — Я не знаю, почему Саша всё еще не лопнула, — беззлобно, с улыбкой в голосе отозвался Армин. Все тихо, уютно рассмеялись. Смех был негромким, домашним, растворяющимся в ночи. — Когда мы вернем стену Мария... — начал Эрен, не отрывая взгляда от пляшущего пламени. Его лицо в оранжевых отблесках казалось старше, жестче, тени заострили черты. — Мы сможем пойти дальше. К океану. Армин говорит, там столько соли, что её не вычерпать за всю жизнь. — Соль — это хорошо, — мечтательно протянула Саша, облизывая пальцы. — Можно засолить столько мяса на зиму... — Вы только об этом и думаете? — фыркнул Жан, подбрасывая ветку в костер. Искры взметнулись вверх. — Еда, океан и война. А я бы просто хотел поспать до обеда. В своей мягкой кровати. Не в казарме, не в лесу на земле. И выпить нормального вина, а не этой помоечной воды. Адель смотрела на их лица, освещенные теплым, дрожащим светом. На мечтательного Армина, грезящего о мире за стенами. На решительного, одержимого Эрена. На простую и смешную Сашу. На Жана, который пытался казаться циничным реалистом, но при этом заботливо, незаметно подвигал к ней поближе самую крупную и теплую картофелину. Сердце больно защемило. Адель вдруг с пугающей, кристальной ясностью осознала: это конец. Не конец их жизни, но конец эпохи. Завтра или послезавтра придет приказ. Вернется Леви или Ханджи с новостями. Они сядут на коней, достанут холодные клинки и снова станут солдатами, убийцами, мятежниками. Кто-то из них может не вернуться из следующего боя. Кто-то предаст, кто-то сломается, кто-то погибнет. Но сейчас, в этот самый момент, время застыло. Они были вместе. — Давайте сыграем, — предложила Адель, нарушая задумчивую тишину. — Во что? — спросил Эрен, поворачиваясь к ней. — «Я никогда не...». — О нет, — простонал Жан, закатывая глаза. — Это плохо кончится. Мы узнаем слишком много лишнего. — Я начну! — перебила Саша, подскакивая на бревне. — Я никогда не отказывалась от добавки! Конни со вздохом загнул палец: — Это было слишком просто, Саша! Все знают, что ты черная дыра для еды! Ладно, моя очередь... Я никогда не носил женское платье! Все взгляды, как по команде, устремились на Армина. Тот поперхнулся воздухом и сел. — Это было задание! Маскировка! — возмутился он, краснея в свете костра так сильно, что слился с углями. — Нам нужно было найти информацию! И вообще, Жан тоже переодевался в Эрена, изображая его! — Эй, быть Эреном — это не носить юбку и чепчик! — яростно запротестовал Жан. — Это просто делать злое лицо и орать на всех «Я убью титанов»! Это актерское мастерство! — У меня не такое лицо! — обиделся Эрен, пихнув Жана локтем. — Именно такое! «Конни, ты тупой! Жан, ты лошадь!» — передразнил его парень. Смех снова взвился к ночному звездному небу, заглушая стрекот цикад и шум леса. Огонь в костре постепенно умирал. Высокие, яростные языки пламени, еще час назад лизавшие ночное небо, теперь сменились ровным, глубоким рубиновым свечением углей. Они дышали жаром, время от времени тихо потрескивая и рассыпаясь в серый пепел, словно время, утекающее сквозь пальцы. Разговоры затихли сами собой. Смех угас, уступив место сонной, уютной тишине. Лес вокруг стоял плотной черной стеной, охраняя их маленький круг света. Адель, утомленная насыщенным днем, болью в боку и эмоциями, сама не заметила, как провалилась в дрему. Её голова медленно, тяжелея с каждой минутой, опустилась на плечо Жана. Дыхание выровнялось, став глубоким и безмятежным, а напряжение, которое держало её в тонусе последние дни, наконец отпустило мышцы. Жан замер, боясь пошевелиться. Он сидел прямой, как жердь, стараясь даже дышать через раз, чтобы не потревожить её сон. Его левая рука осторожно, миллиметр за миллиметром, обняла её за плечи, придерживая, чтобы она не сползла, а правой он машинально поправлял край своей куртки, укрывающей её ноги. Первым это заметил, конечно же, Конни. Он зевнул, широко открывая рот, потянулся и вдруг застыл, глядя на парочку. Его лицо расплылось в широкой, ехидной ухмылке. Он толкнул локтем Сашу, которая клевала носом рядом, и кивнул в сторону Жана. — Эй, гляньте-ка, — прошептал