Шелковая петля

Пробуждение было похоже на медленное, мучительное всплытие со дна мутного, вязкого болота. Тело не слушалось, мысли путались, словно склеенные паутиной. Сначала вернулись запахи. Это был не острый, свежий запах сырой хвои, не металлический запах дождя и крови, и уж точно не теплое, родное дыхание Жана, пахнущее ветром и дымом костра. Пахло лилиями. Приторно-сладкими, удушающими лилиями. Дорогим пчелиным воском, которым натирают паркет. И старой, тяжелой пылью бархатных портьер, которая оседает в легких горьким привкусом безнадежности. Запах богатства. Запах фамильного склепа. Адель открыла глаза. Над ней не было низкого, закопченного потолка лесной хижины из почерневших досок. Над ней в полумраке парили лепные позолоченные ангелы, держащие гирлянды из роз — роскошь, которую она ненавидела с детства. Она лежала не на колючем лапнике и не на жесткой земле, а тонула в огромной пуховой перине, мягкой, как облако, и душной, как вата, забивающая рот. Она резко, рывком села. В виске тут же взорвалась ослепительная, пульсирующая боль — эхо удара тяжелой рукоятью. Комната качнулась, поплыла перед глазами, заставив её вцепиться побелевшими пальцами в резное деревянное изголовье кровати, чтобы не упасть обратно. — Жан... — хрипло, едва слышно позвала она. Горло пересохло. Голос сорвался на сип. В ответ — только оглушительная, мертвая тишина огромной комнаты, в которой даже её собственное дыхание звучало как святотатство. Она опустила взгляд на себя. Грязная, порванная походная одежда, пропитанная лесом и потом, исчезла. На ней была белоснежная ночная сорочка из тончайшего, струящегося шелка, обшитая дорогим кружевом на манжетах и вороте. Чистая. Безупречная. Чужая. Адель с отвращением, словно коснулась раскаленного железа, отдернула руку от ткани. Ей казалось, что эта чистота — заразная болезнь. Вскочив с кровати и путаясь босыми ногами в длинном подоле, она бросилась к окну. Тяжелые бархатные портьеры винного цвета неохотно поддались, пропуская свет. За безупречно чистым, вымытым стеклом был не дикий, спасительный лес. Там, внизу, расстилался ухоженный геометрический сад, где каждый куст самшита был подстрижен под линейку, белели гравийные дорожки, и высились высокие, черные кованые ворота с фамильным гербом — золотым грифоном, терзающим змею. Она знала это место. Она знала каждую трещину в этих стенах, каждую тень в этом саду. — Нет... — выдохнула она, отступая от окна, оставляя на холодном стекле мутное, быстро тающее пятно от дыхания. — Только не это. Боги, только не это. Птичка попала в клетку. И клетка эта была самой дорогой, самой красивой и самой неприступной во всей стене Сина. Особняк Линдхофов. Звук поворачиваемого в замке ключа — скрежет металла о металл — прозвучал в тишине как выстрел в упор. Массивная дверь из красного дерева бесшумно, плавно, на смазанных петлях отворилась. В комнату вошел Эммерих фон Линдхоф. Он выглядел так, словно войны за стенами не существовало. Словно мир не рушился, а люди не умирали в грязи. Идеальный камзол глубокого синего цвета, белоснежный шейный платок, заколотый булавкой с сапфиром, волосы уложены волосок к волоску. Никакой грязи. Никакой крови. Он излучал самодовольство сытого, холеного хищника, который наконец-то загнал любимую добычу в угол и теперь наслаждается предвкушением трапезы. Он закрыл за собой дверь и окинул комнату хозяйским, оценивающим взглядом, остановившись на Адель, которая вжалась в стену у окна, дрожа от холода и ярости. Его тонкие губы растянулись в улыбке — вежливой, холодной, но торжествующей. — Я всегда говорил, — произнес он, медленно, с театральной паузой стягивая лайковые перчатки, палец за пальцем, — если хочешь, чтобы дело было сделано идеально, делай