Близость на краю пропасти

Прошло две недели. Дни тянулись вязкой, серой чередой, сливаясь в одно бесконечное ожидание. Запасы еды в хижине таяли стремительно, как мартовский грязный снег на солнцепеке, и постоянный, ноющий голод начал становиться привычным, тупым фоном их жизни, притупляя эмоции. Несмотря на ворчание Жана, который считал каждую лишнюю вылазку за периметр неоправданным риском, кому-то нужно было проверять силки на зайцев. Саша расставила их далеко, почти у границы старой, заросшей просеки, где лес был диким и непуганым. Адель чувствовала себя почти здоровой, хотя тело все еще помнило удар стали. Рана затянулась, но кожа в том месте осталась стянутой, украшенной розовым, бугристым рубцом, который реагировал на изменения погоды. При резких движениях бок начинал ныть, напоминая о том, как близко она была к смерти. — Я иду с тобой, — безапелляционно заявил Жан. Он стоял в дверном проеме, загораживая свет, скрестив руки на груди, и внимательно наблюдал, как она с трудом натягивает жесткий кожаный сапог на правую ногу. — Я не маленькая, Кирштайн, — буркнула девушка, стараясь не морщиться от боли при наклоне. — И я знаю лес не хуже Саши. — Ты — магнит для неприятностей, Фогель. К тому же, посмотри в окно. Небо хмурится так, будто собирается рухнуть нам на головы. Тучи свинцовые. Если начнется ливень, ты заблудишься в двух соснах и простудишься. В его голосе звучала привычная язвительность, но Адель видела, как напряжены его плечи. Он боялся. Боялся отпускать её одну даже на шаг, словно она могла исчезнуть, раствориться в воздухе. Они ушли далеко от безопасного периметра хижины. Лес здесь менялся: становился гуще, темнее, враждебнее. Огромные ели, покрытые лишайником, сплетали узловатые ветви высоко над головой, создавая вечный, почти сумеречный полумрак даже днем. Под ногами хлюпал толстый слой мха, пахло прелой листвой, грибницей и сырой землей. Воздух сгустился, стал тяжелым и влажным — электричество перед грозой буквально покалывало кожу, поднимая волоски на руках. Они проверили два силка — оба пустые, лишь сбитая шерсть какой-то мелкой зверушки на проволоке. Двигаясь к третьему, Жан вдруг резко остановился, замерев на полушаге. Его рука метнулась к плечу Адель, грубым рывком притягивая её к себе и буквально заталкивая за широкий, мшистый ствол вяза. Он прижал палец к губам, его глаза сузились, превратившись в две настороженные щели. Взгляд стал жестким, оценивающим. Адель замерла, прижавшись спиной к коре, задержав дыхание так надолго, что в груди запекло. Сначала был слышен только шум ветра в вершинах сосен — тоскливый, протяжный вой. Но потом она уловила иное. Чужеродные, искусственные звуки, разрывающие лесную гармонию. Треск ломаемого тяжелым сапогом сушняка. Звон металла о металл — пряжка ремня или ножны, задевшие ветку. Тяжелые, уверенные шаги нескольких людей. Не один человек. И не два. Целый отряд. — ...сказано прочесать этот квадрат до оврага, и мы его прочешем, — прохрипел грубый, прокуренный мужской голос. Он был пугающе близко — всего в десятке метров, за плотной стеной орешника. — Да нет их тут, командир. Это пустая трата времени, — заныл второй голос, моложе и визгливее. — Лорд платит нам, конечно, щедро, но ноги бить по этому бурелому... Мы тут сами сдохнем быстрее, чем найдем кого-то. — Заткнись, крыса. Эммерих фон Линдхоф ясно сказал: девчонка ранена, далеко уйти не могла. А за её голову обещана такая сумма, что ты сможешь купить себе самый дорогой бордель в Сине и не вылезать оттуда до старости. Ищи! Кровь отлила от лица Адель, конечности похолодели, словно её окунули в ледяную воду. Это была не Военная Полиция с их бюрократией и ленивыми поисками. Это были наемники — "псы войны", лично преданные золоту Эммериха. Он не просто искал беглых преступников. Он устроил сафари. Он охотился лично на неё. Жан побледнел, его скулы заострились. Пальцы на предплечье Адель сжались до боли, оставляя синяки, но она