он громким сценическим шепотом, нарушая тишину. — Наш «папочка» Жан убаюкал ребенка. Какая идиллия, меня сейчас стошнит радугой. Саша протерла глаза и хихикнула, прикрыв рот ладонью. — Тсс! Разбудишь! — шикнула она, но глаза её блестели весельем. — Смотри, он даже не дышит. Жан, ты посинел, выдохни уже! Все взгляды обратились к ним. Эрен, который до этого задумчиво ковырял палкой в углях, поднял голову и устало, но по-доброму усмехнулся. Армин тепло улыбнулся, а Микаса лишь слегка качнула головой, в её взгляде читалось что-то вроде одобрения. — Заткнитесь, идиоты, — одними губами, беззвучно проартикулировал Жан, сверля Конни убийственным взглядом. Его уши в темноте предательски горели, выдавая смущение. Он был единственным из них, кто открыто состоял в отношениях, и это делало его главной мишенью для беззлобных подколок друзей, которые в глубине души просто завидовали этому теплу. — Ладно, ладно, — шепнул Армин, поднимаясь и отряхивая брюки от травы. — Всем пора на боковую. Завтра может быть трудный день. Ханджи обещала вернуться с рассветом. — Я чур первая в душ! — прошептала Саша, вскакивая. Хистория, которая сидела чуть поодаль, подошла к Микасе и что-то тихо ей сказала, кивнув на второй этаж. Микаса кивнула в ответ. — Жан, — тихо позвала Рейсс, проходя мимо него. — Я сегодня переночую в комнате у Саши и Микасы. Мы... решили устроить девичьи посиделки. Так что комната свободна. Она многозначительно улыбнулась и, подхватив плед, направилась к дому. Жан мысленно возблагодарил её догадливость (и, вероятно, тактичность Армина, который наверняка подсказал эту идею). Ребята начали расходиться, стараясь не шуметь, но то и дело кто-то наступал на сухую ветку или сдавленно хихикал. Когда двор опустел, и остались только тлеющие угли, Жан посмотрел на спящую Адель. В бледном лунном свете её лицо казалось беззащитным и юным, тени от ресниц лежали на щеках. Будить её и заставлять идти самой, превозмогая боль в боку и сонливость, казалось преступлением. Он осторожно просунул одну руку ей под колени, другую — под спину. — Держись, — шепнул он в пустоту. С тихим кряхтением (всё-таки день был долгим) он поднялся на ноги, поднимая её на руки. Адель во сне что-то недовольно пробормотала и инстинктивно уткнулась носом ему в шею, обдавая кожу горячим дыханием. Дом встретил их скрипом половиц и густой темнотой, разбавленной лишь полосками лунного света на полу. Жан нес её осторожно, стараясь ступать мягко, как кот, хотя в тяжелых сапогах это было непросто. Он чувствовал её вес, её тепло, и это ощущение наполняло его странной, спокойной силой. Он поднялся по лестнице, молясь, чтобы ни одна ступенька не скрипнула предательски громко. Коридор второго этажа был пуст. Из-за двери комнаты Саши и Микасы доносился приглушенный шепот и тихий смех — Хистория не соврала про посиделки. Жан толкнул бедром дверь в комнату Адель и Хистории. Здесь пахло сушеной лавандой и свежим постельным бельем. Луна заливала комнату серебром, освещая простую, узкую кровать у окна. Он подошел к постели и медленно, с максимальной осторожностью опустил Адель на матрас. Но как только он начал разжимать руки, убирая их из-под её теплого тела, магия сна рассеялась. Лишившись живого источника тепла, Адель вздрогнула. Холод простыни коснулся её щеки, и она резко, судорожно вдохнула, распахивая глаза. В темноте её зрачки были расширены, взгляд был расфокусированным и испуганным. — Жан?.. — её голос был хриплым спросонья. Она рефлекторно схватила его за руку, которая еще не успела убраться. — Тише, я здесь, — успокаивающе прошептал он, нависая над ней. Он поправил прядь волос, упавшую ей на лоб. — Ты уснула у костра. Я принес тебя. Спи. Он попытался выпрямиться, чтобы уйти — правила приличия, раздельные комнаты, Леви за стенкой, все эти условности давили на него. — Нет... — Адель не разжала пальцев. Наоборот, её хватка на его запястье усилилась. — Не уходи. — Адель, — он мягко улыбнулся, хотя сердце пропустило удар. — Хистория ушла к девочкам, но... если Леви узнает, он меня на ремни порежет. — Плевать на Леви, — прошептала она настойчиво, и