его сам. Мои люди — бездари и грубияны, но они хотя бы умеют доставлять ценные посылки по адресу. Этот тон. Этот спокойный, бархатный, обволакивающий голос, от которого у неё внутри всё заледенело, вспоминая месяцы психологического давления в прошлом. Вспышка ярости на мгновение затмила страх. Адель забыла о пульсирующей боли в виске, о головокружении, о ноющем шраме на боку. Перед глазами стояло лицо Жана, разбитое в кровавое месиво, его единственный открытый глаз, смотрящий на неё с мольбой и любовью. — Где он?! — закричала она, срываясь с места и кидаясь на Эммериха с кулаками, как фурия. — Где Жан?! Что вы с ним сделали?! Отвечай! Это было нападение чистого отчаяния. У неё не было сил, только адреналин. Эммерих даже не дрогнул, не сдвинулся с места. Он перехватил её запястья с ленивой, унизительной легкостью, словно играл с рассерженным котенком, и резким, отработанным движением выкрутил их, впечатывая её спиной в стену рядом с дверью. Удар выбил из неё воздух. Картина в тяжелой раме над головой звякнула. — Тише, душа моя, тише, — проворковал он, наваливаясь на неё всем весом своего тела, вдавливая её хрупкую фигуру в жесткие обои с тиснением. — Негоже леди вести себя как портовая дикарка. Лес, крысы и дурная компания плохо на тебя повлияли. Ты одичала. Он склонился к ней. Адель дернулась, пытаясь ударить его коленом в пах, но он жестко, с опытом заблокировал её бедро своим, лишая возможности пошевелиться. Он зарылся лицом в её спутанные волосы — глубоко, жадно, со свистом втягивая воздух ноздрями. Это было омерзительно. Он нюхал её, как гурман нюхает редкое вино или дичь, с маниакальным, собственническим наслаждением извращенца. — Ты всё еще пахнешь им... — прошептал он с брезгливостью, сморщив нос, но не отстранился, а наоборот, прижался гладко выбритой щекой к её виску. — Грязью. По́том. Дешевым солдатским табаком. Бунтом. Ничего. Я вытравлю этот запах. Я отмою тебя так, что ты забудешь даже как звучит его имя. Я выжгу его из твоей памяти. — Пусти! — закричала Адель, и горячие слезы бессилия брызнули из глаз. — Жан убьет тебя! Он придет за мной! Слышишь? Разведка разнесет твой проклятый дом по кирпичику! Леви тебе голову оторвет! Ты не знаешь, с кем связался! Эммерих резко отстранился, отпуская её руки. Его лицо стало жестким, фарфоровая маска светской вежливости пошла уродливыми трещинами. Он посмотрел ей в глаза — холодно, без капли жалости, как смотрят на сломанную вещь. — Никто не придет, Адель. Он сделал паузу, наслаждаясь эффектом каждого слова, смакуя их как деликатес. — Твой драгоценный Кирштайн мертв. Мир качнулся и поплыл. — Нет... — выдохнула она, мотая головой. — Нет... — Да, — жестко, как приговор, отрезал Эммерих. — Мои люди перерезали ему горло и оставили гнить в придорожной канаве, как бродячую собаку. Я лично отдал приказ: "Свидетели не нужны". Он умер быстро, если это тебя утешит. Хотя, судя по тому, как они его отделали до этого... вряд ли это было безболезненно. Мир Адель рухнул. Звуки исчезли, превратившись в монотонный звон в ушах. Кровь отлила от лица, сделав его белым как полотно. — Ты врешь... — прошептала она одними губами, не веря. — Ты врешь... Он обещал... — Зачем мне врать побежденным? — он пожал плечами, поправляя манжеты, словно стряхивая пыль. — Мертв он. Мертвы и остальные. Пока ты спала под действием опиума, Гарнизон накрыл эту жалкую лачугу в лесу. Ханджи, Леви, этот мальчишка-титан, эта девка, жрущая картошку — все в цепях, в подвалах Митры, ждут трибунала и показательной казни за измену короне. Ты осталась одна, Адель. Совсем одна. Он отошел от неё к окну. Девушка сползла по стене вниз. Ноги отказались держать тело, из которого вынули душу. Она села на пол, обхватив плечи