даже не пикнула. Он медленно, миллиметр за миллиметром, начал тянуть её назад, в густую тень оврага, стараясь ступать мягко, как кот. Адель делала шаг назад, не отрывая взгляда от кустов, за которыми мелькали тени в плащах. И тут удача изменила ей. Под сапогом, скрытая слоем мокрых листьев, предательски громко хрустнула сухая ветка. В лесной тишине этот звук прозвучал как пистолетный выстрел. Разговоры мгновенно смолкли. — Кто там?! — рявкнул командир наемников. — А ну стоять! Сюда, живо! Я вижу движение! — Бежим! — выдохнул Жан, дергая её за руку так сильно, что она едва не вывихнула плечо. Скрываться больше не было смысла. Они сорвались с места, ломая кустарник, не разбирая дороги. И в этот самый момент небо, словно ожидая сигнала, разверзлось. Это был не просто дождь — это была стена ледяной воды, обрушившаяся на лес с яростью стихии. Мир мгновенно потерял краски, став серым и размытым. Грохот грома заглушил крики преследователей. Ливень стал их спасением и проклятием одновременно. Они бежали сквозь водяной хаос, скользя по раскисшей глинистой грязи. Ветки хлестали по лицу, оставляя горящие царапины. Адель чувствовала, как старая рана в боку начинает пульсировать — сначала слабая колкость, затем острая, режущая боль, отдающая в ногу. Дыхание сбилось, легкие горели огнем, во рту появился металлический привкус крови. — Жан... — выдохнула она, спотыкаясь о выступающий корень. Ноги подкосились. Он тут же подхватил её под локоть, почти вздергивая вверх, не давая упасть лицом в грязь. Его лицо было мокрым, волосы прилипли к лбу, но глаза горели дикой решимостью. — Не останавливайся! Еще немного! Я видел постройку, там, за холмом! Они буквально скатились в овраг, продираясь сквозь колючий шиповник, который рвал одежду, и вывалились к покосившемуся строению. Это была заброшенная сторожка лесника, черный призрак прошлого: половина крыши давно обвалилась, замшелые бревна потемнели от времени, дверь висела на одной ржавой петле. Но стены еще стояли. Жан втащил Адель внутрь и навалился всем весом на тяжелую, разбухшую от влаги дверь. С натужным скрипом она поддалась. Он захлопнул её и тут же подпер гнилым обломком скамьи. Внутри было темно, хоть глаз выколи. Пахло застарелой сыростью, плесенью и мышиным пометом. Дождь барабанил по остаткам крыши с оглушительной силой, создавая внутри гулкое эхо, но здесь, по крайней мере, на голову не лили потоки ледяной воды. Адель обессилено сползла по стене на земляной пол, прижимая ладонь к боку. Её трясло — крупная, неконтролируемая дрожь била всё тело. Смесь холода, адреналина и боли вытягивала последние силы. Одежда промокла насквозь и теперь липла к телу тяжелым, ледяным компрессом, высасывая остатки тепла. Жан тяжело дышал, упираясь руками в колени. Вода ручьями стекала с его носа и подбородка. Немного отдышавшись, он прильнул к щели между рассохшимися досками, напряженно всматриваясь в серую, бурлящую мглу снаружи. — Вроде оторвались... — его голос звучал хрипло. — Дождь смыл следы. Видимость нулевая. Они не дураки, не полезут в овраг в такую погоду, побоятся переломать ноги. Он обернулся к ней и мгновенно оказался рядом, падая на колени в грязь. — Эй, ты как? — его ладони легли ей на лицо, проверяя температуру. — Ты бледная, как смерть, губы синие. Бок? Кровь есть? — Немного... дергает, — простучала зубами Адель, пытаясь обхватить себя руками, чтобы унять дрожь. — Холодно, Жан. Как же холодно... Парень выругался сквозь зубы — зло, витиевато. Он быстро осмотрелся в полумраке. Очаг был разрушен, дымоход завален камнями. Развести огонь негде, да и сухих дров нет — всё внутри пропиталось влагой. А дым сейчас был бы равносилен сигнальной ракете для наемников. — Надо снять мокрое, — решительно сказал он, принимая решение. — Немедленно. Иначе подхватишь воспаление легких, и тогда никакой титан нам не страшен — ты просто сгоришь от лихорадки за пару дней. — Жан... тут холодно... — Никаких споров, Фогель. Раздевайся. Он