в её голосе прорезались капризные, но такие желанные нотки. — Мне холодно без тебя. Останься. Пожалуйста. Она потянула его на себя. Жан, чья сила воли и так держалась на честном слове, не смог (да и не хотел) сопротивляться. Он поддался этому движению, опускаясь на край кровати, опираясь рукой рядом с её головой. Адель приподнялась на локтях, игнорируя ноющую боль в боку, и обвила руками его шею, притягивая его лицо к своему. Их губы встретились. Сначала это было мягко, сонно, почти лениво. Но уже через секунду усталость уступила место чему-то более горячему, давно сдерживаемому. Жан выдохнул, закрывая глаза и погружаясь в этот поцелуй, как ныряльщик в глубину. Его рука зарылась в её спутанные волосы на затылке, другая скользнула по спине, прижимая её ближе. Поцелуй стал глубже, требовательнее, отчаяннее — в нем был страх потери, радость спасения и жажда жизни. Они увлеклись. Мир сузился до размеров этой узкой кровати, до вкуса её губ и стука сердец. Жан уже почти лег рядом, забыв о том, где они находятся... БАМ. Дверь распахнулась без стука, ударившись ручкой о стену. — Эй, Хистория, у тебя не остались лишние... ОЙ, БЛ...!!! На пороге, с охапкой одеял в руках, стоял Конни. Его глаза, привыкшие к темноте коридора, мгновенно округлились до размеров чайных блюдец, когда он увидел картину на кровати: Жана, нависающего над Адель, и их явно прерванное занятие. Жан дернулся так резко, словно в него выстрелили, едва не свалившись с кровати. Адель вскрикнула и натянула одеяло до подбородка. — ...подушки... — закончил Конни упавшим голосом, пятясь назад в коридор. Его лицо в лунном свете стало пунцовым. — Я... это... ошибся дверью! Я ничего не видел! Вообще! Я слепой! Извините! Лоханулся! Он развернулся и вылетел из комнаты, захлопнув дверь с той стороны так быстро, будто за ним гнался Колоссальный титан. Послышался топот бегущих ног и сдавленный, нервный смех где-то в конце коридора. В комнате повисла оглушительная тишина. Жан сидел на краю кровати, тяжело дыша, его волосы были взлохмачены, а рубашка сбилась. Он смотрел на закрытую дверь с выражением смеси ярости и абсолютного бессилия. Адель молчала секунду, а затем уткнулась лицом в подушку, и её плечи затряслись. — Ты плачешь? — испуганно спросил Жан, поворачиваясь к ней. Она подняла голову. Нет, она не плакала. Она смеялась. Тихо, беззвучно, до слез в уголках глаз. — Его лицо... — выдавила она сквозь смех. — Ты видел его лицо? «Я слепой»... О боги, Спрингер — это наказание. Жан посмотрел на неё, на её трясущиеся от смеха плечи, на блестящие глаза, и сам не выдержал. Он фыркнул, потом усмехнулся, и наконец рассмеялся — хрипло, сбрасывая напряжение момента. — Момент безнадежно испорчен, — констатировал он, проводя ладонью по лицу. — Романтика умерла смертью храбрых от рук лысого идиота. — Ну почему же... — Адель успокоилась, вытирая слезы, и посмотрела на него снизу вверх. Её взгляд снова стал мягким. Она подвинулась к стене, освобождая место на узкой кровати. — Момент упущен, но ночь еще не кончилась. Иди сюда. Дверь он, кажется, закрыл плотно. Жан посмотрел на свободное место, потом на дверь. — Если Леви войдет... — Если Леви войдет, мы скажем, что я замерзла, и ты меня греешь в целях сохранения боевой единицы, — перебила она, похлопав ладонью по матрасу. — Ложись, Жан. Я не хочу спать одна. Он сдался. Да и не было сил бороться. Жан снял сапоги, стараясь не шуметь, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и лег рядом, поверх одеяла. Кровать жалобно скрипнула под двойным весом, но выдержала. Адель тут же придвинулась к нему, положив голову ему на плечо и закинув руку на его грудь. Жан обнял её, накрывая своим телом, создавая защитный купол. — Тесно, — проворчал он для проформы, вдыхая запах её волос. — Зато тепло, — отозвалась она, закрывая глаза. — Спокойной ночи, Кирштайн. — Спокойной ночи, Адель. Через пять минут они уже спали, крепко прижавшись друг к другу. Война, интриги, титаны — всё это ждало их завтра. А сегодня у них была эта маленькая, украденная у судьбы тихая гавань и тепло, которого так не хватало в этом жестоком мире.