руками, превратившись в сломанную куклу. Жан мертв. Её Жан. Человек, который обещал ей море. Тепло той ночи, смех у костра, надежда, поцелуи под дождем — всё уничтожено одним словом этого человека. Эммерих начал ходить по комнате. Туда-сюда, цокая каблуками по паркету. Его энергия была пугающей, наэлектризованной. Он говорил быстро, размахивая руками, строя планы на её жизнь. — Я так долго ждал этого момента, Адель! Ты даже не представляешь! Эти годы без тебя были адом, унижением. Я строил планы, я искал, я платил идиотам... Но теперь ты здесь. Дома. Где тебе и место. Мы начнем всё сначала. Я великодушно прощу тебе этот маленький побег, этот бунт. Мы спишем это на подростковую дурь, стресс после травмы и пагубное влияние фанатиков. Общество поймет и простит. Он резко остановился перед большим напольным зеркалом в золотой раме, любуясь своим отражением, поправляя платок. — Завтра. Да, завтра вечером. Зачем тянуть? Я устрою бал. Грандиозный прием в честь твоего «чудесного спасения из лап похитителей». Приглашу всю знать, военных, министров. Я представлю тебя обществу как свою невесту. Объявим дату свадьбы немедленно, через неделю. Пусть все видят, что Линдхофы едины, что моя блудная птичка вернулась в гнездо. Ты наденешь то синее платье, оно тебе идет, подчеркивает глаза... Адель слушала его бред, и внутри неё, сквозь толстую корку льда и черного горя, начал пробиваться крошечный, раскаленный росток. Ненависть. Чистая, дистиллированная ненависть. Он говорит о нарядах, когда кровь Жана еще не высохла на его совести. Она медленно подняла голову. В её серых глазах, обычно таких живых, сейчас была страшная, мертвая пустота. — Бал? — переспросила она тихо. — Свадьба? — Именно! — Эммерих обернулся, сияя безумным энтузиазмом режиссера, ставящего пьесу. — Ты будешь королевой вечера. Все будут завидовать. Адель криво, страшно усмехнулась. Улыбка перекосила её лицо. Она с трудом, опираясь о стену, поднялась на ноги. — Ты можешь нарядить меня в шелка, Эммерих. Можешь увешать меня бриллиантами, как рождественскую елку. Можешь даже силой затащить меня к алтарю, накачав наркотиками. Но ты опоздал. Она сделала шаг к нему, шатаясь, но не отводя взгляда. Её голос стал тихим, ядовитым, как клыки змеи. Она знала, куда бить. Она знала его самое больное место — его патологическую гордыню, его одержимость чистотой рода и первенством во всем. — Ты так хотел получить нетронутый цветок, верно? Невинную, чистую невесту для продолжения своего «великого» рода? — она засмеялась, и смех этот был похож на карканье вороны, сухой и ломкий. — Так вот. Я уже не твоя. И никогда не буду твоей по-настоящему. Эммерих замер. Улыбка медленно сползла с его лица, сменяясь гримасой непонимания и брезгливости. — О чем ты говоришь? — О Жане, — она выплюнула это имя ему в лицо. С гордостью. С вызовом. Как знамя. — О той ночи в лесу. Он был первым, Эммерих. Он взял меня. Он трогал меня там, где ты только мечтал. Он слышал, как я кричу его имя, а не твое. И я отдалась ему сама. Слышишь? Сама! С любовью! Я хотела этого! Так что ты получишь только объедки. Использованный товар. Второсортную невесту, которая грела постель «простолюдину». Тишина в комнате стала звенящей, взрывоопасной. Лицо Эммериха исказилось, став уродливым от ярости, пошло красными пятнами. Он в одно мгновение преодолел расстояние между ними, схватил её за горло и с силой впечатал затылком в стену. Адель вскрикнула от боли, но продолжала смотреть ему в глаза с торжествующей, самоубийственной усмешкой. Она победила. Она уничтожила его мечту. — Дрянь... — прошипел он, брызгая слюной ей в лицо. — Подстилка солдатская! Грязная шлюха! Как ты посмела?! Я спас тебя из грязи, а ты валялась с ним?! Он занес руку для