помог ей стянуть тяжелую, промокшую куртку, которая сейчас весила, казалось, тонну. Пальцы не слушались, пуговицы скользили. Жан действовал быстро, по-деловому, игнорируя смущение. Стянул с нее сапоги, полные воды. Его руки были ледяными, но движения — четкими и заботливыми. Сам он тоже скинул куртку, мокрую рубашку, отшвырнув их в угол. В полумраке его обнаженный торс блестел от влаги, мышцы были напряжены от холода. В единственном сухом углу, где крыша еще чудом держалась, нашлась куча старого, но сухого лапника, набросанного, видимо, охотниками пару лет назад. — Иди сюда, — скомандовал Жан. Он сел на лапник, прислонившись спиной к бревнам, и потянул Адель к себе. — Садись между ног. Ближе. Он усадил её к себе, обнимая со спины, смыкая руки на её груди, стараясь закрыть своим телом от сквозняков. — Надо согреться, — пробормотал он ей в макушку. — Тело к телу — самый быстрый способ. Не дергайся. Адель прижалась спиной к его горячей, твердой груди. Контраст между её ледяной кожей и его жаром был почти болезненным, обжигающим. Дрожь продолжала бить её волнами, заставляя мышцы судорожно сокращаться. Жан начал энергично растирать её плечи и руки, пытаясь разогнать застывшую кровь. Его дыхание щекотало ей шею, согревая кожу. — Они говорили обо мне, — прошептала она, и голос сорвался. Ужас, заглушенный погоней, теперь накатил с новой силой. — Эммерих... он знает, что я жива. Он отправил этих головорезов за моей головой, Жан. — Я слышал, — жестко ответил шатен. Его руки на миг замерли, сжав её плечи крепче, почти до боли. — Но я не дам им тебя забрать. Я глотку перегрызу любому, кто подойдет к тебе ближе чем на метр. Ты веришь мне? Постепенно, под его уверенными руками, смертельный холод начал отступать. Дрожь утихла, сменившись странным, тягучим теплом, которое разливалось по венам не только от трения кожи. Они сидели в тесноте, в грязной хижине, отрезанные от всего мира стеной дождя, и это ощущение изоляции вдруг стало невероятно интимным. Адель медленно повернулась в кольце его рук, чтобы посмотреть ему в лицо. Их лица оказались в опасной близости. В сером полумраке глаза Жана казались почти черными, зрачки расширились, поглощая радужку. Он смотрел на её губы, потом поднял взгляд к глазам. В его выражении читалась сложная борьба — между благоразумием солдата и голодом мужчины. — Жан... — её голос дрогнул, но уже не от холода. Воздух между ними стал плотным, наэлектризованным. — Тебе теплее? — хрипло спросил он. Он не отодвинулся. Наоборот, чуть подался вперед. — Да. Но... мне все еще мало. Она, повинуясь порыву, потянулась и коснулась его высокой скулы, провела большим пальцем по жесткой линии челюсти, ощущая колючую щетину. Жан судорожно выдохнул, его веки дрогнули. — Адель, мы не должны... здесь, сейчас... Мы в бегах, за стеной убийцы... — Мы можем умереть завтра, — перебила она его шепотом, глядя прямо в душу. — Или через час, если они найдут нас. Я не хочу умирать, жалея о том, чего не сделала. Я хочу тебя, Жан. Сейчас. Его выдержка лопнула, как натянутая струна. Он накрыл её губы своими — резко, жадно, со вкусом дождя, соли и отчаяния. Это был не нежный поцелуй влюбленных, это был поцелуй выживших. Адель ответила с той же яростью, обнимая его за шею, вплетая пальцы в мокрые волосы на затылке, прижимаясь всем телом к его груди, желая раствориться в нем, исчезнуть. Неловкость, страх, холод — все исчезло, сгорело в моменте. Он бережно уложил её на колючий лапник, накрывая собой, создавая кокон безопасности. Его руки путались в мокрых завязках её нижней рубашки, пальцы, обычно ловкие с УПМ, сейчас предательски дрожали. — Можно? — спросил он, замирая, когда его горячая ладонь скользнула по оголенной коже талии и коснулась края шрама. — Нужно, — выдохнула она, выгибаясь навстречу его прикосновению. Его руки стали осторожными, почти благоговейными. Он целовал её шею, впадинку у ключицы, спускаясь ниже. Когда его губы коснулись