удара. Адель не зажмурилась. Она ждала удара. Пусть убьет. Так будет легче. Но удара не последовало. Эммерих замер. Его грудь тяжело вздымалась. В глазах бушевал огонь безумия, который медленно, страшно сменялся чем-то еще более жутким — холодным, расчетливым садизмом. Он улыбнулся. Он медленно опустил руку. Его пальцы на её горле разжались, превратившись в почти нежное, удушающее поглаживание. Он наклонился к её уху, касаясь губами мочки. Как змея. — Ты думаешь, это меня остановит? — прошептал он, и от этого шепота у Адель кровь застыла в жилах. — Думаешь, мне нужна твоя невинность? Мне нужна ты. Твое имя. Твоя кровь. Твоя матка. Его рука скользнула с шеи вниз, по шелку сорочки, на живот. Жестко. По-хозяйски. — Ничего страшного, моя дорогая. Жан мертв. А ты жива. И ты будешь рожать мне наследников. Много маленьких, светловолосых Линдхофов. Мы вычистим из тебя эту грязь... вычистим её, наполняя моей кровью. Снова. И. Снова. Каждую ночь. Пока ты не забудешь, кем была. Он резко отстранился, глядя на её побелевшее от ужаса лицо с мстительным удовлетворением. — Завтра бал, Адель. Выспись. Тебе понадобятся силы, чтобы улыбаться гостям и делать вид, что ты счастлива. И попробуй только пикнуть, попробуй только устроить сцену — я прикажу выкопать твоего Жана, отрубить ему голову и прислать тебе в красивой коробке в подарок на свадьбу. Он развернулся и вышел, чеканя шаг. Щелчок замка прозвучал как крышка гроба, захлопнувшаяся над заживо погребенным. Адель осталась стоять у стены. Его слова эхом бились в голове, разрушая рассудок. Безысходность накрыла её черной, удушливой волной. Она медленно сползла на пол, закрыла рот рукой, чтобы заглушить животный вой, рвущийся наружу, и зарыдала, раскачиваясь из стороны в сторону в своей золотой клетке. Она была одна. Совершенно одна в доме чудовища.

***

Поместье Линдхофов. Глубокая ночь. Тишина в огромном доме была не просто отсутствием звуков. Она была густой, ватной, почти осязаемой субстанцией, давящей на барабанные перепонки, как вода на глубине. Казалось, сам дом — этот каменный монстр с пустыми глазницами окон — затаил дыхание, наблюдая за своей пленницей и выжидая момент, чтобы окончательно её проглотить. Адель не спала. Сон был непозволительной роскошью, которую она больше не могла себе позволить. Каждый раз, когда она закрывала глаза, она видела лицо Жана, залитое кровью, и слышала его хриплое «Прости». Она сидела на полу у распахнутого настежь огромного платяного шкафа из красного дерева. Единственным источником света была полная, холодная луна, заливающая комнату призрачным, мертвенно-бледным сиянием, в котором знакомые предметы казались чужими и зловещими. Слезы высохли. Горе от потери Жана, еще час назад разрывавшее грудь на части, выгорело дотла, оставив после себя лишь холодную, злую, кристально чистую решимость. «Я не останусь здесь. Я не буду его куклой, которую можно сломать и переодеть. Лучше разбиться насмерть о камни мостовой, чем лечь с ним в одну постель». Её руки двигались с лихорадочной, механической быстротой. Шелковые простыни, тончайшие, как паутина, которые она сорвала с ненавистной кровати. Дорогие платья, расшитые бисером, которые Эммерих с такой любовью и садистской заботой приготовил для неё. Тяжелые бархатные портьеры винного цвета. Всё шло в ход. Она скручивала ткань в тугие, жесткие жгуты, не жалея ни шелка, ни пальцев. Ткань сопротивлялась, трещала по швам, но поддавалась её отчаянной силе. Адель связывала куски морскими узлами — теми самыми, сложными и надежными, которым её когда-то, в прошлой, такой далекой жизни, учил Армин у костра. «Правый над левым, петля, левый над правым... затянуть». Адель действовала тихо, как мышь, боящаяся разбудить сытого кота. Она ползком добралась до кровати, привязала один конец своего творения к массивной, резной ножке из мореного дуба, которая весила больше, чем она сама. Дернула со всей силы, упираясь ногой в каркас. Держит. Она на цыпочках подошла к окну. Тяжелая рама поддалась бесшумно — петли были смазаны идеально, в этом доме ничто не имело права скрипеть. Третий этаж. Высоко. Головокружительно высоко. Внизу зияла черная, жадная пасть сада. Там, во тьме, едва угадывались очертания идеально подстриженных кустов, похожих на застывших стражей, и жесткая каменная кладка дорожек. Но дальше, за острыми, хищными пиками кованого забора, был город. Был лес. Была призрачная свобода. Адель забралась на широкий мраморный подоконник. Ночной ветер ударил в лицо, мгновенно высушив липкую испарину на лбу. Он был холодным, резким, пахнущим влажной землей, осенью и дымом далеких печей. Воздух свободы. Она перекинула одну босую ногу через карниз, чувствуя холод камня ступней. Пальцы до боли сжали импровизированную веревку. Она посмотрела вниз, в бездну, и не почувствовала страха. Только желание исчезнуть, раствориться, перестать быть Адель-невестой. Щелк. Звук был тихим, металлическим. Но в гробовой тишине ночи он прозвучал как пушечный выстрел над ухом. Адель замерла, балансируя на узкой грани между спальней и падением. Сердце пропустило удар, споткнулось, провалилось в желудок и забилось где-то в горле, мешая дышать. Дверь открылась. Медленно. Неотвратимо. Эммерих стоял в дверном проеме. Он не спал. Он был одет лишь в белоснежную рубашку с расстегнутым воротом и строгий жилет. В руке держал тяжелый бронзовый подсвечник с одной-единственной горящей свечой. Пламя дрожало от сквозняка из окна, отбрасывая на его лицо пляшущие, зловещие тени, которые искажали его правильные черты. Глаза в этих тенях казались черными, бездонными провалами. Он не выглядел удивленным. Ни капли. Скорее... разочарованным. Скучающим. Так смотрят на непослушного, глупого ребенка, которого в сотый раз поймали за кражей конфет с полки. — Не спится? — спокойно, почти буднично спросил он, делая шаг в комнату. Его голос был мягким, обволакивающим, как бархат, скрывающий кинжал. — Я так и думал. Слишком тихо. Ты никогда не умела сидеть тихо, Адель. Даже в детстве ты всегда искала приключения на свою хорошенькую головку. Девушка вцепилась в оконную раму до побеления костяшек, до боли в ногтях. Веревка жгла ладонь. Она была открыта. Пути назад не было — только вниз. — Не подходи! — прошипела блондинка, и её голос эхом отразился от высоких потолков, заметавшись по комнате. — Сделай шаг — и я прыгну! Клянусь, я разожму пальцы, и ты получишь только труп на своем идеальном газоне! Эммерих остановился в центре комнаты. Он неторопливо, аккуратно поставил свечу на комод, рядом с вазой свежих цветов, поправляя фитиль. Огонек выровнялся, осветив его спокойное, почти доброжелательное лицо. Он скрестил руки на груди, опираясь бедром о комод. Никакой агрессии. Никаких попыток броситься и схватить её. На его губах заиграла легкая, снисходительная, почти ласковая улыбка. — Прыгай, — просто сказал он. Адель моргнула, сбитая с толку этой реакцией. Ветер трепал подол её тонкой ночной рубашки, но холод, сковавший её тело, шел не от ветра, а от этого человека. — Что?.. — Ты хочешь уйти? Пожалуйста. Он сделал широкий, галантный, приглашающий жест рукой в сторону распахнутого окна, словно швейцар, открывающий дверь дорогого отеля. — Я не держу тебя. Веревка выглядит крепкой, узлы надежные — сразу видно суровую школу Разведкорпуса. Ткань дорогая, выдержит. Ты спустишься, перелезешь через забор. Стража тебя не заметит — я как раз отдал приказ сменить караул на восточной стене, там сейчас «окно» в десять минут. Иди. Беги