неровного, уродливого рубца на боку, Адель вздрогнула и инстинктивно попыталась прикрыться ладонью. Стыд обжег щеки. — Не надо... не смотри, он уродливый. Жан мягко, но настойчиво отвел её руку в сторону, переплетая свои пальцы с её. Он поднял голову и посмотрел на неё серьезно, без тени насмешки. — Он доказывает, что ты жива, Адель. Что ты вырвала свою жизнь у смерти. Для меня нет ничего красивее этого шрама. Он поцеловал бугристую кожу рубца, и этот жест был куда интимнее, чем всё, что было до этого. У Адель перехватило дыхание, слезы навернулись на глаза. Когда Жан накрыл её своим телом, девушке на мгновение показалось, что весь мир за пределами этой хижины перестал существовать. Больше не было ледяных капель, стекающих по шее, не было преследователей. Был только невыносимый, спасительный жар его кожи. Всё происходило немного неуклюже, с судорожными вздохами, шорохом лапника и шепотом в темноте. Теснота, запах прелой хвои, холодный воздух вокруг и испепеляющий жар их тел создавали безумный, пьянящий контраст. Когда его пальцы впервые коснулись её бедра — осторожно, словно он боялся, что она рассыплется от прикосновения, — по её телу прошла электрическая искра. Это было странное чувство: одновременно пугающее и такое правильное. Она почувствовала, как бешено колотится его сердце под её ладонью, прижатой к его груди — ритм был неровным, быстрым, вторящим её собственному. В тот момент, когда они стали одним целым, Адель судорожно выдохнула ему в плечо. Это было чувство ошеломляющей полноты. Словно все те дни боли, страха и одиночества в бегах были лишь долгой дорогой к этой секунде. Она чувствовала каждое его движение, каждый тяжелый вздох, и это было самым живым ощущением в её жизни. Жан не просто забирал её холод — он заполнял ту пустоту внутри, которую она так долго пыталась скрыть за маской стойкости. — Больно? — спросил он, замерев на мгновение, вглядываясь в её лицо с тревогой. — Нет... — прошептала она, притягивая его к себе, не желая, чтобы расстояние между ними было хоть на миллиметр больше необходимого. — Просто... будь со мной. Заставь меня забыть обо всём. Это не было похоже на красивые сцены из любовных романов, которые Адель тайком читала в библиотеке поместья. Это было лучше. Это было реально, грубо и честно. Это был стук зубов друг о друга, сбитое дыхание, запах мокрой шерсти, пота и кожи. Ощущение абсолютной, всепоглощающей близости двух людей на краю пропасти. Когда Жан двигался в ней, мир сузился до размеров этой жалкой, продуваемой всеми ветрами сторожки. Не было ни Эммериха, ни войны, ни Титанов. Был только бешеный ритм их сердец и шум дождя, который смывал всё прошлое, оставляя только "здесь" и "сейчас". Позже, когда буря за стенами немного утихла, превратившись в монотонный, убаюкивающий шум дождя, они лежали, тесно прижавшись друг к другу под ворохом их полусухих курток. Тепла их тел хватало, чтобы создать уют даже в этом забытом богом месте. Жан лениво гладил её по спине, рисуя пальцем невидимые узоры вдоль позвоночника. Его дыхание выровнялось, сердце билось ровно и сильно под ухом Адель. — Теперь я точно обязан жениться на тебе, — пробурчал он ей в макушку. Он пытался вернуть свой обычный ворчливый тон, но в голосе проскальзывала мягкая, счастливая улыбка, которую невозможно было скрыть. — Как честный человек и офицер. А то мама меня убьет, если узнает, что я обесчестил леди в сторожке. Адель тихо, с облегчением рассмеялась, уткнувшись носом в его ключицу. — Дурак ты, Кирштайн. — Зато твой дурак. — Мой, — согласилась она, закрывая глаза и чувствуя, как сон накатывает тяжелой волной. Они понимали, что реальность никуда не делась. Скоро дождь закончится. Им придется встать, надеть противную сырую одежду и пробираться обратно в лагерь, по уши в грязи, прячась от патрулей. Но этот час в старой сторожке теперь принадлежал только им. И никто — ни Эммерих, ни Король, ни все армии мира — не мог этого у них отнять.