в свой лес, к волкам, медведям и призракам своих друзей. Он блефовал. Он должен был блефовать. Это была игра, очередная его изощренная манипуляция. Адель напряглась, каждая мышца в её теле звенела, как натянутая до предела струна. — В чем подвох, Линдхоф? — выплюнула она, глядя на него исподлобья. — Ты никогда ничего не отдаешь просто так. Ты торговец. — Никакого подвоха, дорогая. Просто... обмен, — он лениво поправил манжет рубашки, разглядывая свои безупречные ногти. — Честный рыночный обмен. Твоя драгоценная свобода в обмен на жизнь лорда и леди Фогель. Адель почувствовала, как земля — или подоконник — уходит из-под ног. Кровь отхлынула от лица, оставив его серым, мертвенным. — Ты врешь, — прошептала она, и голос её дрогнул. — Мой отец в безопасности, в родовом поместье за Стеной Роза, под охраной. Ты не посмеешь тронуть дворянина. Корона тебя уничтожит. — О, Адель... Моя наивная, милая Адель. Ты так плохо меня знаешь, — Эммерих покачал головой с притворным сожалением, и в его голосе зазвучали стальные, режущие нотки. Вся мягкость исчезла без следа. — Я нашел их три дня назад. Твой отец, старый благородный глупец, пытался связаться с оппозицией. Пытался найти выходы на Эрвина Смита, чтобы вытащить тебя из беды. Эрвин, полагаю, успел тебе рассказать в лазарете, что папочка на самом деле тебя любил? Что он не продавал тебя, а пытался спасти от брака со мной, поняв, кто я такой? Слова Эрвина вспыхнули в памяти огненной вспышкой, обжигая мозг. «Твой отец не продавал тебя. Он искал выход. Он был в отчаянии». Она посмотрела на Эммериха с настоящим, животным ужасом. — Они у меня, — продолжал он мягко, словно рассказывал добрую сказку на ночь. Он сделал шаг ближе, но остановился на безопасном расстоянии, чтобы не спугнуть. — В подвале одного очень надежного, звукоизолированного дома в Стохессе. И прямо сейчас, пока мы тут мило беседуем, к виску твоего отца приставлен заряженный пистолет. А к горлу твоей матери — остро наточенный нож. Мои люди верны мне, Адель. Они фанатики денег. Они ждут сигнала. Или его отсутствия. Он достал из кармана жилета золотые часы на цепочке, щелкнул крышкой. — Если к рассвету — а это через два часа — ты будешь в этой комнате, в своей теплой постели — они останутся живы. Я даже, возможно, позволю тебе написать им письмо. Но если твоя нога коснется травы в саду... если ты исчезнешь... Он сложил пальцы пистолетом и направил на неё, имитируя выстрел. — Пуф. И древний род Фогелей прервется окончательно. Ни могил, ни памяти. Только два безымянных тела в реке с камнями на шее. Адель судорожно, рвано вздохнула, хватая ртом воздух, как рыба на берегу. Ветер за окном вдруг показался не свежим, а ледяным, могильным. Он пробирал до костей, замораживая душу. — Ты блефуешь... — прошептала она, но в голосе была мольба, а не уверенность. — Ты не убьешь их. Тебе нужны связи отца в Совете. — Проверим? Эммерих улыбнулся шире. В его глазах, отражающих крошечное пламя свечи, не было ни капли сомнения. Только холодный, математический расчет игрока, у которого на руках все козыри, и который видит карты противника насквозь. — Давай, Адель. Сделай шаг. Прыгай. Узнаем, насколько сильно ты хочешь свободы. Готова ли ты купить её ценой перерезанного горла собственной матери? Ценой мозгов отца на стене подвала? Адель посмотрела вниз. Там, во тьме, лежал мир. Там шумели деревья, там, возможно, где-то еще скрывались остатки её отряда, если они выжили. Там была призрачная надежда. Она перевела взгляд на Эммериха. Он стоял расслабленно, уверенный в своей победе. Он даже не смотрел на окно, он смотрел только на неё, гипнотизируя взглядом удава. Внутри неё шла страшная, безмолвная борьба. Она могла бы рискнуть. Она могла бы сбежать, найти