***

Утро не наступило плавно, с нежной пастельной дымкой, как обычно. Оно ворвалось в щели старой охотничьей сторожки наглыми, ослепительными, ликующими лучами солнца, разрезая полумрак полосами света, в которых весело плясали золотые пылинки. Ночная гроза, бушевавшая над лесом, вымыла мир до скрипа. Снаружи капало с веток, пахло озоном, мокрой землей, грибами и прелой хвоей. Лес дышал свежестью. Птицы пели так оглушительно и радостно, перекликаясь в кронах, словно никакой войны, никаких титанов-людоедов и дворцовых интриг не существовало в природе. Словно мир был создан только для этого утра и для них двоих. Адель проснулась от того, что солнечный луч, теплый и настойчивый, скользнул по её щеке, как ладонь. Она медленно, с неохотой открыла глаза, щурясь от света. И первым, что она почувствовала, была не привычная ноющая боль в боку, а приятная, успокаивающая тяжесть. Тяжесть руки Жана на её талии. Он спал крепко, зарывшись лицом в изгиб её шеи, используя её плечо вместо подушки. Его дыхание, горячее, ровное и глубокое, щекотало кожу, вызывая приятные мурашки. Адель замерла, боясь пошевелиться, боясь спугнуть этот хрупкий момент покоя. Воспоминания о прошедшей ночи нахлынули горячей волной, окрашивая щеки румянцем — неловкость первых прикосновений, сменившаяся отчаянной, жадной нежностью, сбивчивый шепот в темноте, тепло тел, спасающее от холода и страха смерти. Ей до безумия не хотелось вставать. Хотелось остаться здесь, в этом грязном, пахнущем плесенью и хвоей шалаше, в коконе из старого лапника и его куртки, укрывшей их обоих. Хотелось верить, что это и есть их настоящая жизнь — простая, честная, без приказов и погонь. Но реальность была неумолима. Живот предательски громко заурчал, напоминая, что последний раз они ели вчера в обед, да и то — лишь пару сухарей. — Жан, — шепнула она, касаясь кончиками пальцев его растрепанных волос на затылке. Они были мягкими на ощупь, совсем не такими жесткими, как казались. — Пора. Нас, наверное, уже ищут. Леви с нас шкуру спустит. Жан пошевелился, недовольно замычав во сне. Он приоткрыл один глаз — сначала мутный со сна, непонимающий, но через секунду взгляд сфокусировался на ней, став ясным и бесконечно, обезоруживающе теплым. Он улыбнулся — лениво, уголком рта, и эта открытая, беззащитная улыбка была предназначена только ей. Никто в Разведкорпусе никогда не видел саркастичного Жана Кирштайна таким. — Еще пять минут, — пробормотал он хриплым, низким спросонья голосом, крепче притягивая её к себе, словно пытаясь спрятать под своим крылом от всего мира. — Пусть Леви хоть лопнет от злости. Я никуда не хочу. Адель почувствовала, как щемит сердце от острой, почти болезненной нежности. — Если Леви лопнет, нам придется отмывать его кишки с пола, а я ненавижу уборку, — усмехнулась она, но не отстранилась. Она позволила себе украсть у жестокой судьбы еще одну минуту, уткнувшись лбом в его плечо и вдыхая запах его кожи — терпкую смесь дождя, пота и чего-то родного, мускусного. Спустя полчаса они вышли наружу, щурясь от яркого света. Лес встретил их прохладой и сыростью. Каждая травинка сверкала бриллиантами крупных капель. — Идем вдоль ручья, — скомандовал Жан. Его голос снова стал собранным, серьезным, командирским. Магия утра уступила место инстинктам выживания. Он проверил охотничий нож на поясе — единственное их оружие. Клинок легко вышел из ножен. — Так мы быстрее выйдем к нашим, не оставляя следов на размытой дороге. И держись строго за моей спиной. След в след. — Я не хрустальная ваза, Кирштайн, — привычно буркнула Адель, застегивая куртку, которая все еще была слегка влажной, но послушно встала позади него. Они шли быстро. Адель чувствовала себя на удивление бодро. Адреналин и присутствие Жана действовали лучше любого обезболивающего из арсенала Ханджи. Казалось, самое страшное позади — ночная буря прошла, они вместе, и до лагеря осталось всего пара километров по прямой. Они вышли на небольшую, залитую светом поляну, окруженную плотным кольцом высокого орешника и дикой малины. Солнце