Эрвина, попытаться спасти родителей потом, поднять восстание... Но... Жан мертв. Леви схвачен. Она одна. У неё нет оружия, нет плана, нет сил, она едва стоит на ногах от слабости. Если Эммерих говорит правду — а он выглядел пугающе убедительным в своей жестокости, — своим прыжком она подпишет смертный приговор единственным родным людям, которые у неё остались. Отец, который, оказывается, пытался её спасти, рискуя всем. Мать, которая тайком гладила её по голове, когда думала, что дочь спит. Она не могла. Она просто не могла стать их убийцей. Чаша весов качнулась и с грохотом рухнула. Груз вины и ответственности раздавил остатки её бунтарского духа в пыль. Пальцы Адель разжались. Медленно, неохотно, словно прощаясь с жизнью. Импровизированная веревка из дорогого шелка и бархата выскользнула из рук и с мягким шелестом, похожим на вздох умирающего, упала на пол, повиснув вдоль стены бесполезной, жалкой тряпкой. Адель медленно, словно во сне или в бреду, перенесла ногу обратно в комнату. Она спустилась с подоконника на паркет. Ноги были ватными, тело — чужим, налитым свинцом. Девушка стояла перед ним, опустив голову. Плечи поникли. В этой позе больше не было вызова, не было гордости разведчика, не было ярости. Только бесконечная, черная усталость и пустота. Она просто устала бороться с ветряными мельницами, когда каждый её шаг приводил только к новым смертям. Эммерих не торжествовал громко. Он не смеялся злодейским смехом. Это было бы слишком вульгарно для аристократа. Он подошел к ней медленно, бесшумно ступая по мягкому ковру. Адель не отшатнулась. Ей было всё равно. Она могла бы ударить его, плюнуть в лицо, вцепиться в глотку зубами — но зачем? Это ничего не изменит. Клетка захлопнулась, и ключ повернули дважды, выбросив его в колодец. Он подошел вплотную. Тепло его тела ощущалось сквозь тонкую рубашку, но оно не грело — оно обжигало холодом. Он обнял её. Не страстно, не грубо, а бережно, почти по-отцовски, прижимая её голову к своей груди. Она стояла, уткнувшись носом в накрахмаленную ткань его рубашки, пахнущую лилией, безвольная, с руками, плетьми висящими вдоль тела. — Ну вот... — тихо, почти шепотом проговорил он ей в макушку, начиная медленно, ритмично покачивать её из стороны в сторону. Как плачущего ребенка. Как душевнобольного. — Вот и умница. Вот и хорошо. Разум победил. Девочка моя. Его широкая ладонь гладила её по спине, вверх-вниз, успокаивая мелкую дрожь, которая била её тело. — Тише, тише, моя радость. Всё закончилось. Больше не надо бежать. Больше не надо бояться, мерзнуть и прятаться по лесам. Папа и мама будут жить. И ты будешь жить. Мы будем счастливы, Адель. Ты просто очень устала. Тебе нужно отдохнуть. Адель закрыла глаза. По щеке, обжигая кожу, скатилась одна-единственная, тяжелая слеза. Его объятия были мягкими, но от этой «заботы» веяло абсолютным, липким ужасом, от которого хотелось кричать. Он укачивал её, свою сломленную игрушку, свою возвращенную собственность, и в этом нежном жесте было больше насилия, чем во всех битвах с титанами. — Я устала... — едва слышно, на грани слышимости выдохнула она, окончательно сдаваясь. Признавая поражение. — Я знаю, — проворковал он, целуя её в макушку, глубоко вдыхая запах её волос, уже начавший терять лесной дух. — Я позабочусь о тебе. Теперь ты дома. И отсюда ты больше никогда, никогда не уйдешь. Он легко, без усилий поднял её на руки, как ребенка, и понес к кровати, перешагивая через брошенную веревку — символ её неудавшейся свободы. Он уложил её, накрыл одеялом, подоткнув края, словно любящий муж. Адель лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, где в тенях прятались лепные ангелы. Она не двигалась. Внутри неё стало тихо и темно, как в могиле.