здесь пекло особенно ярко, пар поднимался от земли. — Жан, стой. Адель замерла. Голос прозвучал тихо, но резко, как щелчок кнута. Какое-то шестое чувство, звериное чутье, выработанное годами жизни в "золотой клетке" дома, где опасность пряталась за бархатными шторами и улыбками, вдруг забило тревогу. Лес затих. Птицы смолкли мгновенно, будто кто-то невидимой рукой накрыл клетку черным покрывалом. Цикады перестали стрекотать. — Что так... — начал Жан, оборачиваясь к ней с вопросом в глазах. Договорить он не успел. Кусты вокруг поляны зашуршали, и из зелени, словно зловещие тени, вышли пятеро. Это не были солдаты Военной полиции с их блестящими мушкетами и чистой формой. Это были наемники. Крупные, с обветренными, жестокими лицами, одетые в разномастную броню или форму Гарнизона, с которой были грубо спороты нашивки. Грязь комьями висела на сапогах. В руках — тяжелые окованные дубинки, короткие мечи, арбалеты, небрежно опущенные вниз, но готовые к выстрелу. Они не патрулировали лес. Они ждали. Это была засада. — Ну надо же, — ухмыльнулся высокий детина с уродливым шрамом, пересекающим всю щеку и уходящим под воротник. Он вышел вперед, с хрустом разминая шею. — А мы уж думали, вы утонули в овраге. А голубки, оказывается, свили уютное гнездышко? Жан среагировал мгновенно, на одних рефлексах. Он сделал широкий шаг назад, задвигая Адель себе за спину, закрывая её собой полностью от взглядов и арбалетов. Его лицо окаменело, превратившись в маску холодной, расчетливой ярости. — Беги, — шепнул он ей одними губами, не сводя глаз с главаря и оценивая дистанцию. — Когда я скажу. В лес. Не оглядывайся. — Не дергайся, парень, — лениво протянул шрамированный, поигрывая тяжелой дубинкой, перебрасывая её из руки в руку. — Нас пятеро. У тебя — ржавый ножик для чистки картошки. Отдай девку по-хорошему, без крови, и, может быть... может быть, уйдешь живым. Хотя я не обещаю. — Только через мой труп, — прорычал Жан. В его голосе звенел металл. Он понимал: шансов нет. Пятеро против одного, вооруженного ножом. Но он также понимал, что живым Адель не отдаст. Никогда. Это был отчаянный, звериный рывок. Жан бросился вперед первым, нарушая правила обороны. Он был быстр — адские тренировки Разведки не прошли даром. Он уклонился от ленивого, самоуверенного взмаха дубинки первого наемника, нырнул под руку и вогнал нож ему в бедро по самую рукоять. Наемник взвыл, падая на колено и хватаясь за рану. Но их было слишком много. — Адель, беги!!! — заорал Жан, принимая тяжелый удар кулаком в челюсть от подоспевшего сбоку амбала. Голова мотнулась, брызнула кровь, в глазах потемнело. Адель не могла бежать. Ноги приросли к земле. Оставить его? Бросить на растерзание этой стае? Никогда. Она увидела толстую, узловатую сухую ветку под ногами. Схватив её обеими руками, она с боевым криком кинулась на ближайшего наемника, который заходил Жану в спину, занося меч. — Не трогай его! Она ударила со всей силы, вкладывая весь вес, целясь в голову. Ветка с сухим треском переломилась о плечо гиганта. Он даже не пошатнулся. Медленно повернув голову, он посмотрел на неё сверху вниз, как на надоедливое насекомое, перехватил остаток палки и резко дернул на себя. Адель полетела вперед, потеряв равновесие. Грубый толчок сапогом в грудь — и она отлетела на пару метров, упав спиной прямо в холодную, чавкающую грязь. Ослабленное ранением тело подвело. В глазах потемнело, старая рана в боку вспыхнула огнем, выбивая воздух из легких. — Жан! — вскрикнула она, пытаясь вдохнуть. Этот крик стал роковой ошибкой. Жан, который отчаянно отбивался от двоих, инстинктивно обернулся на её голос, открывшись на долю секунды. Этого хватило. Тяжелый удар рукоятью меча обрушился на его затылок. Звук был глухим, тошнотворным и страшным. Жан рухнул на колени. Его глаза остекленели, ноги отказали, но он не упал лицом вниз. Он пытался встать, шатаясь как пьяный. Кровь заливала лицо из разбитой брови, капая на зеленую траву густыми алыми кляксами. — Ах ты щенок! — рявкнул раненый в ногу наемник. Подковыляв, он с размаху, с мстительным удовольствием ударил Жана тяжелым подкованным сапогом в живот. Тот согнулся пополам, кашляя кровью. Воздух со свистом вылетел из его легких. — Вяжи его! — скомандовал главарь, сплевывая на траву. Трое навалились на Жана, вбивая его в землю. Они били жестоко, со знанием дела — по почкам, по ребрам, по лицу. Слышался хруст ударов и сдавленные, глухие стоны, которые парень пытался сдержать. — Хватит! Хватит, пожалуйста! — закричала Адель. Она царапала грязь ногтями, пытаясь ползти к ним на коленях, но двое других рывком вздернули её вверх, заломив руки за спину так больно, что в плечах хрустнуло. Спустя минуту всё было кончено. Жан лежал лицом в грязи. Он тяжело, с влажным, булькающим хрипом дышал. Его лицо было превращено в кровавую маску: один глаз полностью заплыл, губа была рассечена, нос, кажется, сломан и свернут набок. Он пытался поднять голову, его пальцы судорожно скребли землю, пытаясь найти опору, но тело отказывалось подчиняться. Адель держали крепко, как в тисках. Она билась в железном захвате, как пойманная птица, слезы текли по щекам, смешиваясь с грязью на лице. — Отпустите! Уроды! Жан! Жан, вставай! Пожалуйста, встань! — рыдала она, глядя в его единственный открытый глаз, в котором читалась боль. Главарь подошел к Адель. Грубо, по-хозяйски схватил её за подбородок своими грязными пальцами, с силой поворачивая лицо к солнцу, рассматривая как товар. — Она, — констатировал он, оглядывая её. — Точно она. Линдхоф будет доволен. Красивая сучка, хоть и потрепанная. Глаза фамильные, породистые. — Что с этим делать, босс? — спросил один из амбалов, вытирая окровавленный сапог о траву прямо рядом с головой Жана. — Прикончить, чтоб не мучился? Шатен издал сдавленный звук, похожий на рычание. Он невероятным усилием воли приподнялся на локте, дрожа от напряжения каждой мышцей. — Не... трогайте... её... — прохрипел он, и вместе со словами изо рта выплеснулся сгусток крови. — Я убью... вас... Амбалы рассмеялись. Смех был грубым, лающим, он эхом отражался от деревьев, пугая птиц. — Смотри-ка, герой, — хохотнул главарь, наклоняясь к лицу Адель так близко, что она почувствовала запах гнилых зубов. — Эммерих дал четкие указания только насчет девчонки. Она нужна живой, невредимой и желательно в сознании, чтобы понимала, кто её спас. А про этого... — он равнодушно, с презрением махнул рукой в сторону лежащего парня. — Делайте что хотите. Можете прирезать, можете оставить волкам. Мне плевать. Главное — груз у нас. Адель похолодела. Сердце пропустило удар. — Нет! Нет! — закричала она, вкладывая в этот крик остатки сил и души. — Не смейте! Я пойду с вами! Слышите?! Я сделаю всё, что скажете, я буду тихой, только не трогайте его! Оставьте его! Жан!!! Она смотрела на главаря с такой мольбой, с какой никогда ни на кого не смотрела. Вся гордость Адель Фогель исчезла без следа. Остался только животный страх за любимого человека. Главарь поморщился, словно от назойливого жужжания мухи. — Слишком громкая. Уши вянут. Вырубай. Адель увидела, как один из наемников заносит тяжелый кулак в перчатке. Последнее, что она видела — это Жан. Он лежал в грязи, разбитый, уничтоженный, но он смотрел на неё. Из последних сил он тянул к ней дрожащую, окровавленную руку, беззвучно шевеля разбитыми губами. «Прости». Удар пришелся точно в висок. Вспышка ослепительной белой боли — и мир мгновенно погас, провалившись в спасительную, ватную темноту. — Грузите её на лошадь, — донесся до угасающего сознания Жана удаляющийся, словно из-под толщи воды, голос. — Свяжите руки и ноги. А с этим... повеселитесь, парни, если хотите, немного. Но быстро, нам нужно уходить. Жан уронил голову в грязь. Силы покинули его окончательно. Темнота подступала к краям зрения черной, вязкой пеленой. Он слышал удаляющиеся шаги, слышал скрип кожи седла, слышал, как увозят Адель. Но он не мог даже пошевелить пальцем. Его тело было сломано. Только одна мысль пульсировала в угасающем сознании, прежде чем его накрыло окончательно: «Я не смог. Я не сдержал слово. Я потерял её».